Текст книги "Под вересковым небом"

Автор книги: Метте Танзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

За тридевять земель

– И вот оттуда я что-нибудь возьму.

Я снова здесь: приехала за покупками на самый лучший рынок Германии. Просто прекрасно! Закупаюсь вдоволь, ведь холодильник пустой, а я планирую остаться здесь надолго, даже очень надолго.

– Лив, а упакуй мне, пожалуйста, чашечку творожного сыра с травами и кусочек камамбера.

– Да, конечно. – Женщина быстрыми движениями укладывает сыр в мою корзину для покупок. – Что-нибудь еще?

Я надуваю губы и принимаюсь задумчиво рассматривать прилавок.

– Еще осталось немного сыра с медом, – подсказывает Лив. – Мы готовим его редко, потому что меда не всегда хватает.

– Почему не всегда?

– Потому что я получаю мед от профессора-пчеловода, а он не производит его в больших объемах.

Лив достает из холодильной витрины стальной поднос, на котором выложены в ряд четыре белоснежные сырные шайбы.

– Профессор не производит мед в больших объемах… – Я все еще ничего не понимаю.

– Я рассказывала тебе о нем, – лицо Лив становится снисходительнее, – когда ты приезжала ко мне на ферму.

И тут до меня доходит.

– Ах, я вспомнила, профессор из Берлина, который уже давно вышел на пенсию и теперь занимается пчеловодством. Ты благодаря ему начала изучать биологию, да?

– Именно так, – подтверждает Лив и кивает парочке, которая теперь вместе со мной стоит у прилавка.

– Я возьму все четыре сырные шайбы, – быстро решаю я, пока меня не успели опередить. – А где сегодня Валери?

– У соседки. – Лив заворачивает сыр в бумагу и улыбается новой покупательнице, которая уже заняла место позади меня. – У нее тоже есть дочка, ровесница Валери.

– Отлично, просто идеально. – Я забираю корзину.

Конечно, мне хотелось бы поболтать с Лив подольше, но я вынуждена уступить место. Покупатели толкаются, Лив очень занята. Всего за несколько минут за мной успела выстроиться целая очередь.

Я быстро расплачиваюсь и направляюсь к ларьку с овощами. Вообще, я там уже была, но теперь вдруг вспомнила об аппетитном миксе диких трав, который так и смотрел на меня с прилавка. Он идеально подойдет к запеченному сыру.

Когда покупки сделаны и корзина наполнена до отказа, я направляюсь домой. Из ратуши доносится звон карильона. В этот момент я уверена, что абсолютно все идет правильно. Маленькая квартирка в Люнебурге, крупный заказ от судоходной компании, покупки на рынке – все это настолько радует меня, что я ни капли не скучаю по Юстусу. Только сейчас я понимаю, что четырех сырных шайб вполне хватило бы на двоих. Ставлю тяжелую корзину на землю, смотрю на яркий, богато украшенный фасад ратуши и прислушиваюсь к звону карильона. Вместе с оживленной суетой на рынке, криками, смехом и бормотанием он создает звук, который переносит меня обратно, на площадь Ришелье в Экс-ан-Провансе.

Мы с Юстусом стоим на рынке у прилавка с рыбой и разговариваем о своем. Юстус предлагает купить меч-рыбу, я же настаиваю на морепродуктах. Мы пытаемся перещеголять друг друга аргументами, каждый нахваливает свой выбор, а сам торговец в это время выкрикивает на французском: «Meilleur poisson! Frais de la mer!»[10]10
  Лучшая рыба! Только что из моря! (фр.)


[Закрыть]

В итоге мы покупаем и меч-рыбу, и морепродукты, а еще хлеб, парочку кустовых помидоров и маленький букет цветов. Не знаю зачем, Юстус настоял. Потом один фермер разрешает нам припарковать кемпер на лугу, мы втискиваем все покупки на маленький столик и устраиваем настоящий пир.

Было время, когда мы с Юстусом могли наслаждаться вместе. В полной мере. Наслаждаться друг другом, жизнью, нашей жизнью.

Как же мы могли это потерять? Как?

Звон карильона стихает, а у меня в глазах стоят слезы. Наверное, слишком долго смотрела на свет. Я роюсь в сумке в поисках бумажных салфеток и вытираю глаза. Потом собираю корзину с покупками и направляюсь в последний пункт назначения на сегодня – пекарню Класа. Там я послушно становлюсь в очередь, а когда захожу внутрь, украдкой осматриваюсь в поисках пекаря. Класа нигде нет, как и Дерезы. Что ж, возможно, это к лучшему.

Когда очередь доходит до меня, я покупаю буханку хлеба на закваске, беру ее свободной рукой и тащу все покупки домой. «Теперь, – размышляю я, – нужно обязательно арендовать велосипед». Мне его ужасно не хватает.

Добравшись домой, я, тяжело дыша и балансируя с покупками в руках, поднимаюсь наверх и направляюсь на кухню. Вдруг раздается звонок в дверь. Кто это может быть? Я с нетерпением возвращаюсь в коридор и открываю дверь.

– Здравствуйте, госпожа Зандер! Как же хорошо, что вопрос с квартирой разрешился…

– Госпожа Андерсон…

– …мне позвонил сын. Вы хотите остаться у нас на три месяца? Это ведь просто невероятно!

– Да, – я улыбаюсь, – можно и так сказать.

– Я принесла вам чистые полотенца, – госпожа Андерсон вручает мне стопку, и я чувствую аромат свежести. – А это ключи от подсобки внизу, она находится за маленькой дверью в коридоре, – женщина кладет ключи сверху на стопку полотенец. – Мужчины о таком и не задумываются, – она на секунду кривится, – но вам ведь нужно где-то стирать вещи, тем более вы у нас надолго. Пользуйтесь, пожалуйста, там есть все необходимое. Внизу есть пылесос, швабра и все, что нужно для хозяйства.

Мое сердце наполняется теплом, ведь и женщины, кажется, «о таком и не задумываются». По крайней мере, я. О том, где я буду стирать одежду, я задумалась только вчера вечером, когда стояла в своей маленькой ванной и смотрела на гору грязных полотенец, которые сама же там и оставила. Видимо, я слишком привыкла к госпоже Хельмштедт, которая, словно трудолюбивый гномик, незаметно выполняет все дела по дому. Как хорошо, что госпожа Андерсон не дает мне просто сидеть сложа руки.

– Если что-то понадобится, не стесняйтесь, заходите ко мне. Вы же знаете, что я живу в соседнем доме? Тогда хорошо. Так, теперь я вас оставлю, у вас наверняка много дел, а мне пора уходить. Кстати, который час?

Госпожа Андерсон торопливо смотрит на свои часы, говорит «ох» и, прощаясь на ходу, сбегает по лестнице.

Я благодарно вздыхаю, закрываю дверь и несу вещи в ванную. Как же приятно пахнет свежевыстиранное белье! Особенно когда оно благоухает лавандой, как сейчас. Нет ничего лучше этого аромата.

Я делаю глубокий вдох – и в следующую секунду оказываюсь на провансальском лавандовом поле: фиолетовые цветы повсюду. Юстусу пришла в голову идея пройтись по полю и остановиться в тени раскидистого дуба. Он припарковал машину на обочине дороги где-то за тридевять земель, вытащил покрывало для пикника и зашагал вперед. Он не обращает никакого внимания на мои возражения о том, что фермер не сильно обрадуется двум немецким туристам, которые будут без спроса топтаться по его цветочному полю.

И вот я следую за Юстусом, несколько раз скептически оглядываюсь по сторонам, но не вижу ничего, кроме пустынного пейзажа. Полдень, стоит жара, и любой человек в здравом уме нашел себе местечко для отдыха в тени.

Но не мы. Точнее, не я, ведь Юстус уже скрылся где-то за свисающими до самой земли ветвями деревьев. Я следую за Юстусом, и в этот момент меня окутывает такой сильный аромат цветов, что я еле держусь на ногах. Кажется, запах лаванды можно потрогать руками – настолько густо он висит в воздухе. Ароматная дымка, оседающая на коже едва заметными капельками воды. Капельки не тревожит ни малейшее дуновение ветра. Нет ничего, кроме этого аромата, и в его центре – я.

Дойдя до дуба, я чувствую себя опьяненной этим ароматом. Как другие погружают лицо в холодную воду, я ступаю в тень под дубом. Дерево раскинулось надо мной густой успокаивающей крышей. Все еще ослепленная лучами солнца, я моргаю, а потом оглядываюсь в поисках Юстуса. Когда я замечаю его, то не могу удержаться от смеха. Вот же он – Адонис, сбросил с себя одежду и теперь лежит, устроившись на животе на покрывале для пикника.

– Ага! – Я наклоняюсь и пробираюсь под кроной дерева к Юстусу. – Так вот откуда дует ветер.

Юстус бросает на меня хитрый взгляд. Затем я наклоняюсь к нему, кладу указательный палец ему на затылок и медленно, очень медленно провожу им по загорелой спине. Почти касаюсь бедер – и тут Юстус поворачивается.

Как же сильно я любила этого мужчину. Как же мы любили друг друга. В этом аромате, незабываемом аромате.

Я утыкаюсь лицом в полотенца, вдыхаю запах лаванды и всхлипываю. Я плачу и плачу, не понимая, как все это могло произойти. Как мы могли потерять друг друга? Как?

Я сажусь на крышку унитаза, все еще пряча лицо в полотенцах. Наклоняюсь вперед, обнимаю колени. Все было покрыто лавандой. Все вокруг.

Проходит много времени, когда я успокаиваюсь, беру полотенца и вешаю их на крючок. Выпрямляюсь, подхожу к умывальнику и смотрю в зеркало. Я выгляжу плохо, глаза большие и красные. Я поднимаю руки и несколько раз хлопаю себя по щекам. Потом опускаю голову, чтобы смыть слезы. Взгляд падает на обручальное кольцо у раковины.

Странно. Я снова выпрямляюсь. Обычно я не забываю надеть кольцо утром, но сегодня забыла, и это очень странно. Я хватаю украшение, перебираю его в руках и смотрю на выгравированную на нем надпись: Pour tous les jours[11]11
  На каждый день (фр.).


[Закрыть]. Когда я читаю ее, то понимаю, что больше так не могу. Просто не имею на это права. Я должна оставить прошлое в прошлом.

Сейчас я здесь. Только я. В Люнебурге. Сейчас речь идет обо мне. В течение следующих трех месяцев вход в мой дом и в мою жизнь Юстусу запрещен. Что бы ни случилось, до Рождества мне нужно время для себя. Здесь и сейчас.

Я распахиваю ящик под умывальником и кладу кольцо в самый дальний угол.

Идеально

Выйдя из душа, я почувствовала, что это гнездышко наконец стало моим. Я убирала и полировала его весь день, даже вымыла окна. И если раньше в моих владениях и был какой-то незнакомый уголок, то теперь я знаю здесь все.

Я наклоняю голову вперед, вытираю мокрые волосы и заворачиваю их в полотенце. Не успеваю вытереться, как раздается звонок в дверь. Снова госпожа Андерсон?

Я набрасываю на себя махровое банное полотенце, закрепляю его на груди и спешу вниз.

– Госпожа Андерсон, – я распахиваю дверь, – вы…

Я вдруг замолкаю.

– Ой, Клас, это ты.

Удивленный взгляд скользит по моим голым плечам прямо к тюрбану на голове. Потом Клас улыбается:

– Извини, хотел проверить, все ли у тебя хорошо. С квартирой все нормально?

Я киваю и замечаю в руках мужчины бутылку красного вина.

– Не хочешь, э-э… Зайти?

– Если не побеспокою, ты ведь…

– …я почти закончила, – торопливо отвечаю я. – Дай мне пять минут.

После этих слов я распахиваю дверь в квартиру.

– Дереза, – Клас оборачивается назад, – проходи.

И тут я снова слышу этот звук: цоканье крошечных коготков. Дереза преодолевает последний завиток лестницы, перепрыгивая с одной ступеньки на другую.

– Бедняга. – Я встаю на носочки, чтобы увидеть таксу. – Подниматься по этой высокой лестнице для нее все равно что совершать восхождение на гору.

– Движение – жизнь, – безучастно парирует Клас, а потом добавляет: – Дереза, поторопись!

Ну что за тип! Лучше промолчу.

Я направляюсь на кухню и ищу в шкафу хоть что-нибудь, из чего Дереза сможет попить. Нахожу поддон от цветочного горшка, мою его и наливаю свежую воду. Когда такса неуверенно семенит в кухню, импровизированная миска уже стоит на полу. Дереза приветствует меня, коротко лизнув ногу, и подходит к миске. Хлюп, хлюп. Ушки покачиваются в такт глоткам. Два маленьких меховых треугольника. До чего же милое создание! Я с восхищением наблюдаю за Дерезой и расцениваю как благодарность взгляд, который она бросает на меня после питья. Без лишних церемоний Дереза подбегает к дивану и запрыгивает на него.

От удивления я открываю рот, но, когда хозяин следует примеру своего питомца и совершенно невозмутимо садится рядом на диване, я убегаю наверх, бросив:

– Скоро вернусь. Уверена, вы вдвоем справитесь. – А сама в этот момент качаю головой от удивления.

«Вот это да, – размышляю я. – Не знала, что собаки могут лежать на диване. Ладно, пускай лежит». Я снимаю полотенце с головы. Вообще, эта квартира Класа, и, кстати, мне нравится Дереза.

Я действительно быстро возвращаюсь в гостиную, полностью одетая и с почти сухими волосами. Эти двое все так же сидят на диване и в одинаковой степени радуются моему приходу.

– Не хочешь вина? – спрашивает Клас. – Я тут принес какое-то, поставил на кухне.

– Не откажусь.

Я подхожу прямо к серванту, открываю бутылку и наполняю два бокала.

Мои гости тем временем уже подошли сзади.

– За твое здоровье! – я протягиваю Класу бокал.

– Будем здоровы! – отвечает он. – За твою остановку в Люнебурге!

Бокалы с тихим звоном ударяются друг о друга.

– Здесь все выглядит просто идеально. – Клас демонстративно рассматривает помещение.

– Еще бы, – бормочу я про себя, а потом сообщаю Класу о визите его мамы, прачечной и своей субботней уборке.

– Тебе нужна еще какая-нибудь помощь? – спрашивает Клас после моего рассказа.

Я на секунду задумываюсь и вспоминаю о велосипеде, которого у меня пока нет.

– Пойдем! – Клас ставит бокал на сервант, едва я успеваю сказать о своем желании. – В подвале кое-что должно быть.

Удивленная резким уходом Класа, я быстро хватаю связку ключей, прикрываю за собой дверь и следую за мужчиной. Не хочу мучить Дерезу спуском и очередным подъемом по лестнице, пусть лучше подождет наверху. В подвале мы с Класом действительно находим велосипед. Красная краска на нем давно выцвела.

– Это велосипед моей мамы. – Клас достает его из угла и ставит прямо передо мной. – Сейчас проверим колеса.

«Выглядит хорошо», – размышляю я, пока мужчина нажимает сначала на переднее, а затем на заднее колесо. Колеса в полном порядке.

– То есть я могу взять его? А как же твоя мама? Он ей наверняка нужен.

Клас качает головой:

– Все в порядке, у нее есть новый шикарный электровелосипед. А об этой развалюхе она и слышать не хочет.

– Что ж, если так, – я внимательно рассматриваю свое новое транспортное средство, – то я с удовольствием воспользуюсь им. Можешь, пожалуйста, вынести его на улицу? Или его там могут украсть?

– Не думаю.

Клас берет велосипед и уже поднимается вместе с ним по лестнице. Я закрываю дверь подвала и следую за ним. Пока Клас паркует велосипед перед домом, я защелкиваю замок и вспоминаю о другой проблеме: «Чертов мост».

– Ах, Клас, мне нужно еще кое-что…

– Выкладывай.

– …в моей машине, – я указываю на противоположную сторону улицы, где из бокового окна машины виднеется рамка картины.

– Что там?

– Картина. – Я направляюсь к машине. – Мне нужно занести ее в квартиру, но одна я не справлюсь.

Я открываю багажник, и Клас заглядывает внутрь.

– Да уж. – Клас поглаживает бороду. – Одна с этим гигантом ты действительно не справишься.

Затем Клас смотрит на меня. Критически оценивает.

– Послушай, но ведь ты мне рассказывала о работе в судоходной компании в Гамбурге. – Мужчина делает небольшую риторическую паузу. – Зачем тебе в квартире картина, да еще и такая большая?

– Это не для работы.

– Вот как.

– О нет, – отвечаю я его же тоном и обеими руками поднимаю картину. – Может быть, просто поможешь?

Клас вскидывает брови, отодвигает меня в сторону, вытаскивает картину из машины и несет в дом.

– Открой дверь, – командует он.

Я быстро закрываю машину и послушно выполняю его просьбу. Я даже не пытаюсь ему помочь, да он и не позволит. Вместо этого я обгоняю Класа, взбегаю по ступенькам, открываю дверь в квартиру и освобождаю дорогу.

– Куда ставить? – спрашивает он, немного запыхавшись.

Я улыбаюсь, увидев его наверху с картиной.

– Не знаю, может быть…

Но картина уже стоит на двух кухонных стульях, Клас осторожно облокачивает ее на обеденный стол. Потом делает шаг назад, складывает руки на груди и смотрит. Смотрит на то, что стоит перед ним.

Затем он переводит взгляд на меня, и в его глазах я читаю слова: «Расскажи мне все. Поделись со мной этой историей. От начала и до конца».

Страшно

Вспышка молнии озаряет комнату. За ней следует оглушительный раскат грома. Гроза прямо над нами, дождь барабанит по стеклам, но я по-прежнему ощущаю кожей обжигающую жару дня. Сегодня было солнечно и душно. После обеда небо начало затягивать тучами, оно стало серым и тяжелым. Словно толстое, удушливое шерстяное одеяло, небо нависло над нами, не давая вздохнуть. И вот наконец – первые порывы ветра. Мы вздохнули полной грудью и зашли в дом. То, что начиналось на улице, должно было разорвать это унылое серое небо. Ветер хотел поиграть с небом, как кошка, которая катает перед собой клубок, подбрасывает его высоко в воздух, ловит и радостно разрывает на части.

Гроза бушует прямо над головой. Буря ревет. Я стою у окна и наблюдаю, как она впивается своими зубами в красноватые буки. Их ветви беспорядочно качаются на ветру. Потом все утопает в темноте, пока новая вспышка молнии не озаряет Лобекхоф.

«Фрауке, – мама открывает дверь, – ты не спишь?»

Я стою неподвижно. Смотрю в окно. Жду.

«Не переживай, – мама подходит сзади и мягко кладет руку мне на плечо, – твой отец не глупый. Он наверняка укрылся в старом сарае и ждет, пока буря утихнет».

«А если он не вернется домой ночью?» – Я со страхом оборачиваюсь.

«Тогда вернется рано утром. – Мама садится на кровать, откидывает край одеяла и похлопывает по постели. – В сарае полным-полно соломы, ты ведь сегодня сама видела. Он сможет там уютно устроиться».

«А если нет? Если он уехал на велосипеде и теперь на пустоши…»

Мои слова развеселили маму. Она смеется.

«Ты правда думаешь, что твой отец просто взял и оставил в сарае картину, мольберт и краски? Забрать их с собой в такой дождь он вряд ли бы смог».

Днем, пока стояла солнечная погода, мы с отцом отправились на Люнебургскую пустошь, нагрузив велосипеды вещами. Я проводила отца до сарая, понаблюдала, как он устанавливает мольберт и холст с незаконченным произведением. Потом папа начал смешивать свои драгоценные краски, а я поехала обратно одна. До фермы было недалеко, а отцу нужен был покой, чтобы погрузиться в работу.

Я наконец отхожу от окна. Мама права: папа бы никогда не оставил свои принадлежности для рисования, свою святыню, без присмотра в сарае, куда может зайти любой прохожий.

«Ну же, иди сюда», – зовет мама.

И я иду, ведь я послушный ребенок. Забираюсь в постель, откидываю волосы со лба и натягиваю одеяло до самого подбородка.

Я засыпаю, успокоенная мамой, ее хорошим настроением и уверенностью, что принадлежности для рисования – самое дорогое, что есть у моего отца. Завтра он вернется с нагруженным до отказа велосипедом на ферму – и начнется новый, совершенно новый день. Каникулы!

Но на следующее утро все меняется. Отца нет. Никого нет.

Я спускаюсь по лестнице и зову маму. В ответ – тишина. Я прямо в ночнушке выбегаю на улицу, во двор, и вижу, что же натворила за ночь буря. Ветви деревьев сломаны. Бурые, все еще влажные после дождя листья разбросаны по газону и тротуарной плитке. Прямо передо мной лежит ветка толщиной с руку, оборванная, словно шерстяная нить.

Буря с разрушительной силой прошлась по ферме. Я бегу, кричу: «Эльфи? Пир?» Однако никто не отвечает. Несусь в сарай, толкаю тяжелую дверь, но там тоже никого нет. Ферма опустела.

«Мама!» – зову я изо всех сил.

Наконец до меня доносится чей-то голос: «Фрауке!»

«Эльфи!» – кричу я снова, услышав знакомый голос.

Я бросаюсь обратно, бегу на ферму, издалека узнаю фигуру Эльфи, идущую с улицы. И когда я вижу ее лицо, то понимаю: что-то случилось.

Я подлетаю к Эльфи и бросаюсь прямо к ней в руки, прячу лицо у нее на груди и просто хочу раствориться в этой полноте, убаюканная теплом женщины. Я хочу услышать, как кто-нибудь скажет мне: «Фрауке, все в порядке», «Дитя мое, тише», «Дорогая, все будет хорошо».

Но никто не говорит этих слов. Я слышу лишь обрывки фраз: «Отец… Несчастный случай… Найден… Мать… Больница…»

Совсем немного

– Я не могла оставить эту картину во Франкфурте. Она должна была поехать со мной. – Я облокачиваюсь на один из кухонных шкафов. – Она должна была оказаться вместе со мной на Люнебургской пустоши. Наверное, потому что здесь все и произошло. Здесь отец рисовал, здесь он и пострадал.

– Это твоя любимая картина? – голос Класа стал мягче.

Я киваю.

– Чем закончилась эта история?

Я сжимаю губы:

– Пир, который вместе со своей женой Эльфи владел этой фермой, еще ночью, как только стихла буря, отправился на поиски моего отца. Он нашел его перед старым сараем. Отец был без сознания, лежал под дождем на пустоши. Мы не знаем, что случилось. Может быть, его задела одна из упавших веток, вокруг их было полным-полно.

– Твой отец, – Клас делает паузу, – выжил?

– Его увезли в больницу, он впал в кому. Потом ко всему этому добавилось воспаление легких, ведь он явно пролежал в сырости не один час. Мой отец часто болел, крепким здоровьем в нашей семье отличались только мама и я. – Я пытаюсь улыбнуться, но у меня не получается.

Клас находит в себе силы выдержать ту тишину, которая воцаряется после моего рассказа. Он берет бокал, делает глоток и ждет, пока у меня появятся силы, чтобы говорить дальше.

– Отец умер от воспаления легких.

Я ощущаю, как к глазам подступают слезы, и удивляюсь собственной чувствительности. С того дня прошло уже много лет.

– Он умер как французский художник Поль Сезанн, – я пытаюсь говорить тверже, чтобы скрыть собственную грусть. – Тот жил в Экс-ан-Провансе, несколько лет назад я была на экскурсии в его мастерской. Непогода застигла его прямо в момент работы. Он переохладился и умер от воспаления легких. Иногда я думаю, что мой отец обрадовался бы тому, что умер как великий Поль Сезанн. Отцу очень нравились его работы. Когда я была маленькой, мы ходили в музей, чтобы увидеть его картины. «Сегодня мы отправляемся смотреть на Сезанна!» – объявил отец однажды утром. То, что Поль Сезанн был художником и давным-давно умер, я узнала только тогда, когда отец, совершенно завороженный, стоял перед его творениями.

Я так четко вижу перед глазами эту сцену, будто все произошло вчера. Страстное увлечение отца живописью было просто невероятным, даже для меня, ребенка. Искусство и ничего, кроме искусства.

– Сколько тебе было лет, когда он умер? – вопрос Класа вдруг вырывает меня из размышлений.

– Десять.

– Ты была очень маленькой. Мой отец умер три года назад, и это было… – Клас на секунду замолкает, подбирает нужное слово, но не находит его и лишь качает головой.

– Послушай, – я вопросительно оглядываюсь по сторонам, – а где Дереза?

– Я догадываюсь, – Клас вытягивает голову и указывает в сторону гостиной, – что она снова на диване. Прогнать?

– Не нужно, я люблю ее.

– А она тебя.

На этот раз я искренне улыбаюсь. Как же хорошо! Я решаю, что на сегодня хватит. Достаточно историй о прошлом. Вот только оставаться одной мне сейчас не очень хочется.

– Ты голоден? Я сегодня ездила на рынок и купила много всего.

– Звучит заманчиво.

– Что думаешь насчет салата из козьего сыра и диких трав? Сегодня в ассортименте у Лив были сырные шайбы с медом. Я хочу запечь их. К сыру есть хлеб на закваске из пекарни моего, – я хитро улыбаюсь, – любимого пекаря.

– Ну, раз так, – Клас тянется за бутылкой, – тогда любимый пекарь с удовольствием нальет тебе еще вина.

Клас наполняет бокал, потом подходит к серванту:

– Чем я могу помочь?

– Помой травы.

Я открываю холодильник, достаю из него все, что нам может понадобиться. Нахожу даже баночку оливок, о которой совсем забыла. Ставлю ее на стол.

– Для поддержания рабочего духа, – говорю я и отправляю одну оливку себе в рот. – Весьма недурно!

– Какие-то у тебя старомодные фразы, Фрауке.

– Мне все равно. – Я проглатываю оливку. – Думаю, ты достаточно стар, чтобы меня понять.

– Ну-ну-ну!

Клас грозит мне указательным пальцем, потом хватает кулек с дикими травами, вытряхивает их и наполняет мойку холодной водой.

Я разогреваю духовку и достаю из упаковки сыр. «Хорошо, что я купила на двоих», – размышляю я и мысленно благодарю Лив.

– А эти шайбы действительно хороши, – Клас указывает на сыр. – Кстати, мед Лив получает от…

– Профессора-пчеловода, я в курсе.

– Посмотрите-ка, – мужчина погружает салат в воду, – кто-то здесь уже во всем разобрался.

Я ухмыляюсь и наслаждаюсь нашей маленькой перебранкой, прекрасным настроением на кухне, вином и совсем немного – мужчиной рядом. Вот только одна мысль по-прежнему тревожит меня.

– Я не очень часто рассказывала историю про отца, – начинаю я и на секунду задумываюсь, знает ли Юстус ее целиком. – Большинству людей известно только, что он умер молодым от воспаления легких.

– Иногда бывает проще открыться незнакомцу.

Раньше я не задумывалась об этом.

– Кроме того, это правда, что твой отец умер от воспаления легких, – добавляет он.

– Да, но это ведь краткая версия всей истории, в ней чего-то не хватает. – Я отрываюсь от работы и ловлю вопросительный взгляд Класа. – Ну, то есть не хватает отдельных обстоятельств. Ночь, буря – все это так странно. На некоторые вопросы я до сих пор не нашла ответов.

– Например?

– Почему никто так и не обнаружил холст, который отец взял с собой в сарай? Пир принес все принадлежности для рисования обратно на ферму, но холста среди этих вещей не было.

– Хм. – Клас открывает кухонный шкафчик, достает из него большой дуршлаг и кладет туда травы. – А что насчет твоей мамы? Ты говорила с ней об этом?

– Нет, – я качаю головой. – Она так и не смогла до конца пережить смерть отца. А сейчас уже слишком поздно. Она умерла три года назад, как и твой отец.

Клас сжимает губы:

– Может быть, остался кто-то, кого ты могла бы спросить о событиях того дня?

– Нет, все умерли, тот случай произошел тридцать лет назад.

– Что мне теперь делать? – спрашивает Клас, когда травы вымыты.

– Можешь занести картину наверх, иначе я буду постоянно об этом говорить. Поставь ее, пожалуйста, на комод в спальне. Но сначала можешь накрыть на стол. Все необходимое найдешь в серванте.

– Хорошо.

Клас открывает нужный шкаф, достает оттуда две салфетки, тарелки и приборы, а затем раскладывает все на столе.

Краем глаза я наблюдаю за мужчиной, рассматриваю его высокую фигуру, сильные плечи, клетчатую рубашку, которую он небрежно выпустил поверх джинсов. И все, что я вижу, мне очень нравится.