Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Теперь Лона все чаще присылала к нам своего мужа, Фуркерта. Он приносил нам продукты, теплое белье, а однажды даже принес для матери новую, с иголочки, военную шинель. “Это наверняка краденое”, – сказала мать, когда Фуркерт ушел. Она брезгливо подняла шинель двумя пальцами. “Мы должны отдать это Лоне обратно. Вещь, конечно, теплая, но оставлять ее нам нельзя”.

Я удивленно уставился на мать.

“Думаю, отдавать шинель обратно не нужно. Фуркерт может обидеться, и кто знает, как он себя тогда поведет”.

Фуркерт приходил к нам все чаще, даже тогда, когда Лона не просила его об этом. Очевидно, моя мать нравилась ему. Иногда он приносил целые чемоданы с какой-то дешевой одеждой. “Теперь ты можешь открыть здесь трикотажный магазин”, – ухмыляясь, говорил он матери. Его подарки пугали нас.

И вдруг он пропал. Может, Лона запретила ему приходить к нам? А может, он опять попал в тюрьму? В нашем садовом домике снова стало скучно. Чемоданы с одеждой Лона унесла, дав понять, что ее муж украл эти вещи.

Запасы топлива были у нас на исходе. В кладовке становилось все меньше угольных брикетов и дров. Мать сказала об этом Лоне, и та обещала, что хозяйка домика опять завезет нам топливо. Однако ничего нам так и не завезли. Топливо приходилось экономить. Мать проявляла чудеса изобретательности, стараясь сохранить в домике тепло.

Именно в это время мне пришла в голову мысль убежать. Я не хотел быть обузой (так мне казалось) для матери, но и она тоже не должна были стеснять меня. У меня был план. Я хотел обойти все еще оставшиеся в Берлине консульства. Но сначала нужно будет разузнать, нет ли там немецких представителей. Самое безопасное, думал я, обратиться к шведам. Швеция – нейтральная страна, участия в войне она не принимает, и там, кажется, почти нет антисемитов. “Почему?” – спросил однажды мой отец и сам на этот вопрос ответил: “Там слишком холодно для нас – ведь мы же восточные люди! И еврейская община там, наверное, крошечная”. Тогда все смеялись отцовской шутке.

Отец был замечательным рассказчиком. Каждую субботу у нас собирались друзья и родные, чтобы послушать его удивительные истории. У отца уже тогда были больные легкие, поэтому обычно он лежал в столовой на широком диване. Мать ставила на стол громадные блюда с картофелем и вареной говядиной, к которой она всегда подавала тертый хрен. После еды на стол ставилась настойка из изюма. Все набрасывались на еду как после недельного поста. Отец не ел вместе со всеми, но с удовольствием смотрел, как гости расправлялись с едой. Время от времени он рассказывал какой-нибудь анекдот или коротенькую историю. Когда же на столе появлялась настойка, наступала очередь основного повествования. Некоторые истории он рассказывал по нескольку раз, но каждый раз по-разному.

Одна из историй называлась “Анна и собака”. Насколько я помню, речь в ней шла о страхе, который испытывала мать при виде собак. Однажды, когда она с полными сумками возвращалась домой, ей навстречу откуда-то выскочил пудель. Сумки были тяжелые, быстро идти она не могла. Увидев пса, она от страха остановилась как вкопанная. Подбежав к матери, собака прыгнула на нее. Руки матери были заняты, и тогда в отчаянии она укусила собаку за нос. Собака, визжа, побежала обратно к своей хозяйке. Та сразу же заявила в полицию, и это обернулось для отца длительным судебным разбирательством. Речь шла о том, что еврейский укус носа арийской собаки приравнивается к серьезному преступлению. Отец смог помешать аресту матери только потому, что судья, который занимался этим делом, не выносил собак. Отец клятвенно пообещал судье отравить пуделя. О чем и уведомил хозяйку собаки, после чего та покинула Берлин и перебралась в Баварию, где, как ей стало известно, к собакам относятся намного лучше. “Шведскую историю” отец рассказывал много раз. Главной фигурой в ней был ассимилировавшийся еврей по имени Абрахам Эклунд, который на вопрос, почему его назвали этим библейским именем, ответил: “Один из моих предков был главным раввином у викингов”.

Итак, я решил – нужно идти в шведское консульство. К викингам. И однажды утром, когда мать ушла, чтобы встретиться с Лоной, я осуществил свое намерение. В кармане у меня всегда было немного денег – на всякий случай. Полистав телефонную книгу, я нашел нужный мне адрес. Шведское консульство находилось тогда в районе Вильмерсдорф недалеко от Траутенауштрассе. Я не помню, как добрался до консульства. Помню только, что очутился перед довольно высокими коваными воротами с вделанным в эти ворота электрическим звонком. Я нажал кнопку звонка. Из дома торопливо вышел какой-то человек в теплом пальто и на хорошем немецком языке попросил меня снять палец с кнопки. Он быстро провел меня в дом. Снаружи здание консульства выглядело довольно скромно, но внутри показалось мне очень просторным.

“И что же дальше?” – подумал я. Человек в пальто привел меня в хорошо обставленную теплую комнату. Прикрыв за собой дверь, он указал мне на кресло и затем снял пальто. Он был без пиджака, в одной верхней рубашке. “Тебе повезло, что не работает аварийная сигнализация”, – сказал он. – “Ты мог бы звонить и звонить, пока палец к кнопке не примерзнет!”

“А что произойдет, если аварийная сигнализация сработает?” – спросил я. В глубине моей души шевельнулся страх.

“Мы соединены с ближайшим полицейским участком. И после сигнала они уже через пару минут здесь. Вот тогда бы тебе и влетело!”

Замолчав, он посмотрел на меня. Я тоже молчал.

“Тебе холодно?” – через какое-то время спросил он.

“Немного”.

Он поднялся с кресла и вышел в дверь, расположенную позади его письменного стола. Я остался один. В комнате было тепло, я согрелся. Но пусть он думает, что мне холодно – это не повредит, а он отнесется ко мне с сочувствием. Но ведь он в любой момент может привести сюда полицию! Что мне тогда делать?

Прошло довольно много времени. Что-то здесь не так, подумал я. Он же меня совсем не знает – как же он оставил меня одного в своем кабинете? Ведь я могу что-нибудь украсть и убежать! Может, дом охраняется? Хотя я никого не заметил. Я хотел уже подняться и уйти, но тут дверь открылась, и в комнату вошел мой новый знакомый с большим подносом в руках. Он поставил поднос на столик возле дивана и сказал, что сегодня тоже еще не ел. Подойдя к открытой двери, он сказал кому-то несколько слов, очевидно, по-шведски, и закрыл дверь снова.

“Давай, начинай”, – пригласил он и сел на диван. – “Ты же хочешь есть, поэтому и пришел сюда, не так ли?”

Я поглядел на поднос. На нем стояли тарелки с какой-то красной колбасой, разными сортами сыра, джем, масло и корзинка с хлебом.

“Ну, ешь же”, – подбодрил он меня. – “Не бойся, это не ядовито”.

“А почему колбаса такая красная?” – спросил я.

Он рассмеялся. “Чтобы свежее выглядела”.

Вдруг дверь снова открылась, и какой-то человек внес в комнату еще один поднос, на котором стояли чашки и большой чайник. Человек молча поставил поднос на столик и вышел.

“Чай?” – спросил мой новый знакомый и, не дожидаясь моего согласия, наполнил мою чашку.

Я начал есть.

“У нас часто бывают немецкие дети, которые соскучились по настоящему завтраку. Особенно после бомбардировок. Но сначала они, конечно, должны записаться. Бездомные вроде тебя обычно к нам не приходят”.

“Вы только что говорили по-шведски?”

“Да, я же швед!”

“Откуда вы так хорошо знаете немецкий?”

“Я учил немецкий в школе. А сотрудники посольства получают специальное образование и обязаны учить язык. И кроме того, моя мать – немка. Правда, она отказалась от немецкого гражданства и приняла шведское”. “Почему?”

“Так она захотела. Ради порядка. Хотя мой отец не возражал, если бы она осталась гражданкой Германии”.

Мое любопытство, по-видимому, развлекало его.

“А почему она не захотела сохранить гражданство?” – повторил я.

“Я тебе уже сказал – ради порядка”.

“Ради порядка не обязательно становиться шведкой”.

Страх все больше овладевал мною. Я хотел только одного – уйти отсюда. Меня не покидало ощущение, что в любую минуту здесь может появиться полиция.

“Почему это тебя так интересует? Ешь, сколько захочешь, пей свой чай, а потом можешь уходить. А если ты думаешь, что я или моя мать имеют что-то против Германии, ты ошибаешься. Нам Германия нравится, она прекрасна”.

“Прекрасна? С непрерывными бомбежками? С улицами в развалинах?”

“Довоенную Германию мы тоже знали”.

Он испытующе посмотрел на меня.

Неожиданно для самого себя я решил рискнуть и рассказать ему все. “Я пришел сюда не ради еды. Я пришел просить у вас защиты и помощи. Моя мама не может больше таскать за собой”.

Он смотрел на меня. Лицо его оставалось бесстрастным, но глаза были печальны.

“Кто твоя мать?” – спокойно спросил он.

“Моя мама еврейка”, – ответил я.

“Значит, ты еврей? Или твой отец немец?”

“Моего отца почти убили в Заксенхаузене”.

“Почти?”

“Он умер в еврейской больнице на Иранишенштрассе. Незадолго до смерти моя мама забрала его из концентрационного лагеря уже смертельно больным”. “Твоя мать, наверное, очень хорошая женщина”.

“Да, конечно”.

“Я бы с удовольствием познакомился с ней”.

“Это невозможно. Она не знает, что я здесь”.

“Ну и дела!”

“Мы живем в садовом домике. Там очень холодно, и мы ужасно мерзнем. И еды у нас тоже маловато. Думаю, без меня ей, может, легче будет продержаться”. “Наверняка нет!”

Он спокойно смотрел на меня. По его лицу было невозможно понять, о чем он думал.

“Ты хоть раз задумывался над тем, как беспокоятся матери о своих детях? А если то, что ты рассказал, – правда, представляешь, как она боится за тебя?”

“Она наверняка рада, что я ушел”, – врал я. – “Думаю, что нам будет легче пробиться в одиночку. Сюда она никогда бы не решилась прийти”.

“Съешь еще что-нибудь! И знаешь, что я думаю? Ни одному твоему слову я не верю. Сказки ты хорошо умеешь рассказывать”. “Вы считаете, что я вас обманываю? Что я все придумал?”

“Сколько тебе лет?”

“Двенадцать”.

“Для твоего возраста ты очень хитер”.

“Я бы себе тоже не поверил”, – ухмыльнулся я.

“Идем со мной”.

Он встал и взял меня за руку. Я попытался сопротивляться, но он потащил меня с собой. Мы вышли в дверь позади его письменного стола и пошли по довольно длинному коридору. Наконец мы остановились перед полуоткрытой дверью. Это был туалет. Он втолкнул меня туда и закрыл за собой дверь.

“Ты, конечно, хочешь писать?” – спросил он.

“Нет, не хочу”.

“Но тебе нужно пописать. А ну, снимай штаны!”

“А вам не нужно писать?” – ухмыльнулся я.

“Сейчас ты у меня получишь!”

Я почувствовал – он очень рассердился. Я спустил штаны. Он коротко взглянул и велел мне снова натянуть штаны. Потом мы вернулись в его кабинет. Он велел мне подождать и вышел куда-то. К моему собственному удивлению, это совершенно не испугало меня. Все происходящее даже начинало нравиться мне. Мне было интересно – что он теперь предпримет. Кушетка, на которой я сидел, была очень удобной. Я лег и вытянул ноги. “Посмотрим, что теперь будет. Или здесь появятся полицейские, или он приведет с собой двух викингов, которые переправят меня через границу”.

Незаметно для себя я заснул и проспал, должно быть, довольно долго. Когда он разбудил меня, я вскочил, как ужаленный. Он закрыл мне рот рукой и попытался успокоить.

“Нам надо серьезно поговорить”, – сказал он и сел рядом со мной на кушетку. – “Ты, конечно, понимаешь, почему в туалете я заставил тебя спустить штаны. Поверь, мне самому было очень неприятно. Но ты, наверное, и сам догадываешься, с какими уловками нам приходится сейчас сталкиваться. Хорошо, я готов тебе поверить. Но в этом случае возникают две проблемы. Во-первых, я не посол, а всего лишь атташе, секретарь посольства. Это означает, что у меня нет никаких полномочий и сам я ничего не решаю. Без ведома посла я не имею права что-либо предпринимать и тем более обещать что-то. В Германии посла сейчас нет, он будет только к концу недели. Посол – единственный человек, который смог бы – предположительно смог бы – найти какой-то выход. Но я хочу тебе сказать: не жди, что он может переправить тебя через границу в Швецию. Он не имеет на это права, а на незаконные действия никто из нас, сотрудников посольства, не пойдет. Вторая проблема: твоя мать. Даже если бы мы могли что-то для тебя сделать, при всех обстоятельствах нам необходимо согласие твоей матери. Я предлагаю тебе вернуться к матери и посоветоваться с ней. После этого ты можешь снова связаться с нами. Может быть, к этому времени мы что-нибудь придумаем”.

“Как?” – спросил я.

“Что “как”?”

“Как я могу снова связаться с вами?”

Я чувствовал себя совершенно разбитым. У меня не было сил подняться. Мне было ужасно стыдно, и хотел я только одного: уйти отсюда. Но я продолжал говорить.

“Вы же сами сказали, что мне здорово повезло, раз удалось попасть сюда. А если хотите отделаться от меня, скажите об этом прямо”.

Он пропустил мое заявление мимо ушей. “Я дам тебе номер телефона. Позвони мне на следующей неделе. Если трубку снимет кто-то другой, не говори ничего. Вообще ничего. Ты можешь разговаривать только со мной. Как я тебя узнаю?”

“Я не могу назвать вам своей настоящей фамилии. Сейчас моя фамилия Гемберг”.

“Мне совсем необязательно знать, как твоя настоящая фамилия”, – перебил он меня. И добавил, посмотрев мне в лицо: “Более того. Позвонив по телефону, ты должен к своей фамилии добавить что-нибудь. Например, химчистка Гемберг или что-то в этом роде”.

“Химчистка Гемберг, Нойкельн”, – съязвил я. Он засмеялся.

“Нойкельн” можешь не добавлять. И пожалуйста, отнесись абсолютно серьезно к тому, о чем мы с тобой договорились. Еще одно. В посольстве никто не знает, что мы знакомы. Это я говорю в моих собственных интересах, потому что не уверен, одобрит ли здесь кто-нибудь мои действия. А о самом после говорить вообще не нужно”.

Он написал на листке номер телефона и поспешно выставил меня за дверь.

“В чем-то он похож на нашего “чокнутого эсэсовца”, – подумал я, снова оказавшись по другую сторону кованых ворот. Бережно сложив листок с телефонным номером, я спрятал его в своем ботинке.

Затем я отправился обратно в Нойкельн. Назад, в промерзший садовый домик, к матери – она, наверное, еле жива от страха. Этот швед прав. Занятый собственными переживаниями, я совсем забыл о матери. Мне стало совестно. Однако когда я подошел к домику, то увидел, что мать еще не вернулась. Ключ все еще лежал в условленном месте. Я отпер дверь. Огонь в печурке погас, в домике было холодно и сыро. “Если мне сейчас удастся разжечь огонь и согреть комнату, у мамы, наверное, и настроение улучшится”, – подумал я.

Я еще никогда не растапливал печь, но мне сразу удалось это сделать. Случайно ли так получилось, или дрова были сухими, – не знаю. Через какое-то время я подбросил в печку пару угольных брикетов. Комната быстро согрелась.

Наконец вернулась мать, нагруженная тяжелыми сумками, и без сил повалилась на кровать. Она, кажется, даже не заметила, как тепло в домике.

“Долго меня не было?” – спросила она. – “Что ты делал все это время? Надеюсь, ты не очень беспокоился?”

Я молча стоял перед лежащей на кровати матерью. Когда же она, наконец, почувствует, как у нас тепло?

“Знаешь, где я была?” – продолжала она.– “Я была у Хотце в Каульсдорфе. Жены его не было, но я познакомилась с его свояченицей. Дом у Хотце небольшой, но с большим садом. Нас туда отвез его друг, господин Радни У Радни – птицеферма недалеко от Кепеника, патруль его почти никогда не проверяет. Это было очень приятно. Посмотри, что я принесла!”

Она вскочила с кровати и с торжеством показала мне содержимое сумок. “Видишь, цыпленок! Как давно я не ела курятины!”

Мать была вне себя от радости. Один за другим она вытаскивала из сумок продукты: масло, буханку хлеба, сельдерей и кольраби.

“Овощи дал Хотце”, – говорила она. – “У него большой огород. Он дал мне еще морковь, она такая полезная, особенно для глаз и зубов. В твоем возрасте нужно есть побольше овощей. Ничего, ты еще наверстаешь упущенное. Хотце говорит, – весь этот ужас скоро закончится”.

Такой счастливой я не видел мать уже очень давно. Она то и дело взвешивала в руке тушку цыпленка и восхищенно повторяла: “Смотри, какой откормленный!” Матери хотелось, чтобы я тоже разделил ее радость. Мы разложили все принесенное на кровати.

“Сегодня вечером мы устроим пир! Наедимся до отвала!” Теперь, наконец, она увидела, что в печке пылает огонь. “Ты затопил печку!” – воскликнула она и порывисто обняла меня”. – “Потрясающе! Ты просто гений. Мой сын гений!”

Она бросилась вместе со мной на кровать, прямо на всю эту снедь. “Мама!” – закричал я. – “Осторожно, масло!”

“Мама, осторожно, масло!” – смеясь, передразнила меня она.

На нее напал приступ безудержного хохота. От смеха она закашлялась. Я хлопал ее по спине, чтобы она перестала.

“Мама, осторожно, масло!” – задыхаясь от смеха, повторила она. – “Сегодня вечером в меню – мама, масло и цыпленок”.

Мне было совсем не до смеха. Я был рад, что мать не заметила моего состояния.

На следующей неделе я позвонил в шведское посольство. Атташе сразу снял трубку. Он сказал, что я должен оставаться там, где нахожусь в данный момент. Он сам придет ко мне.

Теперь я не помню, почему мы встретились с ним у станции метро Янновицбрюкке. Он вышел из метро и сразу, не поздоровавшись, потянул меня прочь от входа. Мать опять ушла куда-то “за добычей”, и у меня было много времени.

“Где твоя мама?” – неприветливо спросил он.

Я рассказал ему, что она уже три дня как исчезла, и я не знаю, где ее искать. Кроме того, у меня закончились топливо и продукты, но не могу же я без конца бегать по городу! От этой беготни я страшно устаю, а пользоваться городским транспортом не могу – опасно.

Как и в первый раз, он опять сказал, что не верит ни одному моему слову. Тогда я попросил его пойти вместе со мной в поселок огородников, чтобы он сам мог убедиться в том, что я говорю чистую правду. Про себя я молился, чтобы мать к этому времени еще не вернулась Было бы лучше всего, если она вернется ближе к вечеру.

К моей просьбе атташе отнесся очень серьезно. Какое-то время он с недовольным видом шел со мной пешком. Однако ему это скоро надоело.

“Давай рискнем, поедем на метро. Куда нам ехать?”

“До Германплац. А оттуда – минут десять пешком”.

Нам повезло. Увидев наш домик, он вначале не хотел входить туда. Я открыл дверь и вошел внутрь. Помедлив, он последовал за мной, быстро огляделся по сторонам и снова взял меня за руку.

“Идем”, – сказал он. – “Закрой дверь и идем отсюда”.

“Сейчас здесь безопаснее, чем где-нибудь в другом месте. Осталось еще немного дров, и я могу затопить печку, если вам холодно. В это время года здесь никто не бывает. Нас никто не услышит”, – продолжал я свою игру.

“Идем отсюда” – повторил атташе.

Я заметил – он боится. Он боится оставаться здесь, и с каждой минутой боится все больше.

“Мы отправимся на станцию “Штеттинский вокзал”. Хорошо бы тебе переодеться. У тебя здесь есть другая одежда?”

Я отрицательно покачал головой.

“Ни другой шапки, ни другого шарфа, ни других ботинок?”

“Нет. Только то, что на мне надето”.

“Ну ладно. Идем”.

Он буквально вытащил меня из домика. Я закрыл дверь и положил ключ в условленное место.

“Это для мамы. Может быть, она еще вернется сюда”.

Он был просто в панике, да и я сам себе в этот момент казался таким жалким, ничтожным. По дороге к вокзалу он сказал, что никаких возможностей переправить меня в Швецию нет. Это нежелательно для обеих сторон, Обе страны – и Германия, и Швеция – уже приняли все меры, чтобы предотвратить подобные случаи. А теперь он хочет представить меня сестре из шведского Красного Креста, которая держит связь с немецким Красным Крестом и национал-социалистическим женским объединением. Подобные связи нужно поддерживать для того, чтобы облегчить положение людей, которые в этом нуждаются. Во всяком случае, эта сестра, наверное, знает путь, чтобы вывезти меня из опасной зоны.

Его начальник, шведский консул, ничего не обо мне не знает. Атташе не хочет впутывать своего шефа в эту историю. Да, он хотел мне помочь, но это было только его собственной инициативой, и поэтому я никогда и ни при каких обстоятельствах не должен ссылаться на содействие консульства.

После дневного воздушного налета (этот налет мы переждали в одном из городских бомбоубежищ, причем атташе выдал меня за своего приехавшего из Швеции родственника и, видимо, произвел на всех впечатление, предъявив свой дипломатический паспорт) мы, наконец, добрались до Штеттинского вокзала.

Некоторое время нам пришлось подождать. Затем к нам подошла какая-то женщина и спросила его, не он ли – господин из шведского посольства. Атташе кивнул и тихо заговорил с ней по-шведски.

Во время этой беседы женщина все чаще поглядывала в мою сторону. На ее лице появилось испуганное выражение. Затем атташе поднялся, быстро попрощался со мной и исчез. Больше я его никогда не видел.

“У тебя не слишком-то арийская внешность”, – прошептала женщина.

Она присела рядом со мной.

“Ты чистокровный еврей?”

Ее вопрос рассмешил меня.

“Все ясно. Значит, чистокровный”, – тихо сказала она.

Она говорила с сильным акцентом. Несколько раз, не поняв ее, я вынужден был переспрашивать.

“Сейчас я передам тебя моей подруге. Она будет знать, кто ты. Я и не ожидала, что ты такой смуглый”.

“Меня часто принимают за итальянца”.

“Хорошо. Но каким образом итальянский мальчик очутился в Берлине у Штеттинского вокзала? Да, непростая ситуация”, – сказала она.

Я улыбнулся, и она улыбнулась мне в ответ.

“На всякий случай: твой отец воюет на восточном фронте, а твоя мать погибла во время бомбежки. Такая легенда тебя устраивает?”

“Только при необходимости”, – прошептал я.

“Не беспокойся. Моя подруга сама расскажет о тебе. Но ты это тоже должен знать”. Взяв меня за руку, она вместе со мной вышла из комнаты.

Это была высокая, костлявая женщина с тяжелой челюстью и волосами соломенного цвета. Ее солидный вид внушал уважение. Но ее низкий голос звучал мягко, нежно и доверительно.

На вокзале царил невероятный хаос. Часть вокзала при последнем налете была разрушена, некоторые платформы были разворочены, завалены грудами битого кирпича и мусора.

“Сейчас я познакомлю тебя с одной сестрой из женского НС-объединения. Ты знаешь, что означают эти буквы?”

“Я знаю, что эти сестры делают, а НС – это, наверное, что-то связанное с нацистами”.

“Замолчи!” Она страшно рассердилась, и ее акцент стал еще более заметным.

“Никогда так не говори, а то все узнают, кто ты. Ты ведь уже достаточно большой, чтобы это понимать”.

Женщина взяла меня за плечи и встряхнула. Она внезапно преобразилась, выражение лица стало суровым. Даже голос стал каким-то жестким.

“Ты согласен со мной?”

Я кивнул.

“Если ты не можешь владеть собой, то в таком случае я не хочу тебя с ней знакомить. Ты понимаешь меня?”

“Понимаю”, – быстро сказал я.

“Обещаешь мне, что будешь говорить только то, чему я тебя учила? Иначе всем нам крышка, а мою подругу сразу расстреляют”.

Я согласно кивнул, но про себя подумал: “Ну уж это, конечно, явное преувеличение”.

“Моя подруга очень хорошая женщина, а состоит она в национал-социалистической попечительской организации только потому, что хочет помогать другим людям. Всем без исключения, понимаешь?”

“Понимаю”, – ответил я”.

“Ну хорошо, тогда идем”.

На мгновение остановившись, она еще раз внимательно посмотрела на меня. “Ты и в самом деле выглядишь как-то слишком… по-южному”.

“Что, слишком на еврея похож?” – тихо спросил я.

Она снова посмотрела на меня долгим взглядом. “Да нет, пожалуй, больше на итальянца”, – засмеялась она и потянула меня за собой.

На вокзале царил ужасный шум. Люди стояли на путях и пытались поднять свой багаж на уцелевшую платформу. В самой середине рабочие расчищали завалы. К вокзалу медленно подходили поезда и, пуская пар, ждали, когда можно будет снова подъехать к платформе. Казалось, будто весь Берлин собрался уезжать.

“И убитые есть?” – спросил я.

“Очень много”, – ответила шведка. – “Бомба попала в состав, в котором ехали военные. В самую середину. Вагоны первого класса, и такие чистые! Там было много солдат-эсэсовцев. Они все направлялись на восточный фронт”.

Женщина посмотрела на меня, как будто хотела увидеть, как я отнесся к ее рассказу. Я сделал непроницаемое лицо.

“Тебя это очень огорчает, правда ведь?”

“Очень!” – ответил я. Она сочувственно улыбнулась.

Мы остановились перед небольшим, наспех сколоченным деревянным бараком, на котором красной краской был нарисован крест. Не постучав, шведка открыла входную дверь.

Сначала я увидел детей. Несколько детей сидело на стоявших вдоль стен деревянных скамейках. Остальные стояли, тесно сгрудившись. Некоторые были ранены. Маленькая девочка с забинтованной головой вызывающе посмотрела на меня.

“Какая у тебя красивая шапка”, – сказала шведка и погладила девочку по щеке.

“Это повязка”, – спокойно ответила малышка, не спуская с меня глаз. – “Меня тяжело ранило. Я только-только попрощалась с моим папой, и вдруг как хлопнет! Папу, наверное, убило”.

Она проговорила это с какой-то гордостью. Глаза ее оставались совершенно сухими.

Я молчал.

“Сколько тебе лет?” – спросила меня девочка.

“Двенадцать”, – послушно ответил я.

“Тогда тебе надо подождать. Моему папе было двадцать восемь”.

Моя шведка осторожно, но энергично пробиралась сквозь толпу детей, таща меня за собой. У торцевой стены стоял грубо сколоченный деревянный стол и два стула – один перед столом, другой позади него. За столом сидела высокая, полная женщина с темными, собранными в строгий пучок волосами. Лицо у нее было очень усталое, но приветливое. Она взглянула на нас с таким видом, как будто ждала нас уже давно.

“А вот и вы”, – сказала она, поднявшись нам навстречу.

Она поздоровалась с моей шведкой за руку и предложила ей сесть, указав жестом на второй свободный стул. “Сейчас я запишу данные этого молодого человека, а потом включу вас в список”.

Ну и великанша! Она показалась мне гораздо выше шведки. У нее был приятный акцент.

“Она австрийка”, – подумал я.

Ее голос был похож на голос актрисы в фильме, который мы с матерью смотрели во время поисков нашего первого убежища.

Женщина записала сведения обо мне – “Макс Гемберг, проживал в районе Шарлоттенбург, остался без жилья в результате бомбежки, мать не найдена, отец на восточном фронте”. Откуда-то из-под стола она достала серое одеяло и сунула его мне в руки. “Это государственная собственность”, – сказала она. – “Отдашь обратно, когда тебе больше не будет нужно”. Потом снова повернулась к шведке. “Через полчаса, если Господь Бог и американцы это допустят, отсюда отходит поезд на Уккермарк. В этом поезде наша организация отправляет туда детей, чьи родители пропали без вести, погибли или не найдены. Детей привезут в район Страсбург-Уккермарк, в бывший учебный центр “гитлерюгенда”. Самое главное – это место не бомбят. Во всяком случае, пока не бомбят. Но в любой день лагерь может потребоваться вермахту, и тогда будем думать дальше”.

Она разговаривала с нами и одновременно непрерывно что-то писала. Внезапно она подняла глаза от своих записей и улыбнулась мне: “Я буду сопровождать поезд, поэтому во время пути мы будем часто видеться. А в Уккермарке я устрою так, чтобы ты жил рядом со мной”.

“Как зовут твоего отца?” – не глядя на меня, неожиданно спросила она. Я не был готов к такому вопросу и ответил: “Якоб”.

“Как зовут твоего отца? Хельмут, Франц, Отто?”

“Адольф”, – сказал я.

Она посмотрела на меня. “Адольф”, – повторила она и записала в своей тетради. – “Адольф Гемберг. Красиво звучит. Советую тебе держаться увереннее – даже чуть-чуть нахальства тоже не помешает”.

Она наклонилась вперед. “А насчет Якоба – этой промашки ты больше не допускай, понял?”

“Я не понял вопроса”, – прошептал я.

“К подобному вопросу ты должен быть готов всегда, его могут задать тебе снова. Если ты ответишь, как в первый раз, сам знаешь, где можешь оказаться”.

“Как зовут твою мать?” Она испытующе посмотрела на меня.

“Роза”.

“Ну что ж, поверим”, – проворчала она, записывая. – “Тебе только одиннадцать лет, понял?”

“Да”.

“Для твоего возраста ты не такой уж высокий. А братья и сестры у тебя есть?”

“Я единственный ребенок”.

“Где твой отец?”

“На восточном фронте”.

“Где именно на восточном фронте? Ты ведь должен знать, на каком участке фронта воюет твой отец!”

“У нас уже давно не было от него никаких известий. Последнее письмо было с севера, кажется, где-то возле Ладожского озера”.

“Какой чин имеет твой отец?”

“Унтер-офицер”, – ответил я без запинки.

Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

“Когда ты в последний раз видел свою мать?” Ее голос становился все громче.

“Последние недели мы жили в Нойкельне, в садовом домике. Она ушла за покупками, и как раз в это время началась воздушная тревога. Обратно она не вернулась”.

“А где же был ты во время воздушной тревоги?”

“Я спрятался в траншее недалеко от нашего домика”.

“И ты потом не искал мать?” Теперь она почти кричала. В комнате, наоборот, стало тише – к нашей беседе начали прислушиваться.

“Я обошел все магазины в нашей округе, которые были еще открыты. Ее никто не видел”.

Я подумал о матери – она, наверное, теперь в ужасном состоянии. Может, забыв всякую осторожность, она уже начала искать меня? Только теперь до меня дошло, что я натворил, убежав из дома. И я заплакал. Я плакал все громче, все безутешнее. Если бы только я смог вернуться обратно! Кажется, все бы отдал, лишь бы удрать отсюда.

“Ну-ну, не плачь. Меня зовут сестра Эрна. Эрна Нихоф”.

Через стол она протянула ко мне руку, но я цеплялся за мою шведку из Красного Креста.

“Я хочу домой”, – всхлипывал я. – “Может быть, моя мама все-таки вернулась”.

“Сколько времени ты оставался один в домике?”

“Два дня”.

“Два дня? К сожалению, за это время с ней могло что-то случиться. Но сразу воображать себе самое худшее все же не нужно. Может быть, она лежит в больнице. Мы постараемся разузнать что-нибудь о твоей маме”.

Она встала из-за стола. “Попрощайся со своей приятельницей и поблагодари ее за все”.

“Знаешь, ты очень хорошо справился со всем!” Она снова внимательно посмотрела на меня.

Я подал шведке руку. У меня было ощущение, что теперь я окончательно отрезан от остального мира.

“А теперь сядь на скамейку и подожди, пока я закончу свою работу. Мне нужно оформить других детей”.

Мы сидели в тесном и душном вагоне. Наш поезд ехал очень медленно, иногда останавливаясь. Приходилось ждать, пока проезжал встречный поезд и можно было ехать дальше.

Маленькая девочка, дочь погибшего при бомбежке эсэсовца, сидела рядом со мной. Мысли мои были далеко – я очень беспокоился о матери и думал лишь о том, как бы поскорей к ней вернуться.