Текст книги "Под вересковым небом"

Автор книги: Метте Танзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Равнодушие

Как же я любила эти губы с чувственным изгибом. Это было первое, что привлекло меня в Юстусе. Тогда, во время нашего собеседования в «Ламберти». Я до сих пор вижу, как мы сидим друг напротив друга. Я, кандидатка на получение места, устроилась на самом краю стула, сосредоточенная, с прямой спиной. Он, высокий, элегантно одетый мужчина, немного отодвинулся от стола и свободно сложил свои худые, слегка загорелые руки на коленях. Он внимателен. Нет, скорее, он сосредоточен. Голос спокойный, почти что тихий, дружелюбный. И эти нежные, но такие выразительные губы.

Помню, как я старалась не только смотреть на них, но и слушать, понимать, что они говорят. Например, что Юстус рад, что нашел меня, и как он будет рад, если мы будем работать вместе.

Я влюбилась в него без памяти. С первой же секунды. А потом эти губы.

– С газом или без?

Вопрос вырывает меня из воспоминаний, из моего прошлого. Я растерянно поднимаю взгляд и вижу перед собой уже раздраженного официанта, который пока еще старается сохранять дружелюбный вид.

– Вам воду с газом или без? – повторяет он.

Я покашливаю, смотрю на официанта, потом на Юстуса.

– Фрауке, – теперь и Юстус покашливает, – нужно сделать заказ.

Он говорит со мной как с глупым ребенком, и я снова чувствую себя олицетворением ненадлежащего поведения.

Вот черт, я совершенно не в себе. Возвращение во Франкфурт, встреча с Юстусом – все это сильно подорвало мое состояние. Я сглатываю, беру себя в руки, поднимаю взгляд от губ Юстуса.

– Без, – я пытаюсь говорить тверже, но не могу сказать больше ни слова.

Получив ответ, довольный официант быстро уходит.

За нашим столом воцаряется молчание. Я не знаю, что говорить. Смотрю то на яркий древесный узор на столе, то на лицо мужа. «В один момент черты его лица стали странно чужими, – размышляю я, – они приобрели какую-то новую резкость». Юстус всегда был немного похож на известного модельера Вольфганга Йопа, а сегодня это сходство стало максимально заметным. Наверное, все дело в его новых очках с круглыми линзами. Оправа массивная, черная, матовая. Резкий контраст.

– У тебя новые очки, – пытаюсь я начать разговор.

– Да. – Юстус поднимает руку и быстро дотрагивается до правой дужки, как будто хочет убедиться, что его очки все еще на месте.

– Тебе идет.

– Спасибо.

Снова молчание. В ресторане пока мало людей, мы пришли рано.

Я снова смотрю на древесный узор на столе, потом перевожу взгляд на лицо, ставшее чужим. «Кого или что оно мне напоминает?»

– Тебе всегда шел черный цвет, – снова начинаю я разговор, стараясь быть вежливой.

Юстус услужливо улыбается.

И моя вежливость, и его услужливость причиняют боль.

Официант подходит, быстрыми движениями ставит перед нами стаканы, наливает воду, рядом со стаканами оставляет бутылку. И исчезает.

Мой взгляд начинает блуждать. Я рассматриваю накрахмаленные салфетки, этикетку на бутылке с водой, узкую рубашку мужа (он один из немногих, кому идет облегающая одежда) и, наконец, его загорелое лицо. Солнце Майорки оставило свой след. Но кого он мне напоминает? Да, конечно, Вольфганга Йопа, но есть что-то еще, что-то другое. Но что?

Пока я продолжаю с нарастающим любопытством рассматривать мужа, я вдруг чувствую, что взгляд Юстуса устремился на меня. Он становится твердым. Жестким. Будто готов начать защищаться. Я в испуге отвожу взгляд и смотрю на свои колени.

Почти что с облегчением я обнаруживаю стопку писем, которые нашла в прихожей. Я споткнулась об эту стопку, когда выходила из квартиры. Видимо, госпожа Хельмштедт проверяла почтовый ящик, забрала письма и сложила их там.

Я передаю письма через стол:

– Вот, это тебе.

Юстус берет письма. Его взгляд становится деловым и уже привычным образом сканирует отправителей.

Почти все из этих писем – приглашения. Я знаю эту объемную бумагу, эти конверты нестандартного размера с защитным слоем. Конечно, в адресном поле указаны наши имена, но Юстус, как и я, прекрасно знает, что имеется в виду только он. Он крупный инвестор, желанный гость. Он бизнесмен, в мир которого я едва ли вписываюсь. Аппендикс. Бесплатное приложение. Пригласили, но не ждут.

Наверное, именно это чрезмерно естественное движение, это равнодушие, с которым Юстус взял стопку писем, внезапно вывели меня из себя.

«Может, кто-то из его компашки, – вдруг думаю я, – спросит обо мне? Может быть, кто-то из тех людей, с которыми я проводила не один вечер, вдруг заметит, что я не пришла?» И я имею в виду не привычное, брошенное вскользь «Уважаемый господин Зандер, вы одни, супруге нездоровится?». Нет, я имею в виду, станет ли кто-нибудь всерьез интересоваться мной? Будет ли кто-нибудь скучать по мне?

Где вообще мое место во всем этом мире Юстуса? Мое место, место Фрауке? Кто я для этих людей? Сувенир? Или, что еще хуже, экспонат в стиле «модерн середины века»?

Я горько смеюсь.

Муж растерянно смотрит на меня: снова ненадлежащее поведение. И теперь с меня хватит.

– Юстус, ты хотел со мной поговорить. Я пришла. Что ты хотел? – нарушаю я атмосферу ожидания.

Он берет стакан, пьет. Все делает почти что риторически. Ничто не выводит его из себя. Ну конечно.

– Ну что ж, – начинает он, – я думал, было бы хорошо, если бы мы поговорили, разве не так?

– Так начинай, – я делаю призывающий жест рукой.

– Что ж, я хочу тебе кое-что предложить.

Предложить? Я не верю своим ушам. Неужели именно это он подразумевал под фразой «…встретиться и поговорить»? Он спятил?

– Я задумался о нас, – продолжает Юстус. – Мне кажется, перерыв в отношениях пошел бы нам обоим на пользу. Как ты считаешь?

Мне становится жарко.

– Знаешь, – Юстус дружелюбно наклоняется вперед, опираясь на предплечья, – я писал тебе о тех апартаментах, где остановился. Жилье небольшое, но оборудовано прекрасно. Кроме того, хорошее расположение…

– Господа, – официант появился словно из ниоткуда, – если позволите.

Официант встал рядом со столом, держа в одной руке блюдо, а в другой – явно горячую тарелку. Я убираю свою салфетку со стола, и передо мной оказывается моя еда.

– Лосось в соусе терияки, глазированный бок-чой и пюре из батата с трюфелями, – раздается сзади.

Юстус, конечно, заказал салат, а я – дежурное блюдо. Хотя мой муж только что и разозлил меня, я не могу не обратить внимания на ароматную, искусно составленную композицию прямо передо мной.

Я с интересом рассматриваю свое блюдо: лосось и пюре из батата создают цветовое единство и, словно маленькая рамка, обрамляют бок-чой. Ярко-зеленая капуста расположилась прямо по центру тарелки. «Видимо, повар обдал овощи ледяной водой, – размышляю я, – ведь только так можно сохранить свежесть цвета».

Я беру вилку и нож, разрезаю рыбу. Воздушно-мягкая, она рассыпается. Не только ее текстура заслуживает внимания, но и аромат: нотки соуса терияки, в котором мариновалось блюдо, безусловно, присутствуют, но это не перебивает вкус рыбы. В этом есть какая-то хитрость. Повар явно знает, что делает.

Я с любопытством перехожу к пюре. Многообещающая кремовая структура. Подношу вилку ко рту и вдыхаю аромат. Ух ты, чувствуется запах трюфеля, даже немного резковатый, если меня не обманывает первое впечатление. Я осторожно пробую пюре.

– Фрауке?

Я задумчиво держу пюре во рту, изучаю все оттенки вкуса и пока не понимаю, нравится ли мне.

– Фрауке?

Я перевожу взгляд на своего мужа.

– Ты вообще слушаешь меня? – спрашивает мужчина.

Я сглатываю. «Он что-то говорил?»

– Неужели ты опять думаешь о еде? – Юстус возмущается. – Даже сейчас?

Он бросает свои приборы на край блюда, раздается опасный звон фарфора.

Я наконец проглатываю пюре, делаю вдох и задерживаю дыхание. Напоминаю себе, что не нужно раздражаться. Медленно выдыхаю. Тихо отодвигаю вилку и нож в сторону. Потом выпрямляюсь и складываю руки. Вежливо смотрю в сторону Юстуса. Слегка наклоняю голову, чтобы еще сильнее подчеркнуть демонстративное внимание.

– Так что ты думаешь о моем предложении? – Видимо, Юстус успокоился. – Мы возьмем перерыв. Я пока останусь в тех апартаментах, а ты можешь пожить в пентхаусе. Это даст нам немного покоя, чтобы, так сказать, собраться с мыслями, все обдумать. Полагаю, хватит трех месяцев. А потом посмотрим.

– Трех месяцев?

– Да, до Рождества.

– До Рождества, – повторяю я, смотрю на мужа и не понимаю, что он хочет мне сказать.

Внезапно я осознаю, что он постарел. Впервые мне в глаза бросились наши двенадцать лет разницы в возрасте. Черт, я снова думаю о том, кого или что мне напоминает его лицо. И вдруг понимаю: замшевую тряпку для протирки окон госпожи Хельмштедт.

Пустяки

После определенного возраста каждый человек сам отвечает за свое лицо.

Альбер Камю

Я стою у стойки с почтовыми открытками, когда мое внимание вдруг привлекает надпись на одной из них. Я в полном замешательстве, но не могу удержаться от смеха. С трудом останавливаюсь, чтобы не купить эту открытку для Юстуса и не сунуть ее в следующую стопку писем.

Пытаясь отвлечься, захожу в один из тех временных магазинчиков, что теперь появляются повсюду во Франкфурте. Начинающие компании и просто творческие люди снимают помещения всего на пару месяцев и продают там свой товар. Я останавливаюсь, оглядываюсь, рассматриваю временное обустройство, товары и понимаю: у меня и так много всего. Да и настроения что-то покупать нет.

Я разворачиваюсь и выхожу на улицу. Бегу по городу. Обед с мужем измотал мне все нервы. Чувствую себя разорванной на части. Не знаю, что думать, что чувствовать. Все онемело. И тут раздается телефонный звонок. Сначала я не хочу отвечать, но все же открываю сумку.

– Слава богу, Бетти, это ты! – Я прижимаю телефон ближе к уху.

– Фрауке, ты где? Я стою у тебя под дверью и хочу тебя увидеть.

– Ах, это же прекрасно! – Я сразу направляюсь домой. – Подожди, я буду через десять минут. Уже бегу!

И правда, не проходит и десяти минут, как я, запыхавшись, уже стою перед подругой и падаю в ее объятия. А потом начинаю плакать навзрыд.

– Все так плохо? – спрашивает Бетти и мягко отстраняет меня.

Я киваю. Подруга задумчиво изучает мое лицо.

– Пойдем. – Бетти разворачивает меня по направлению к входу. – Поднимемся в квартиру.

Автоматическая стеклянная дверь распахивается – и мы оказываемся в лобби. Бетти вежливо кивает консьержу, а я прячусь за подругой. Никто не должен увидеть меня с опухшим лицом. К счастью, лифт приходит сразу – и мы исчезаем в кабине. Сначала Бетти нажимает кнопку восемнадцатого этажа, а потом я чувствую, как она крепко держит меня за руку.

– Ты виделась с Юстусом? – Ее взгляд скользит по моему лицу.

Я киваю и говорю:

– Хорошо, что ты здесь.

– Ах, пойдем. – Бетти крепко обнимает меня, пока дверь лифта не открывается.

Она забирает у меня из рук ключи, открывает дверь в квартиру, заталкивает меня в прихожую, потом ведет на кухню. Там подруга подвигает стул и осторожно усаживает меня на него.

– Подожди. – Она подходит к холодильнику. – Я знаю, что тебе сейчас нужно.

Бетти уверенно открывает морозилку, достает бутылку аквавита и две замерзшие рюмки. Наливает в одну.

– Вот, – Бетти протягивает мне рюмку. – Выпей.

Я без возражений подношу рюмку к губам и выпиваю содержимое. Анис обжигает горло. Я коротко вздрагиваю и ставлю рюмку на стол. Бетти тем временем уже успела налить себе, и ее рюмка с тихим звоном опустилась на мраморную поверхность стола.

– Так, – Бетти придвигает себе стул, – а теперь рассказывай. Все рассказывай.

Я делаю глубокий вдох, чтобы перевести дух, а потом начинаю рассказ: о встрече с Юстусом, о том, как он меня разозлил, как неуместно я себя чувствовала, как меня отчитали – и как я растеряна теперь.

– Он хочет взять перерыв, – заканчиваю я свой рассказ, – на три месяца. Говорит, что мы должны все обдумать, чтобы потом… Я без понятия, что будет потом!

Я сдерживаюсь, чтобы снова не разрыдаться. Бетти это замечает, опять тянется за бутылкой и наполняет рюмки. Поднимает свою, говорит:

– За твое здоровье! – и делает глоток.

Я следую примеру подруги, выпиваю содержимое своей рюмки, вздрагиваю и откидываюсь на спинку стула.

– Где сейчас Юстус? – спрашивает Бетти.

– Наверное, в своих апартаментах, – я пожимаю плечами. – Он остановился в каком-то пансионате.

– И он собирается жить там до Рождества? А ты здесь?

– Да, – я киваю.

– Хм, – Бетти многозначительно вскидывает брови.

Я вопросительно смотрю на нее, изучаю мимику и ожидаю приговора.

– По сути, – начинает она после недолгого размышления, – это вовсе не плохая идея.

Я поражена.

– Это как раз то время, которое тебе нужно.

– Время для чего? – спрашиваю я, недоумевая.

– Для того чтобы понять, хочешь ли ты быть вместе с Юстусом, видишь ли ты свое будущее рядом с ним.

«Вижу ли я свое будущее рядом с Юстусом? Что? В этом есть какие-то сомнения?» – мысли с бешеной скоростью проносятся у меня в голове. Я чувствую, будто тону и хватаюсь за все, что проплывает мимо. Паника накатывает.

– Хэй! – Бетти машет рукой прямо перед моим носом. – Земля вызывает Фрауке! Здесь кто-то есть?

Я выпрямляюсь, Бетти подвигается ближе ко мне.

– А теперь послушай меня внимательно, – начинает она. – Помнишь Люнебург? Как мы пили за твою свободу под луной на террасе? – Глаза Бетти сверкают. – Теперь ты можешь попробовать эту свободу на вкус!

«Просто прекрасно», – думаю я. Но молчу.

– Я тебе уже говорила, что ты производишь впечатление несчастного человека. И я действительно задаюсь вопросом, подходит ли тебе совместная жизнь с Юстусом. Это то, чего тебе хочется?

Я начинаю стонать. Бетти хмурится:

– Фрауке, это твой шанс. Разберись, чего хочешь от жизни. А потом посмотри, вписывается ли в эту картину Юстус. Попробуй, пробегись, прыгни в воду – и потом прими решение.

Я опускаю голову, но Бетти поднимает мой подбородок указательным пальцем.

– Что думаешь? – она смотрит мне прямо в глаза.

– Я думаю, – удивляюсь я сама себе, – что Юстус постарел.

Бетти убирает указательный палец.

– Постарел?

– Да. – Я собираюсь с мыслями. – Я сегодня впервые об этом подумала. Он выглядит ужасно старым.

– Ну, – говорит Бетти дипломатичным тоном, – сейчас не совсем об этом. Потому что…

– Ох, Бетти, – перебиваю я, – я не это имела в виду.

Внезапно меня осенило: в этом году Бетти отпраздновала свое пятидесятилетие. А она, как и Юстус, значительно старше меня.

– Ты только не подумай, – я снова запинаюсь, – что я думаю, что ты…

– Ах, – она пренебрежительно взмахивает рукой, – не беспокойся. В свои пятьдесят я чувствую себя лучше, чем когда-либо. И красивее.

Бетти подмигивает мне. Слава богу.

– Нет, – отходит она от темы, – я понимаю, что ты имеешь в виду. Бывает, смотришь на близкого человека и думаешь: «Боже мой, как же он постарел». Мне знакомо это чувство, оно шокирует.

– Да, именно! – Я вся взбодрилась. – Не хочу этого.

– Чего именно ты не хочешь?

– Не хочу через пару лет выглядеть так же, как он. Как же так? Есть люди вроде тебя или Катинки, с которой я познакомилась на пустоши. Вам может быть сколько угодно лет, а вы все равно выглядите великолепно. Свежо, живо и красиво. Конечно, появляются складочки, – я ласково улыбаюсь Бетти, – морщинки. – Моя улыбка становится шире. – Но это вообще ничего не меняет. Вы сияете ярко и по-прежнему… молоды.

– Думаю, однажды становится ясно, как ты проживаешь свою жизнь. По людям прекрасно видно, довольны ли они, счастливы ли они. Ты ведь и сама знаешь, – словно в рекламе шампуня, Бетти проводит рукой по длинным волосам, – что истинная красота исходит изнутри.

– Но если это так, – говорю я задумчиво, – значит, Юстусу плохо. Очень плохо.

– Фрауке, это его проблемы, а не твои. Как минимум следующие три месяца. Забудь о нем до Рождества и займись собой. Пожалуйста!

То, как Бетти произносит последнее слово, заставляет меня прислушаться. Ее голос звучит убедительно, почти умоляюще. Я вдруг вспоминаю Класа – грубого пекаря, который решил сам выпекать и продавать хлеб. Я вспоминаю, как звучал его голос, когда он говорил о выпечке. Клас показался мне человеком, который точно знает, чего хочет от жизни. И плевать, что подумают другие люди.

– Ах, Бетти, – я тянусь через стол и сжимаю руку подруги, – ты чудо.

Я отвожу взгляд, смотрю на кухню, потом – на гостиную.

– Тебе здесь нравится? – спрашиваю я.

Бетти выпрямляется, осматривается.

– Да, конечно, – отвечает подруга. – Не люблю такое говорить, но у Юстуса прекрасный вкус. Дизайн в этой квартире чертовски хорош.

– Я боялась, что ты скажешь что-то подобное. – Я вдруг поникла. – Все так считают. А я…

– А ты?

– Мне все это не нравится, – я указываю взмахом руки на комнату. – Сегодня утром я обошла всю квартиру. Мне ничего здесь не нравится. Ничего!

– А что тебе нравится?

– Ах, я не знаю, – я указываю на буфет у противоположной стены, – но точно не это.

– Что ж, – переводит тему Бетти, – это великолепный модерн середины века, типичный для…

– Если я еще хоть раз услышу что-то про модерн середины века, – перебиваю я резко, – меня стошнит.

Бетти смеется:

– Вот так лучше! Продолжай.

Я осторожно улыбаюсь и набираюсь смелости.

– Тебе не кажется, что здесь ужасно холодно? – Я наклоняюсь вперед, демонстративно кладу ладони на мраморный стол. – Этот стол, этот кожаный диван – от всего этого я замерзаю. Ты тоже это чувствуешь?

Бетти не успевает ответить, а я продолжаю:

– Для Юстуса все это пустяки. Для него все это – вложение денег. Он приходит в восторг, если какой-нибудь элемент декора со временем начинает стоить дороже. То же самое и с виски. Да, Бетти, не надо на меня так смотреть. Мой муж не пьет ни капли алкоголя, но скупает старинные бутылки именно потому, что на данный момент они представляют для него выгодную инвестицию.

– Все как в искусстве. – Бетти делает глубокий вдох. – Есть тренды, и Юстусу нравится следить за ними.

– Да, но жизнь – это не инвестиция, – я вскидываю обе руки. – Моя жизнь – это не инвестиция!

Я снова осматриваюсь.

– Здесь все какое-то искусственное, нет ничего, – я пытаюсь подобрать подходящее слово, – ничего настоящего. Ничто в этой квартире не дышит жизнью.

– Пока ты не ушла в философию, – Бетти постукивает указательным пальцем по столу, – посмотри на все это с другой стороны. Какой должна быть квартира, чтобы ты чувствовала себя в ней комфортно? Какая она – квартира Фрауке?

– Ах, я не знаю. – Я подпираю подбородок обеими руками.

– Ну же, плакаться может каждый, – в голосе Бетти вдруг слышатся нотки провокации. – Постарайся вспомнить: где в последний раз ты чувствовала себя хорошо? Подумай, куда ты вошла – и сразу ощутила себя как дома.

– В моем гнездышке в Люнебурге, – выпаливаю я, не успев задуматься.

– Отлично! А что именно тебе понравилось?

Я закрываю глаза, мысленно перемещаюсь обратно, в квартиру госпожи Андерсон. Открываю дверь, захожу…

– …мне нравился скрип половиц. Иногда они прогибались, когда я проходила по ним.

– А еще?

– Мягкий лен, которым был обтянут диван, а еще множество уютных перьевых подушек, которые я подкладывала под спину, когда читала… Дуб, раскинувший свои ветви над террасой, исходящая от дерева прохлада. Маленькие окна с переплетами создавали ощущение защищенности, мне так нравилось распахивать их, словно два крыла…

Бетти смеется. Я открываю глаза.

– Ты в своей стихии, – Бетти сияет. – Ничего не замечаешь?

Я качаю головой.

– Ты чувственный человек! Ты ощущаешь окружающий мир всем телом: окна, скрип половиц, мягкость льна. Вот поэтому ты так чувствуешь кулинарию! Юстус – визуал, да, он любит цифры. Но ты другая.

На секунду я чувствую, будто меня оглушили. Бетти права! Почему я вообще никогда этого не замечала? Я смотрю на подругу и не могу вымолвить ни слова.

– Фрауке, – вокруг глаз Бетти от смеха виднеются морщинки, – ты на правильном пути. Так держать!

Потом она встает и вытягивается всем телом.

– Мне нужно идти, много работы. Но прежде чем уйти, я схожу у тебя в туалет?

– Конечно, – я тоже выпрямляюсь, – ты знаешь, где он.

Бетти кивает и исчезает в прихожей. Я в это время прячу бутылку в морозилку и протираю столешницу.

Раньше, когда Юстус еще не был так одержим спортом, я приходила вечером из «Ламберти» и мы позволяли себе немного выпить. Совместный ритуал так прочно вошел в нашу жизнь, что даже друзья знали об этом. Но эта мелочь, как и многие другие привычки, со временем куда-то пропала.

Я собираю рюмки, вытираю разводы на мраморе. Юстус прихватил с собой эти рюмки в каком-то из ресторанов в Провансе во время нашей очередной поездки. В нашем кемпере почти ничего не было: две тарелки, две кружки. В любом случае не хватало двух рюмок. Юстус пристально смотрел на них, пока хозяин ресторана наполнял их и ставил на столик. Они были достаточно маленькими, чтобы поместиться в кармане куртки. Конечно, я уговаривала Юстуса не делать этого. «Нельзя воровать, – сказала я тогда мужу. – Подумай хотя бы о своем собственном ресторане!» Но мой муж сам себе на уме. Если что-то задумает, то всегда доводит дело до конца. Когда мы выходили из ресторана, рюмки звенели на каждом шагу. Я была готова провалиться от стыда сквозь землю, а Юстус – нет. Он смеялся так громко, что никто ничего не услышал. Нам это сошло с рук.

Я несу рюмки в посудомоечную машину, загружаю их, закрываю дверцу и облокачиваюсь о столешницу. «Ах, Юстус, куда ты делся? Мне тебя не хватает. Я скучаю по тебе, по прошлому Юстусу, по нашей прошлой жизни». Я сглатываю. Снова накатывает тоска.

Это возвращает меня к реальности. Я беру себя в руки. По крайней мере, пока Бетти все еще здесь, я не собираюсь снова плакать. Она так старалась подбодрить меня. Кстати, где она?

Я иду в прихожую и вижу подругу. Она стоит перед картинами и, кажется, погружена глубоко в свои мысли.

– Ты вообще знаешь, какие сокровища здесь висят? – спрашивает Бетти, когда я подхожу к ней. Коридор, который тянется вдоль всего пентхауса, увешан картинами моего отца. Юстус сказал, что они «не подходят по цветовой гамме», поэтому мы нашли компромисс и повесили картины в коридоре.

– Да, мне они тоже нравятся. – Я бережно провожу пальцем по рамке.

– У твоего отца был необыкновенный стиль, все кажется таким легким. – Бетти, все еще разглядывая картины, делает шаг назад. – В этом определенно есть что-то импрессионистское, но это не совсем точно определяет его стиль. Картины выглядят так, будто кто-то взбил подушку – и перья закружились в воздухе. В этих сюжетах есть что-то настолько легкое, что кажется, будто они танцуют. И еще эта насыщенность красок, почти как в стиле барокко.

Как же красиво Бетти говорит о произведениях моего отца! Так приятно.

Мы медленно идем дальше по коридору.

– На первый взгляд, – Бетти смотрит на небольшой натюрморт, на котором изображены цветы в стеклянной вазе, – здесь только хаос. Но потом вдруг начинают вырисовываться очертания: здесь – изгиб вазы, там – блики света, а над ними – ярко-красные маки. – Подруга указывает на отдельные участки на картине. – Хочется узнать больше, увидеть больше, и ты погружаешься все глубже и глубже. Эта притягательная сила просто… просто необыкновенна.

Бетти внимательно смотрит на меня.

– Звучит прекрасно. – Я улыбаюсь. – То, как ты описываешь картины моего отца.

– Они действительно прекрасны.

– Что меня удивляет даже спустя много лет, так это их невероятная яркость. Даже ночью. Когда я не могу уснуть, я часто хожу здесь и рассматриваю картины. Кажется, что они сияют изнутри, будто в них заключен их собственный источник света.

Бетти кивает. Мы довольно долго стоим рядом, погрузившись в молчаливое наблюдение. Я думаю об отце, о том, что он слишком рано умер. Эти картины – единственное, что осталось у меня от моего детства, от того времени, когда все было хорошо. Иногда, когда Юстус крепко спит, я подхожу к картинам и разговариваю с ними, как некоторые разговаривают со своими домашними растениями. Я уверена, что среди этих масляных красок живет душа моего отца. Когда я говорю с картинами, я общаюсь с ним. Я не могу представить свою жизнь без этого.

– Скажи, Фрауке, а ты не думала продать их?

У меня перехватывает дыхание. Я не верю тому, что только что услышала. Бетти не могла такое сказать.

– Не смотри на меня так, я лишь имею в виду, – она смотрит на длинный коридор и потом на террасу, – что за все это добро, пентхаус и так далее, платит Юстус?

Я все еще шокирована, стою с открытым ртом и не могу никак отреагировать на вопрос подруги. На самом деле мне и не нужно реагировать, ведь Бетти – мой финансовый консультант. Она прекрасно знает, кто за что платит в моей жизни.

– Думаю, Виктора могли бы заинтересовать некоторые работы. Он мог бы заехать и дать предварительную оценку. И тогда ты будешь знать примерную сумму. Если подумать, – Бетти слегка вытягивает губы, – этот стиль мог бы даже вписаться в галерею Виктора. Идеальное отражение духа нового времени!

Подруга уже вошла в азарт.

– Ты наверняка знаешь, – продолжает она, – какой бум переживает рынок искусства. Настоящий ажиотаж. Новые имена, восходящие звезды, открытия, которые все хотят заполучить, – и цены взлетают до небес, – Бетти резко взмахивает рукой. – Если кто-то и может продвинуть работы неизвестного художника, так это Виктор. Поговори с ним!

Сначала я не произношу ни слова. В ушах все еще стоит гул: «бум», «восходящие звезды», взлетающие «до небес» цены. Эти слова я не могу и не хочу связывать с работами отца. Я чувствую, как начинаю злиться и больше не желаю слушать Бетти. Ей стоило бы прямо сейчас прекратить всю эту пустую болтовню. Но она продолжает:

– Фрауке, я хочу сказать, что тебе стоит как-нибудь задуматься о продаже. Тебе ведь нужен стартовый капитал для твоей новой жизни, поэтому поговори с Виктором, он…

– Бетти, – я резко перебиваю подругу, – прекрати! Меня не интересует продажа этих картин. Сам факт того, что ты думаешь об этом, ранит меня. Мне сейчас хватает проблем с Юстусом.

– Но в этом-то и дело, ты должна…

– Я ничего не должна, – я снова перебиваю подругу. – Мне надоели люди, которые указывают, что мне делать, а чего не делать. Бетти, – я медленно выдыхаю, – тебе сейчас лучше уйти.

После моих слов раздается лишь тихий щелчок закрывающейся двери.