Текст книги "Не все были убийцами"

Автор книги: Михаэль Деген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Зрелище было захватывающее. В утренних сумерках все казалось призрачным, каким-то нереальным. Один за другим мимо нас проезжали танки. Их люки были приоткрыты. Из люков выглядывали головы в странных шлемах. У многих танков крышки люков были откинуты назад, и на них, развалясь на пышных перинах, лежали солдаты в формах защитного цвета.

“Они стащили эти перины в пустующих домах”, – прошептала Мартхен и тихо засмеялась. – “Наверное, они так быстро гнались за нашими, что очень устали и теперь отдыхают”.

А танки все шли и шли. Казалось, им не будет конца. Затаив дыхание, мы стояли и смотрели на эту бесконечную колонну. Вдруг мы увидели фрау Риттер, нашу соседку из дома напротив. Она тоже стояла возле своего забора. “Откуда у русских столько целых танков?” – стараясь перекричать рев моторов, спросила она. – “Нам же все время говорили – русские за два последних месяца совершенно выдохлись, у них почти не осталось военной техники”.

“Потише, пожалуйста!” – прикрикнула на соседку мать. Сияющими глазами она смотрела на проходящие мимо танки. “Мы выдержали! Все уже позади!” – обернулась она к Мартхен.

Она схватила меня в охапку и прижала к себе. И откуда у нее взялось столько сил? Отпустив меня, она порывисто обняла Мартхен. Мне даже показалось – мать хочет танцевать с ней. Потом мать громко запела что-то. Один из солдат высунулся из башни танка и повернулся в ее сторону. Он что-то прокричал матери, та засмеялась. Я никогда не слышал, чтобы она так смеялась – каким-то особенным, горловым смехом.

Поведение матери, по-видимому, испугало Мартхен. Она непроизвольно отодвинулась в сторону.

“Ты поняла, что сказал солдат?” – попыталась она отвлечь мать.

“Да”. Мать перевела дух и опять засмеялась. “Он сказал пошлость. Но это была самая лучшая пошлость, которую я когда-либо слышала”.

Она все еще обнимала Мартхен. “Теперь мы начнем жить, Мартхен. Теперь мы заживем. Мы станем обычными, нормальными людьми. Совсем как остальные”. От волнения ее пошатывало. Мне даже стало страшно – она показалась мне слегка спятившей.

Мартхен крепко держала мать. “Откуда ты знаешь русский?” – спокойным голосом спросила она.

Мать взглянула на Мартхен и так же спокойно ответила: “Я долгое время училась в Праге. И жила в интернате. Там преподавали русский язык. Это был обязательный предмет”.

Тем временем стало совсем светло. Мимо нас нескончаемой вереницей с грохотом шли и шли русские танки. Мы смотрели на них, не отрываясь.

“А где ты так хорошо немецкий выучила?” – спросила Мартхен.

“Дома мы говорили по-немецки, по-польски и на идиш. Я ведь родилась в Австро-Венгрии. Мой отец был офицером австрийской армии и погиб во время первой мировой войны”.

“Хорошо, хорошо”. Мартхен втащила мать в дом и закрыла за собой дверь. Обе, казалось, совершенно забыли обо мне.

Я стоял у садовой калитки и глядел на русских солдат, на их гимнастерки, на их небритые лица, на украденные перины, на которых спали эти уставшие люди.

“Русские совсем непохожи на выигравших войну”, – подумал я.

А может, это и не русские вовсе, а замаскированные эсэсовцы? Все происходящее было для меня совершенно невероятным. Мать сказала – теперь мы сможем жить “как нормальные люди”. А что это такое – “жить как нормальные люди”? Я просто не мог представить себе, как можно жить, не прячась, не скрываясь. Это стало для меня “нормальной” жизнью. Но может быть, когда-нибудь все и изменится.

Я не мог отвести взгляд от проходящих мимо танков и терпеливо ждал, пока последняя машина не скрылась из виду. Неужели именно с этими танками Рольф думал справиться с помощью своего ручного гранатомета? Я медленно направился к дому. Мартхен с матерью сидели в гостиной. Мартхен крутила ручки радиоприемника. На столе стояла бутылка яичного ликера.

“Посиди с нами”, – сказала Мартхен. – “Я думаю, тебе тоже можно немного выпить. Сегодня мы празднуем наше второе рождение”.

“Родиться заново может только тот, кто перед этим умер”.

“Правильно!” – воскликнула мать и залпом выпила еще одну рюмку. – “Мы

и были мертвыми”.

Мартхен тихонько выругалась – она никак не могла поймать БиБиСи.

“Зачем тебе это нужно?” – спросила мать. – “Англичане наверняка скажут то, что мы уже знаем – русские уже в Берлине. Оставь в покое радиоприемник!”

Обе женщины пили, пока не опустела бутылка. Я охотно выпил бы еще рюмочку – сладкий ликер мне понравился.

“Мне нужно предупредить Рольфа. Я знаю его – он способен стрелять по этим русским громадинам из своего ручного гранатомета. Это безумие!”

“Ты не сможешь его предупредить”, – возразила Мартхен. – “Для этого ты должен перейти через русские рубежи. А об этом даже думать нельзя!”

Внезапно в дверь громко постучали. (Мы совсем не слышали, как кто-то вошел в сад и подошел к дому). Мужской голос прокричал что-то по-русски. Потом в дверь забарабанили чем-то тяжелым.

“Нужно открыть дверь, Мартхен. Они кричат: “Открывай!”

“Ты пойдешь со мной?” – спросила Мартхен.

Мать встала из-за стола. Я тоже хотел подойти к двери.

“А ты останься здесь!” – сказала мать.

Обе женщины вышли в прихожую, закрыв за собой дверь. Подойдя к закрытой двери, я прислушался, пытаясь понять, что происходит в прихожей. Я услышал, как открылась наружная дверь. После этого события стали развиваться стремительно. Русские оттеснили обеих женщин от входной двери. Мать протестующее сказала что-то по-русски. Однако ее протесты были бесполезны. Дверь в гостиную с шумом распахнулась. Я отлетел в сторону и чуть не ударился головой о край стола. Двое русских втащили в комнату Мартхен и мою мать. Один из русских поднял автомат и прицелился в Мартхен. Подскочив к нему, мать отвела автомат в сторону. Она что-то прокричала солдату по-русски, указывая на Мартхен. Солдат в нерешительности обернулся к двери. В комнату вошел еще один русский в офицерской форме. Они о чем-то тихо заговорили друг с другом. Потом те двое, которые появились первыми, быстро подошли ко мне и к Мартхен и стали тащить нас из комнаты.

Мартхен не сопротивлялась, но я кричал так, как будто меня резали. Я даже попытался ударить одного солдата кулаком в живот, но он завернул мне руки за спину. Мне было очень больно.

“И это наши освободители?” – закричал я, обращаясь к матери. – “Они такие же, как нацисты!”

“Только не реветь”. Это было единственное, о чем я тогда думал. Но от боли у меня на глазах выступили слезы.

Мать совершенно спокойно сказала что-то третьему военному. Внезапно я почувствовал, что меня отпустили. Мой мучитель вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась.

“Нам нельзя оставлять Мартхен одну с этим говнюком!” – прорыдал я. – “Он же убьет ее!”

“Успокойся, ей ничего плохого не сделают”, – ответил третий русский на хорошем немецком языке. Говорил он почти без ошибок. “А с вами – с тобой и твоей мамой – я хочу поговорить наедине”.

Только теперь я смог рассмотреть его как следует. “Он похож на кинозвезду”, – подумал я. – “Если бы не эта дурацкая военная форма – она ему совершенно не к лицу”.

Он попросил нас сесть и сам сел рядом со мной.

“Ты ведь немецкий мальчик?” – приветливо спросил он.

“Да”, – сказал я.

“Хорошо”.

Он обернулся к матери. “Ты говоришь по-русски?”

Мать утвердительно кивнула.

“Откуда ты знаешь русский?”

“Я родилась в русской части Польши. После первой мировой войны моя семья переселилась в Германию”.

“Вы эмигрировали?”

“Да”.

“Вы бежали от Красной Армии?”

“Я думаю, нет”, – быстро возразила мать. – “Скорее, от казаков”.

“Говори помедленнее!”

Мать снова кивнула.

“Где твой муж?”

“Умер”, – сказала мать.

“Когда он умер?”

“Пять лет назад”.

“В Германии?”

Этот тип все больше действовал мне на нервы. “Что он хочет от мамы?” – спрашивал я себя. – “Здесь достаточно немок, путь их он и допрашивает. Почему именно мою маму?”

“Где он умер?” – несколько строже продолжал спрашивать русский.

“В ка-цет”.

“Господи, ведь она с трудом вытащила отца оттуда!” – подумал я. – “Почему мама об этом не сказала?”

“В ка-цет”, – повторил русский.

“Это сокращение от слов “концентрационный лагерь”, – медленно сказала мать.

“Знаю, знаю, но ты долго думала, прежде чем сказать, где умер твой муж. Слишком долго думала”.

Он вдруг пристально посмотрел на меня.

“Ты же приказал мне говорить медленно”, – сказала мать. Она обращалась к русскому на “ты”, но это, по-видимому, его ничуть не удивило. Он по-прежнему не спускал с меня глаз.

“Почему твой муж был в концлагере?”

“Он был еврей”.

Вздрогнув, русский перевел взгляд на мать.

“Значит, ты немка, а твой муж был еврей?”

Мать хотела ответить, но он оборвал ее на полуслове. “Ты была замужем за евреем. Ты бегло говоришь по-русски. Сама ты немка и живешь в роскошном доме”.

“Этот дом вовсе не роскошный!” – крикнула мать.

“Хорошо, хорошо, не роскошный”, – согласился он. – “В каком концлагере умер твой муж?”

“В Заксенхаузене”.

“В 1940-м?”

Мать молча кивнула.

“Разве тогда в концлагерях евреев уже убивали?” – спросил русский.

“Мой муж из тех же мест, что и я. Он тоже был еврей”.

“Но ты ведь немец!” – обратился он ко мне. – “А может, ты тоже говоришь по-русски или по-польски?”

“Он родился здесь”, – ответила за меня мать, – “и не говорит ни по-польски, ни по-русски”.

“Я хочу, чтобы он сам мне ответил. Ты немецкий мальчик?”

“Да”.

“Хотя твой отец – еврей?”

“Я немец и еврей”, – взглянув на мать, ответил я.

“Ты не еврей. Если твой отец еврей, а мать – нет, ты уже не считаешься евреем”.

Я снова посмотрел на мать, Почему она не помогала мне?

“Где твоя форменная одежда?”

“Какая форменная одежда?” – озадаченно спросил я.

“Твоя форма члена “гитлерюгенд”.

“У меня нет этой формы”.

“Но ты же немецкий мальчик, и у тебя она обязательно должна быть”, – настаивал русский.

“Я немецкий еврей, поэтому мне запрещено быть членом “гитлерюгенд”.

“Ты немец”.

“И еврей”.

“Ты не еврей”.

“Нет, я еврей”.

Наш разговор, казалось, развеселил русского. Он снова повернулся к матери.

“Покажи мне свой паспорт”.

“У меня нет паспорта”.

“Покажи мне свой немецкий паспорт”.

“Немецкого паспорта у меня тоже нет. Я могу показать тебе только мое старое почтовое удостоверение, но оно выписано на другое имя”.

“Это потому, что ты шпионка!” – неожиданно закричал он. – “И мужа-еврея у тебя не было. Ты прекрасно знаешь, что евреи были отправлены в газовые камеры! Причем гораздо позднее. У нас немцы делали все гораздо проще – евреи должны были сами копать себе могилы. Ты предательница и шпионка!”

От ярости русский едва мог говорить. Он рывком поднял мать со стула и потащил к двери. Я, плача, пытался вырвать мать из его рук. Тогда он схватил меня за шиворот: “Так ты говоришь, что ты еврей?”

Рыдания мешали мне говорить. Мать хотела погладить меня по голове, но он оттащил ее.

“Ты еврей? Хорошо. Тогда тебе, конечно, известно, что твоя мать тоже должна быть еврейкой”.

Я молча кивнул.

“Но это ложь – она не еврейка. Твоя мать вырастила тебя лжецом”.

Он был просто в бешенстве. “Сейчас он убьет нас всех!” – подумал я. Из кухни слышался голос Мартхен, повторявший имя моей матери.

Внезапно русский перестал кричать. Это было еще страшнее.

“Ты же знаешь, что Гитлер убивал евреев?”

Он говорил со мной, но его слова предназначались для матери.

“Да”, – сказал я. -“Да”.

“Как же получилось, что ты и твоя мать остались живы?”

“Мы все время прятались”, – ответил я. Если бы он сейчас захотел, я выложил бы ему всю нашу одиссею. Лишь бы он оставил нас с матерью в покое.

“Гитлер уничтожал всех евреев. Это он хорошо организовал. Очень хорошо. А вы рассказываете мне, что вы евреи! Да как же вы могли уцелеть здесь, в Берлине, в самом центре гитлеровского государства?”

“Мы прятались!” – закричал я. – “Мы прятались больше двух лет. Прятались у друзей, у проституток, у эмигрантки, у коммунистов. Нам помогла даже одна нацистка, которая за это поплатилась жизнью. Она была нашим другом. И никогда не обращалась с нами так, как ты! Все это время мы ждали вас, а теперь вы хотите убить мою маму. И Мартхен тоже. Она снова спрятала нас у себя в доме, хотя ее сестра с мужем были отправлены в концлагерь. Потому что оба были коммунистами и распространяли листовки. У Мартхен больше мужества, чем у всех вас. Со всеми вашими танками и ракетами. А теперь можешь расстрелять меня, говнюк поганый!”

Мать с удивлением смотрела на меня. Я чувствовал – она восхищается мной. А мне ничего больше и не нужно было. Мой страх куда-то исчез, испарился. Русский мог выпустить в меня целую обойму – мне было все равно. Я вырвался из его рук и уселся на стул, не спуская глаз с него и с матери.

“Он колеблется, иначе ни за что не отпустил бы меня”, – подумал я. – “Может быть, теперь он и маму отпустит”,

Русский приоткрыл дверь и что-то крикнул своим товарищам. Потом снова захлопнул дверь.

“Ты говоришь, что ты еврей”, – опять начал он.

Я промолчал.

“Твои родители тоже евреи”.

“Мой отец умер”.

“Тебя воспитали как еврея?”

“Поцелуй меня в зад!” – подумал я, глядя на него.

“Если твои родители родом из русской части Польши, то ваша семья, наверное, была религиозной”.

“Нет!” – неожиданно для самого себя воскликнул я.

Он все еще крепко держал мать.

“Почему же вы не были религиозными?”

“Потому что ты делаешь больно моей маме!” – закричал я.

Я не знал, понял ли он меня. В глазах матери снова заметался страх.

Русский, казалось, оставался невозмутимым.

“Знаешь, что ты по еврейским обычаям должен делать, если твой отец умер?”

Отпустив мать, он вплотную подошел ко мне. Только теперь я заметил, что у него светлокарие глаза и очень высокий лоб.

“Итак, что ты должен делать, если твой отец умер?”

“Читать “Отче наш”, – едва не сказал я. Сегодня, спустя много лет, я понимаю, что такой ответ означал бы смерть для нас обоих. Я взглянул на

сидевшую напротив мать. Она смотрела на меня выжидающе и одновременно задумчиво.

“Читать поминальную молитву”, – сказал я и повернулся лицом к стене. В комнате наступила напряженная тишина.

“Ты можешь прочесть “Кадиш”?” – услышал я его голос.

С меня было довольно. Сидя лицом к стене, я в бешеном темпе пробормотал “Кадиш”, раскачиваясь взад и вперед, как старый еврей в синагоге. Честно говоря, это была лишь скверная пародия на “Кадиш”, но он не заметил этого. Когда я кончил, снова наступила долгая тишина.

“А теперь прочти молитву, которую произносит еврей перед смертью”.

Я скороговоркой забубнил “Шма, Исраэль”. В моем исполнении эта молитва тоже напоминала пародию. Пожалуй, даже еще больше, чем прочитанный перед этим “Кадиш”. “Маме, наверное, смешно”, – вдруг подумал я. И прервался, не договорив “Шма, Исраэль” до конца.

“Больше не хочу”, – сказал я, повернувшись в его сторону.

Он плакал. Лицо его оставалось бесстрастным, но из глаз лились обильные слезы, как будто у него внутри открыли водопроводный кран. Он вытащил из брючного кармана платок и вытер лицо.

Дверь открылась, и кто-то втолкнул в комнату Мартхен. Выглядела она слегка растрепанной, лицо приобрело какой-то желтоватый оттенок, но, похоже, русские не сделали ей ничего плохого. Мать тотчас же подбежала к Мартхен, усадила ее на диван и села рядом.

“Он ничего тебе не сделал?” – спросила Мартхен.

Мать отрицательно покачала головой. Я демонстративно сел рядом с Мартхен. Рядком, как куры на насесте, сидели мы на диване и смотрели на сидящего перед нами мужчину, который так же внимательно разглядывал нас.

“Ты коммунистка?” – обратился он к Мартхен.

“Нет”.

Он снова посмотрел на меня.

“Ее сестра и муж сестры – коммунисты”, – сказал я.

“Где муж твоей сестры?”

“В концлагере”, – ответила Мартхен.

Она отвечала коротко и даже чуть резковато. Русский же, напротив, старался быть вежливым.

“В каком концлагере?”

“Маутхаузен. В Австрии”.

“Это далеко отсюда”.

“В последнее время всех политических отправляют туда”.

“А твоя сестра?”

“Она умерла”.

Он снова бросил на меня короткий взгляд.

“Она умерла в концлагере Равенсбрюк от воспаления легких”, – объяснил я.

Русский подтянул свой стул поближе к дивану. “Но муж твоей сестры был коммунистом?”

“Он и сейчас коммунист”.

“Хорошо, и твоя сестра тоже была коммунисткой?”

Я видел, что силы Мартхен на исходе. Еще несколько подобных вопросов, и она окончательно потеряет самообладание. Русский, видимо, тоже заметил ее состояние.

Он встал и перегнулся через стол. “Тебя зовут Мартхен?” Он внезапно заговорил с ясно слышимым еврейским акцентом. “Мартхен, мы сейчас выпьем за наше примирение”. В комнату вошли два солдата и поставили на стол две полных бутылки. Из кухни они принесли большие кофейные чашки.

“У нас есть рюмки”, – сказала Мартхен. Она с удивлением смотрела на русских.

Не обратив внимания на заявление Мартхен, они наполнили чашки до краев. Офицер встал, подняв свою чашку. “Выпьем за мир и за победу над Гитлером”.

Нам тоже пришлось встать. Моя чашка осталась стоять на столе. Один из солдат сунул ее мне в руки.

“Ты прочел “Кадиш” в память о своем отце, выпей теперь за упокой его души и за победу над Гитлером. Повтори за мной: “Да живем мы вечно!”

“Да живем мы вечно!” – повторил я.

“А теперь пей!”

“Мне станет плохо”.

“Ты уже мужчина. Пей!”

Я увидел, как русские поднесли свои чашки ко рту и залпом выпили их содержимое. Мартхен с окаменевшим лицом тоже сделала глоток. Мать смотрела на меня полными испуга глазами.

“Однажды мне пришлось выпить целый стакан касторки. И с этим я тоже обязательно справлюсь!” – подумал я. Зажмурившись, я отхлебнул из чашки.

Когда я проснулся, то увидел, что лежу в спальне Мартхен на ее кровати. На краешке кровати сидела Мартхен. “Они выставили возле нашего дома охрану. Этот офицер – из Ленинграда. А уж пьет он! Прямо бездонная бочка! И как ты думаешь, что делает твоя мама? Пьет вместе с ним!”

“А почему я лежу здесь?”

“Ты выпил всю чашку до конца. И сразу отключился, упал, как подкошенный”. Она похлопала меня по руке. “Ты вел себя молодцом”.

“А что мне оставалось делать? Видит Бог, мне это совсем не понравилось”.

“И все же хорошо, что ты выпил. Русские очень обижаются, если кто-то отказывается выпить с ними”.

“Да это было мне совсем нетрудно. Я просто очень устал”.

“Не обманывай меня. Я тебя добрых полчаса над унитазом держала!”.

“А где мама?”

“В гостиной с русским”.

“Что она там делает?”

“Пьет”.

Мать, конечно, выпила совсем немного. А ковер под столом вонял спиртным еще долго, пока мы не отдали его в чистку. И сам я даже спустя много времени не переносил запаха алкоголя.

Этому русскому офицеру я обязан своим отвращением к спиртным напиткам. Звали его Василий Яковлевич Тункельшварц. Он был пианистом. Однажды он приволок откуда-то пианино и по вечерам устраивал для нас концерты.

Он был потрясающим пианистом. Больше всего мне нравилось, когда он играл Баха или Генделя или исполнял на пианино пьесы для клавесина. “Как этот народ мог иметь столько прекрасных композиторов?” – каждый раз говорил он.

Тункельшварц имел звание капитана и поэтому мог многое себе позволить. Пять лет он оставался гарнизонным офицером, но в ходе постоянных чисток внутри армии был отозван в Советский Союз. И хотя мы обменялись адресами, я больше о нем никогда не слышал.

В апреле 45-го он был комендантом Каульсдорфа и освободил наш дом от всяких посягательств.

Фронт все ближе подступал к центру города. Однако тогда нас это не слишком беспокоило, хотя его приближение мы ощущали.

Василий снабжал нас русским черным хлебом и в большом количестве луком. Мне становилось плохо уже от одного вида этих продуктов.

Когда русские стали поставлять продукты питания в первые магазины и возле них выстраивались длинные очереди, мать могла проходить в эти магазины сразу, не выстаивая часами в этих очередях. А охрану возле нашего дома не снимали вплоть до капитуляции.

“В действующих частях люди хорошие”, – говорил Василий. – “Они ведут себя более или менее прилично. Но в тылу встречаются настоящие бандиты. Они насилуют женщин и вообще быстро расправляются с населением. Но это пустяки по сравнению с тем, что творили в нашей стране немцы”.

Постепенно все больше женщин-соседок находили убежище в нашем доме. Они приносили с собой матрацы и располагались где могли. Даже на кухне. Василий был не слишком доволен этим, но молчал. Только по вечерам, когда он возвращался со службы, все, кроме нас, должны были освобождать гостиную.

Нашу соседку фрау Риттер, жившую на противоположной стороне улицы, насиловали неоднократно. Время от времени мы слышали, как она кричит и ругается. Однако постепенно в доме соседки стало спокойнее. Русские часто стояли перед дверью дома фрау Риттер и терпеливо ждали, когда их впустят. Многие держали подмышкой буханки черного солдатского хлеба или завернутое в газетную бумагу свиное сало. Мартхен как-то зашла к фрау Риттер и предложила ей ночевать у нас. Но та отказалась.

Фрау Риттер нельзя было назвать красавицей. На ее передних зубах были металлические коронки, которые ярко блестели, когда она смеялась. А кроме того, она была толстухой. “Если я буду ночевать у вас”, – говорила она, – “тогда, конечно, они перестанут приставать ко мне. Но ведь они за это платят, причем немало. И дело я имею только с молоденькими. Они довольно безобидны. А если я не в настроении, то говорю, что у меня выходной. Они послушно уходят и являются только на следующий день. Не нужно ругаться и поднимать крик – только хуже будет, они от этого приходят в ярость. Мне нужно, наверное, поднять цену, тогда они сами не захотят ко мне ходить”.

“А если ваш муж вернется из плена?”

“Ах, фрау Шеве, о чем вы говорите? В последний раз, когда он приезжал в отпуск с фронта, он уже ни на что такое не годился”.

Переубедить нашу соседку Мартхен так и не смогла.

Матери фрау Риттер нравилась. “Ее смех хоть кого развеселит”, – говорила она Мартхен. – “И если никто из этих парней не наградит ее сифилисом, она уцелеет”.

Мне тоже нравилась эта толстуха с ее цветастыми летними платьями, металлическими зубами и заразительным смехом. Впрочем, ей симпатизировали почти все, и никто на нее не обижался.

В городе творилось что-то невообразимое. Однажды по нашей улице прошла небольшая группа мальчишек в изодранных военных формах. Группу сопровождали трое вооруженных до зубов русских солдат. Мальчишек привели в сад нашего соседа-нациста.

Их усадили на землю возле стены дома, и один из русских, громадный парень в сдвинутой на затылок пилотке, бегал перед ними взад и вперед, демонстративно поигрывая спусковым крючком своего автомата.

Жена соседа крикнула нам из окна, что этих мальчишек русские взяли в плен, когда те хотели обстрелять их танки из ручных гранатометов. И теперь этих мальчиков убьют. Не может ли моя мать сделать что-нибудь?

Русский поднял автомат и прицелился в окно. Раздалась автоматная очередь. С крыши дома посыпались осколки черепицы. Соседка поспешно закрыла окно, но продолжала жестами просить мать о помощи.

Сидевшие у стены мальчишки начали плакать. Мать подбежала к русскому. Видимо, она о чем-то просила его, но он и слушать не хотел.

Я попытался разглядеть лица сидевших у стены ребят. У меня отлегло от сердца, когда я убедился, что Рольфа среди них нет.

Внезапно русский поднял автомат и приставил дуло к животу матери. Он закричал на нее, и мать, осознав свое бессилие, пошла прочь.

“Ничего нельзя сделать”, – подойдя к нам, сказала она. – “Наша охрана тоже не хочет в это вмешиваться”.

“Он же чуть не застрелил тебя!” – воскликнула Мартхен.

“Чепуха”, – отмахнулась мать. – “Кажется, этот русский добродушный парень. Но он подчиняется приказам”.

“Кто же отдает приказы расстреливать детей?” – возмущенно спросила Мартхен.

Мать пожала плечами. “Этих ребят схватили, когда по всему Кепенику уже развесили белые флаги. В назидание другим их нужно расстрелять. Война всех сделала сумасшедшими”.

“Но ведь ты же все объяснила этому русскому!”

“Конечно. А в ответ на это он приставил к моему животу автомат”.

Мы увидели, как двое других русских притащили откуда-то большой ящик и поставили его на землю перед верзилой в пилотке.

“Там, наверное, еще какое-нибудь оружие”. Мартхен дрожала как осиновый лист. Мать попыталась увести ее в дом.

“Нет, я хочу это видеть!” – громко, чтобы ее услышал русский, закричала Мартхен. – “Я хочу видеть, как эти взрослые парни стреляют в маленьких детей!”

Верзила в пилотке повернулся в нашу сторону и замахал своим автоматом – мол, уходите отсюда. Затем, обернувшись к своим товарищам, что-то коротко приказал им. Солдаты открыли ящик. Мы смотрели на них, онемев, затаив дыхание.

“Немедленно иди в дом”, – зашипела на меня мать.

Но я остался.

Полумертвые от страха мальчишки прижались к стене дома, уткнув головы в колени. Внезапно русские вытащили из ящика толстые кольца колбасы и подошли к детям.

Солдаты подняли их с земли, сунули в руки каждому по кольцу колбасы и вытолкнули их на улицу. Верзила в пилотке что-то прокричал им.

“Что, что он говорит?” – дергала Мартхен за руку мать.

“Погоди-ка”. Мать подошла к забору, разделявшему оба садовых участка.

Смертельно уставшие мальчишки в нерешительности стояли на улице, не двигаясь с места. Русский что-то закричал и захлопал в ладоши, как будто хотел их спугнуть. Потом он прокричал матери что-то по-русски.

“Идите домой”, – перевела мать. – “Скажите вашим матерям – война окончена”.

Мальчишки разбежались. Русский в восторге хлопал себя по ляжкам. Затем, схватив ящик, он бросил нам через забор оставшуюся колбасу.

Мартхен тут же ушла в дом. Ей ни на секунду не приходила в голову мысль, что мать знала о разыгранном перед ними спектакле.

“Он говорил тебе, что собирается делать?”

“Нет, ничего он мне не говорил. А даже если и сказал бы что-то, я ничего не смогла бы изменить”.

Тридцатого апреля к нам в гости приехали Редлихи. На мой вопрос, участвовал ли Рольф в боях, тот ответил отрицательно. “Отец спрятал меня в подвале. Да меня никто и не хватился – уже некому было”.

Редлихи приехали к нам на своих старых велосипедах и очень удивлялись, что их велосипеды до сих пор не забрали русские. “Даже старые кофемолки вроде нашей у них высоко ценятся”, – рассказывал Рольф.

“Вы все еще живете в своем доме?” – спросил я.

“Ну конечно. Русские в таких развалюхах селиться не будут. Отец займется домом, когда они уйдут. Он обещал мне восстановить дом полностью”.

С помощью старого Редлиха мы с Рольфом уговорили мать и Мартхен отпустить меня в Вальдесру. “Может, удастся уломать Василия, и он отвезет нас на машине”, – предложила мать.

Однако я непременно хотел ехать вместе с Редлихами. После того как старый Редлих твердо пообещал матери соблюдать предельную осторожность, мы отправились в путь.

Однако недалеко от Вальдесру нас все же остановили. Из встречного грузовика выпрыгнули русские с криками “Часы, часы!”

Ни у кого из нас часов не было. Тогда русские забрали наши велосипеды, погрузили их в кузов грузовика и поехали дальше. Мы были уверены, что даже если бы у нас были часы, велосипеды все равно бы отобрали. Остаток пути мы шли пешком.

Наконец мы добрались до места. Вальдесру (мать называла его захолустьем) встретил нас полной тишиной. Все словно вымерло.

Дом Редлихов постепенно приобретал жилой вид. Половина дома оставалась полностью разрушенной, и сквозь проломы можно было заглядыватьв уцелевшие комнаты. Внутренняя лестница, ведущая на второй этаж, была в полном порядке. Дверь, закрывавшая вход в уцелевшие помещения, была отремонтирована и выглядела потрясающе. Кухня снова переместилась из гаража на прежнее место. Запасы были водворены обратно в подвал. Почти вся сантехника была невредима, из крана вода текла в стоявший на полу таз. Однако восстановительные работы на кухне еще не были закончены. После того, как я все осмотрел и по достоинству оценил работу старого Редлиха, мы с Рольфом решили отправиться в наш лес.

“Только не заходите слишком далеко”, – предупредил нас старый Редлих. – “Теперь в лесу полно всякого сброда”.

“Русские?” – спросил я.

“Нет, там окопались бомжи. Они собираются в банды, могут даже ограбить. А добычу делят между собой. Такие вот дела”.

“Отец преувеличивает – хочет напугать нас”, – объяснил мне позднее Рольф. – “Я наверняка знаю – там повсюду валяются целые куски от русских “катюш”. А какой адский грохот стоял, когда они в первый раз ударили! У нас в лесу можно собрать много интересного”.

Старое место, где мы обычно искали бомбовые осколки, было совершенно пусто. Ни одного осколка! Выругавшись, мы побежали дальше, по направлению к Кепенику.

Вдруг на обочине дороги мы увидели две сидевшие на земле человеческие фигуры. Один сидел, прислонившись к дереву, второй – на куче мха недалеко от первого. Он что-то жевал.

“Это не бомжи”, – прошептал Рольф. -“Тот, который жует – русский”.

“А второй?”

“Отсюда не видно”.

Мы осторожно подошли ближе.

“Господи, да это же немец! И оба сидят рядышком, как два приятеля!”

“Немец не пехотинец”, – тихо сказал я. – “Это парашютист-десантник. Видишь, какая у него форма! Сидит тихо-тихо, а этот русский лопает”.

“Хоть бы с соседом поделился!” – добавил Рольф.

Мы подползли к немецкому парашютисту совсем близко. Я даже мог дотронуться до него. Русский видел нас, но наше присутствие, казалось, ему совсем не мешало. Я заглянул немцу в лицо.

“Черт побери, да он же мертвый!” – испуганно сказал я. – “Мертвее не бывает!”

Рольф подполз поближе. “И совсем не воняет. Оба, наверное, тут как раз и повстречались”.

На шлеме немца мы увидели пулевое отверстие.

“Ему выстрелили в голову”, – сказал Рольф. – “А кровь, наверное, вытекла внутрь шлема”.

Неожиданно русский проявил беспокойство. Размахивая руками, он что-то закричал нам. Мы пустились наутек. “Он оберегает свой трофей”, – говорил на бегу Рольф. – “Я еще никогда не видел такого элегантного мертвеца. Даже сапоги начищены до блеска!”

Мы повернули назад, однако сделали большой крюк, чтобы снова не наткнуться на мертвого немецкого парашютиста и сидящего рядом с ним русского. Я бежал впереди, глядя под ноги – вдруг найду осколок бомбы?

“Смотри, что я нашел!” – услышал я голос Рольфа, – “Блестит, как салом смазанный!”

Я обернулся. Вдруг раздался негромкий хлопок.

“Ой! Черт побери!” – закричал Рольф.

Я бросился на землю. “Бежим отсюда!” – крикнул я. – “Этот русский стрелял в нас!”

Рольф тоже бросился наземь. “Думаю, это был не русский”, – сказал он. – “Наверное, я наступил на что-то – меня сильно укололо”. Он попытался подняться. – “Черт побери, у меня нога болит!”

Вскочив на ноги, я подбежал к нему, ухватил его сзади за подмышки и рывком поднял. “Потише, потише, Макс. Не торопись. Мне очень больно!”

“Твои штаны совсем мокрые”.

“Я от страха описался, наверное”.

“Это кровь”, – сказал я. – “У тебя внизу все в крови. Обопрись на меня. Идем домой”.

Он попытался сделать несколько шагов. “Не могу. Ноги как ватные. Я полежу здесь, а ты сбегай за отцом”.