Текст книги "Истоки человеческого общения"

Автор книги: Майкл Томаселло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Существенно, что открытое выражение грайсовского коммуникативного намерения приводит к тому, что сам коммуникативный акт становится частью совместных знаний его участников, и даже конкретнее, оказывается в рамке их текущего совместного внимания (ongoing joint attentional frame), внутри которой осуществляется общение. Так, точнее всего будет сказать не просто, что я хочу, чтобы ты знал, что я хочу, чтобы ты на кое-что обратил внимание, но что я хочу, чтобы мы знали это вместе, я хочу, чтобы мой коммуникативный акт стал частью нашего перцептивного соприсутствия, совместного внимания; я хочу, чтобы это взаимно проявилось (в терминах Спербера и Вилсона 1986) или стало «всецело открытым». Поскольку люди-коммуниканты делают свое коммуникативное намерение взаимно проявляющимся, оно становится, в определенном смысле, публичным, и в результате запускается еще целый ряд процессов (Habermas 1987). В частности, тот факт, что я общался с вами открыто, публично, создает не просто ожидание сотрудничества, но также актуализирует действенные социальные нормы, нарушение которых неприемлемо.

Во-первых, они действуют на уровне понимания сообщения, когда я пытаюсь пообщаться с вами. Если я говорю «Приветствую, Этель!» – и вы посмотрели на меня, то вы не сможете проигнорировать мой последующий жест или высказывание, как если бы я не пытался общаться с вами. Такого рода несоблюдение норм в отдельных случаях разрушит существующие отношения человека с его друзьями, а постоянное поведение такого рода приведет к психиатрическому диагнозу и, возможно, к изоляции от общества. И вы должны, по крайней мере, иногда пытаться самостоятельно начинать общение, иначе немедленно воспоследует диагноз «кататония» и помещение в специальное учреждение. Во-вторых, после понимания просьбы, нормы действуют на уровне ее удовлетворения. Если у меня есть к вам небольшая просьба, выраженная с помощью речи или жеста, например, за столом во время ужина: «Передайте, пожалуйста, соль», – то на самом деле вы не можете ответить «нет», если только нет какого-нибудь извиняющего обстоятельства, какой-то причины, по которой вы в данных условиях не можете эту просьбу удовлетворить (и, зная это, я должен обращаться с разумными просьбами). Аналогично, если я сообщаю вам о каком-то факте, который, как мне кажется, вы сочтете интересным, например: «Приветствую, вы слышали, что Боб Дилан сегодня вечером у нас в городе?», – то вы, по сути, не можете ответить «я вам не верю», не имея серьезных причин называть меня лжецом. Со своей стороны, если я выяснил что-то, что, как мы оба знаем, вы хотели бы узнать (мы оба знаем, что Боб Дилан – ваш любимый певец, и что, конечно, если он в городе, то вы хотите узнать об этом), то я должен об этом вам сообщить. Если я этого не сделаю, и позднее это откроется, то наша дружба сильно пострадает. И если вы признаетесь мне, как в вашей жизни важна религия, а я отвечу, что нахожу это глупым, то я рискую нарушить наши отношения, построенные на общем мировоззрении.

Итак, в плане порождения высказывания мы, люди, должны сами инициировать коммуникацию с другими людьми, или нас сочтут ненормальными. Мы должны обращаться к другим только с разумными просьбами, иначе нас сочтут грубыми. Мы должны сообщать другим информацию и делиться с ними переживаниями теми способами, которые уместны в текущей ситуации, иначе наше поведение сочтут социально отклоняющимся, и у нас не будет друзей. С точки зрения понимания сообщения, мы опять же должны принимать участие в коммуникации, или нас сочтут ненормальными. И мы должны помогать другим и принимать от них предложенную помощь и информацию, должны делиться с другими своими чувствами, иначе мы рискуем социальным отчуждением. Простая истина заключается в том, что, становясь публичными, взаимные ожидания, существующие во многих областях социальной жизни людей, превращаются в социальные нормы и обязательства, исполнение которых контролируется обществом. Эволюционные основы этого нормативного аспекта коммуникации людей будут подробно рассмотрены в главе 5 в связи с понятием репутации индивида в обществе.

То обстоятельство, что в человеческом общении задействованы мотивы сотрудничества и совместные знания об этих мотивах и даже нормах, означает, что участники коммуникации должны обладать не только практическим, но и кооперативным мышлением. Так, когда человекообразные обезьяны наблюдают, что их сородич подает какие-то сигналы, они пытаются разгадать, чего хочет эта обезьяна. Для этого они с помощью индивидуального практического мышления строят предположения о том, что она воспринимает и каковы ее цели. Но поскольку обезьяны не строят совместного предположения о том, что она пытается им помочь, то они пытаются понять сообщение не из-за того, что другая обезьяна этого от них хочет. Итак, в этом случае коммуникант не «рекламирует» свое намерение, не подает каких-то специальных сигналов, как это делают люди, когда дают знать о своем коммуникативном намерении другим. И обезьяны-реципиенты, когда выбирают, как им ответить, отвечают тем или иным образом не из-за того, что этого хочет или ожидает от них кто-то другой. Они скорее пытаются сделать то, что лучше всего в этой ситуации для них самих, и чего, по-видимому, и желает коммуникант. Люди же, напротив, когда видят, что кто-то пытается вступить с ними в контакт, хотят узнать, что он пытается им сообщить, хотя бы отчасти потому, что он этого от них хочет (и они уверены в том, что он мотивирован на сотрудничество). И они отвечают коммуниканту, например, выполняя просьбу, принимая предлагаемую информацию или разделяя воодушевление другого человека по какому-либо поводу, по крайней мере, отчасти потому, что другой хочет, чтобы они это сделали. Поскольку люди-реципиенты понимают и определенным образом реагируют на коммуникативные попытки, хотя бы отчасти из-за того, что именно этого хочет от них коммуникант (и коммуникант на это полагается), и потому, что такое поведение, особенно публичное, нормативно предписано, мы назовем данный вид практического мышления, характерный для коммуникации между людьми, кооперативным мышлением.

Сделаем еще одно заключительное замечание касательно присутствующей во всем этом рекурсии. Во-первых, как уже было неоднократно отмечено, чтобы у двух людей сформировались совместные знания и/или совместное внимание, необходимо, чтобы каждый из них знал, что другой обращает внимание на то же самое, видит и знает то же, что и он сам. И что другой, в свою очередь, знает все то же самое о нем, и так далее, в пределе до бесконечности. Очевидно, что, по крайней мере, несколько уровней такой рекурсии содержится и в грайсовском коммуникативном намерении. Так, в соответствии с предложенным Спербером и Вилсоном (1986) разбором в декларативном речевом акте я хочу, чтобы вы узнали что-то (например, что приближается ваш друг), но мое коммуникативное намерение заключается в том, чтобы вы узнали, что я хочу этого. Следовательно, при таком анализе коммуникативное намерение – это явление третьего или четвертого порядка, в зависимости от того, как считать: я хочу (1), чтобы вы знали (2), что я хочу (3), чтобы вы знали (4), что приближается ваш друг. Наконец, мотивационная структура человеческой коммуникации также содержит рекурсию, поскольку мы оба знаем, что мы оба стремимся помочь друг другу, так что вы ожидаете от меня, что я ожидаю от вас (и так далее, с необходимым количеством повторов), что вы окажете мне помощь. Очевидно, что такая рекурсия совершенно необходима для функционирования кооперативных норм, согласно которым у каждого есть ожидания относительно других, что они будут с ним сотрудничать в качестве партнеров по коммуникации, и эти ожидания взаимны.

Совместные знания и родственные им понятия, такие, как взаимное проявление (mutual manifestness), вызывают существенные разногласия как раз из-за того, что в их основе лежит рекурсия. Поскольку коммуникация людей протекает в режиме реального времени, такого рода бесконечные вычисления не могут осуществляться на самом деле (Clark, Marshall 1981). И, конечно, психологическая реальность состоит не в прослеживании туда и обратно всех этих знаний о том, что другие знают о том, что знаю я, и так далее. Скорее, она заключается просто в том, что мы оба знаем, что мы вместе обратили на что-то внимание, оба что-то знаем или видим. Мы «разделяем» («share») это совместно, и у нас есть различные эвристики для выявления знаний, общих с другими людьми. Тем не менее, стоящие за этим уровни рекурсии могут проявиться, если в процессе возникает какой-нибудь разрыв, например, если я считаю что-то совместным знанием, но вдруг выясняется, что это не так. Такой разрыв теоретически может возникнуть на любом уровне. Например, я говорю вам: «Как красиво!». Это может не сработать, если (1) вы думаете, что я обратил внимание не на то, на что я на самом деле посмотрел, а на что-то другое; (2) я думаю, что вы думаете, что я обратил внимание не на то, на что на самом деле, а на что-то другое; (3) вы думаете, что я думаю, что вы думаете, что я обратил внимание не на то, на что па самом деле, а на что-то другое, и так далее. Тот факт, что разрывы могут возникать на различных уровнях рекурсии, и что люди преодолевают их в каждом из этих случаев по-разному, служит доказательством, по крайней мере, имплицитного присутствия отдельных итераций в процессе взаимопонимания участников коммуникации.

В целом, нам представляется наиболее обоснованным следующий подход (по крайней мере, мы будем придерживаться его в этой книге), который заключается в том, чтобы считать, что спираль рекурсии не бесконечна, а просто не определена. Мы вычисляем столько уровней рекурсии, сколько возможно или необходимо, обычно всего лишь несколько. По большей части мы и вовсе их не вычисляем, а просто с помощью некоторой эвристики определяем, является ли нечто совместным с партнером по взаимодействию, или нет. Или, может быть, мы просто смотрим на взаимодействие «с высоты птичьего полета», что позволяет при необходимости сколько угодно переключаться между точками зрения участников коммуникации (см. главу 7, где приведена еще одна часть обсуждения возможных альтернатив). Эта способность представляет собой крайне важный навык, который включен во многие аспекты формирования и реализации совместных намерений (shared intentionality), и мы будем в дальнейшем называть ее рекурсивным «считыванием мыслей» или «считыванием намерений».

3.2.4. Выводы

Рис. 3.1 изображает компоненты кооперативной модели человеческой коммуникации и их взаимодействие. Сделаю очень краткое пояснение, начиная с левого верхнего угла и далее перемещаясь по стрелкам. Когда я становлюсь коммуникантом, у меня есть множество ценностей и целей, к которым я стремлюсь в своей жизни: это мои индивидуальные цели. Я чувствую, что по какой-то причине вы в данной ситуации можете поспособствовать мне с реализацией одной или нескольких из них, оказав мне необходимую помощь или же приняв мое предложение сообщить вам о чем-то (на что у меня есть свои собственные причины), или же разделив мои переживания. Это мое социальное намерение. В этой ситуации коммуникация является наилучшим способом получить вашу помощь или самому помочь вам, или поделиться своими чувствами. Поэтому я решаю сделать так, чтобы в рамке нашего текущего совместного внимания взаимно для нас обоих проявился (mutually manifest to us) коммуникативный акт. Это мое коммуникативное намерение (возможно, обозначенное сигналами «это для вас», такими, как визуальный контакт или какое-либо эмоциональное выражение мотива). Этот сигнал о коммуникативном намерении привлекает ваше внимание к некоторой ситуации во внешнем мире, на которую я хочу вам указать – это мое референциальное намерение. Оно нужно (так же, как и выражение мотива), чтобы вы с помощью кооперативного мышления сделали вывод о том, в чем заключается мое социальное намерение, поскольку у вас есть естественное побуждение выяснить, почему я хочу с вами пообщаться (основанное на взаимных предположениях или нормах сотрудничества). Таким образом, вы сначала пытаетесь определить референт, к которому я вас отсылаю (обычно он находится в пространстве наших совместных знаний), а исходя из него, как правило, также путем соотнесения его с нашими совместными знаниями, пытаетесь сделать умозаключение о моем социальном намерении. Тогда, исходя из того, что вы поняли мое социальное намерение, вы решаете, сотрудничать ли со мной, как я того ожидаю.

Рис. 3.1. Схема кооперативной модели человеческой коммуникации (К – коммуникант, Р – реципиент)

Благодаря этому кооперативному в своей основе процессу человеческое общение радикальным образом отличается от коммуникативной активности всех других видов на нашей планете. Обратимся к известному высказыванию, демонстрирующему, какой мощностью обладает коммуникация, когда в ней одновременно задействованы все процессы, описанные в нашей модели. Подчеркивая превосходство языка над жестами, Сёрль утверждает (1969: 38):

Некоторые очень простые виды иллокуциоиных актов^[13] действительно могут совершаться вообще без использования конвенциональных речевых средств… В некоторых особых обстоятельствах можно «попросить» кого-то покинуть комнату без применения каких-либо языковых условностей, но без речи нельзя попросить другого, чтобы он, например, выполнил исследовательский проект по диагностике и лечению мононуклеоза у студентов американских университетов.

Но на самом деле мы можем попросить об этом и без использования речи. Скажем, если владеющие речью индивиды обсуждают, что им «нужен кто-то, чтобы реализовать исследовательский проект по проблеме диагностики и лечения мононуклеоза у студентов американских университетов», то в соответствующий момент во время разговора я могу указать на вас, и этот указательный жест будет означать «вы должны выполнить исследовательский проект по проблеме диагностики и лечения мононуклеоза у студентов американских университетов». Конечно, это невозможно, если обладающие речью организмы не создадут нужного контекста при помощи языка. Это более чем очевидно. Но в свете задач данного исследования важно, что когда контекст (совместные концептуальные знания) развернут достаточно детально, с помощью каких бы средств это ни было сделано, указательный жест может отсылать нас к сколь угодно сложным ситуациям.

3.3. Коммуникативные конвенции

А как насчет тех режимов функционирования человеческой коммуникации, которые являются не «естественными», а «конвенциональными»? Как насчет жестов, ставших условными (например, существующих в большинстве культур жестов для приветствия и ухода, для запугивания и оскорбления, для выражения согласия и несогласия и так далее), а также голосовых и знаковых языков? Позволяют ли эти «коды» обойтись без столь сложной внутренней психологической структуры? Работает ли языковая коммуникация принципиально по-другому?

3.3.1. Языковая коммуникация и базовая структура совместных намерений

(Shared Intentionality Infrastructure)

Отвечая одним словом, нет. Первое и самое важное: речевое общение и другие способы конвенциональной коммуникации так же, как и естественные жесты, существенным образом зависят от совместных знаний и рамки одновременно осуществляемого совместного внимания коммуниканта и реципиента (Clark 1996). Так, подавляющее большинство высказываний, совершаемых в повседневной речи, содержат местоимения (он, она, оно, они) и другие зависящие от контекста выражения (тот другой парень, место, куда мы ходили и тому подобное), для правильной интерпретации которых требуются совместные знания. Даже в случае простейших референциальных выражений, таких, как Билл или кот, требуются совместные знания, чтобы определить, какой Билл и какой кот имеется в виду. Итак, языковые высказывания, так же, как и естественные жесты, в своей основе зависят от совместных знаний и понятий. Действительно, чем «сильнее» совместные знания, тем меньше требуется использовать язык, как это подробно проиллюстрировано в приведенном выше примере коммуникации зубного врача со своим ассистентом.

Далее, коммуникативное намерение по своей сути также одинаково как в жестовой, так и в языковой модальности, и в обоих случаях поиск связи между явлениями, который осуществляет реципиент, в равной степени направляется взаимными предположениями участников коммуникации о стремлении быть друг другу полезными. Например, если я захожу в ваш кабинет и ни с того, ни с сего говорю: «На Кубе лучшая погода в мире», – то вы прекрасно понимаете значение этого высказывания, но остаетесь в недоумении по поводу того, почему я думаю, что эта информация может быть вам интересна или полезна. Но если бы мы только что обсуждали, куда можно было бы поехать отдыхать этим летом, то причина такого высказывания была бы очевидна. Так же, как и в случае указательного жеста, вы ищете, к чему относится мое сообщение в этом коммуникативном контексте, основываясь на предположении, что я пытаюсь проинформировать вас о чем-то, что, как я считаю, вы сочтете полезным или интересным. И главные коммуникативные мотивы, по сути, и в жестовой, и в речевой коммуникации одни и те же: просьба, информирование и приобщение (хотя, как это раскрывается в теории речевых актов, коммуникация с помощью языка позволяет реализовать и другие, менее первостепенные, мотивы). И при речевой коммуникации мы точно так же, как и при использовании естественных жестов, сотрудничаем, работаем вместе над тем, чтобы установить совместную референцию и передать сообщение (Clark 1996). В общем, речевая коммуникация основывается в точности на той же самой базовой структуре совместных намерений, которую мы ранее привлекли для объяснения поразительной коммуникативной мощности указательных жестов и пантомимы.

В данном контексте единственное существенное различие между естественными жестами и коммуникацией, построенной на конвенциях, проявляется в референциальном намерении, в том, что «закладывается» в сигнал, который призывает нас обратить на что-то внимание. Но даже здесь в обоих рассматриваемых случаях может быть дано примерно одинаковое общее описание. Так, и в жестовой, и в языковой коммуникации референциальный компонент сообщения может быть разделен на старую, заданную, общую для участников часть – топик, который часто просто подразумевается или обозначается вскользь, и новую часть, достойную упоминания – фокус, который обычно более полно прорабатывается, поскольку он в меньшей степени включен в совместные знания. Например, если мы с вами вместе смотрим на облако, оно выступает в качестве топика, и когда оно меняет свою форму, я могу или указать на него, или прокомментировать это словами, чтобы подчеркнуть возникший новый аспект. Но, конечно, с помощью языковых конвенций референция может приобрести уникальные возможности, которые далеко выходят за пределы возможностей естественных жестов. Эта особенность вырастает главным образом из «произвольного выбора» («arbitrariness») коммуникативных средств языка. Это означает, что мы можем создать языковое средство, чтобы указать практически на любой аспект опыта, который можем обобщить – благодаря тому, что мы оба знаем, что совместно условились это средство использовать.

3.3.2. Совместное использование языковых конвенций в коммуникации

Люди создают коммуникативные обычаи, конвенции (conventions), и это выражается в том, что все используют одно и то же средство для совместной координации внимания и действий; в то же время, это средство можно заменить другим, если точно так же все будут его использовать (Lewis 1969). Эти «произвольные» (arbitrary) конвенции, таким образом, могут существовать только при наличии у всех индивидов, между которыми они устанавливаются, достаточно развитых навыков культурного научения путем подражания, сфокусированного на намеренных (intentional) действиях (Tomasello 1999). Для выполнения естественных жестов необходимости в таком научении нет. В случае конвенциональных коммуникативных средств необходимо так называемое подражание с обращением ролей, при котором реципиент сперва постигает, каким образом коммуникант использует в его адрес некоторое средство, а затем воспроизводит и сходным образом использует это средство в своем собственном общении с другими (Tomasello 1999). Благодаря этому возникает то, что де Соссюр (1916/1959) называл двунаправленностью знака. Это означает, что текущая форма коммуникативного средства является условной для всех, кто это средство совместно использует, в том смысле, что они все знают, что все они знают, как понимать это средство и как им пользоваться для достижения необходимого результата в ходе коммуникации.

Совместное использование этих языковых и жестовых конвенций, опять же, базируется на некоторой рекурсии, в этом случае на уровне канала или средства коммуникации самого по себе: мы вес знаем, что все мы знаем о том, что мы условились (Lewis 1969).

Таким образом, в своей основе языковые конвенции фиксируют те способы, на которых индивиды, из которых состоит сообщество, ранее сошлись для того, чтобы определенным образом манипулировать вниманием и воображением других. Сам по себе, «естественным образом», какой-либо произвольно взятый звук или жест не содержит никакого сообщения, но при наблюдении за его использованием, тому, у кого есть соответствующие мотивация и когнитивные навыки, открывается, как можно с его помощью управлять вниманием и воображением другого человека. Соответствующие когнитивные навыки и мотивация, разумеется, есть ни что иное, как (1) та же самая инфраструктура (лежащая в основе, или базовая, структура) совместных намерений, которая сюит за человеческими указательными жестами и пантомимой, и (2) история совместного научения тому, как пользоваться условным средством, о котором мы все знаем (имплицитно), что совместно его используем; об этом факте могут сигнализировать различные виды культурных маркеров, включая даже использование самого условного средства в соответствующей случаю манере. Таким образом, то, что люди совместно создают и используют коммуникативные конвенции, означает, что теперь даже сами формы коммуникации определяются процессами формирования и реализации совместных намерений.

Эту тему можно еще продолжить, и мы сделаем это в главах 4, 5 и 6, где попытаемся представить онтогенетическое и филогенетическое объяснение того, как из естественных жестов могли произойти условные средства, используемые в человеческой коммуникации (в том числе даже грамматические конструкции). В главе 5 я буду отстаивать важное утверждение, что с эволюционной точки зрения невозможен прямой переход от вокализаций и жестов человекообразных обезьян к произвольно выбираемым условным речевым средствам. Он должен был осуществиться через промежуточную стадию, где роль почвы для дальнейшего развития могли сыграть кооперативные жесты, наделенные естественным смыслом, основанным не на условностях, а на действиях. В случае же онтогенеза младенцев, как я буду доказывать в главе 4, усвоение языка становится возможным только тогда, когда у маленьких детей появляется что-то, напоминающее полноценную структуру совместных намерений, исходно выстроившуюся в ходе человеческой эволюции для обеспечения коммуникации с помощью естественных жестов.

3.3.3. Выводы

Таблица 3.1

Базовая психологическая структура кооперативной коммуникации людей: (1) в первой колонке представлены те компоненты, которые уже имеются у обезьян; (2) во второй колонке – новые компоненты, появляющиеся у людей; (3) в третьей колонке – как вариант структуры, имеющийся у людей, преобразуется под влиянием рекурсии.

Табл. 3.1 резюмирует наше объяснение тех аспектов базовой (нижележащей) психологической структуры кооперативной коммуникации людей, которые основаны на совместных намерениях. Слева обозначены три параметра: (а) коммуникативные мотивы; (б) встраивание намерений в коммуникацию в плане понимания намерений, понимания того, чему другой уделяет внимание, и практического мышления; (в) форма коммуникативных средств. В первой колонке представлено (1) состояние дел по каждому из этих трех параметров у человекообразных обезьян: они требуют какую-либо вещь с помощью ритуализированных сигналов, понимают, что другие воспринимают и намереваются делать, и у них есть практическое мышление. Во второй колонке обозначены (2) два новых компонента коммуникации, возникающие у людей, на которые мы обращали особое внимание в этой работе: новые коммуникативные мотивы помощи и обмена переживаниями и новая способность подражать действиям других (люди умеют это делать гораздо лучше, чем обезьяны, в том числе, они способны на подражание с обращением ролей), которая делает возможными изобразительные жесты, а в конце концов и коммуникативные конвенции. Третья колонка показывает, как (3) все преображается с помощью рекурсивного считывания намерений: помощь и обмен чувствами превращаются во взаимные ожидания и даже нормы сотрудничества; понимание целей и намерений другого преобразуется в совместные цели и коммуникативные намерения по Грайсу; понимание того, на что обращено внимание другого, трансформируется в совместное внимание и совместные знания; практическое мышление становится кооперативным; подражание сигналам превращается во взаимно соблюдаемые, двусторонние конвенции. Это превращение, происходящее благодаря рекурсии, как мы вскоре увидим, совершается по-разному в онтогенезе и в филогенезе.

3.4. Заключение

В этой главе моя цель заключалась в том, чтобы выложить наружу скрытую базовую психологическую структуру человеческого общения путем рассмотрения естественных жестов и их функционирования в процессе коммуникации. В частности, указательный жест представляет собой завершенный, но настолько простой коммуникативный акт – вытягивание пальца – что возникает вопрос о том, как же он может выполнять столь значительную коммуникативную функцию. При наличии соответствующего контекста указательный жест может стать столь же информативным средством коммуникации, как и речь. Он даже может привлекать внимание реципиента к отдельным аспектам явлений или к отсутствующим вещам, хотя эти возможности часто приписываются исключительно языку. Изобразительные жесты осуществляют более конкретное указание на объект, особенно отсутствующий в ситуации общения, и также могут использоваться для передачи весьма сложных сообщений. Естественные жесты этих двух типов используются всеми людьми, и только людьми.

«Прибавочная стоимость» как указательного жеста, так и пантомимы тем или иным способом создается на основе базовой структуры способности к совместным намерениям (shared intentionality infrastructure) – и потому мы называем нашу модель кооперативной моделью человеческой коммуникации. В рамках этой модели: (1) люди, коммуниканты и реципиенты, создают совместное намерение осуществить успешную коммуникацию, и по мере необходимости приспосабливаются друг к другу; (2) человеческие коммуникативные акты уходят своими корнями в процессы совместного внимания и разделяемого понимания текущей ситуации; (3) коммуникативные акты людей в своей основе побуждаются социальными мотивами, такими, как оказание помощи другим (в том числе через информирование) и свободное разделение чувств и мнений; (4) по ходу этого процесса люди-коммуниканты опираются на совместно разделяемые принятые обычаи (и даже нормы) сотрудничества участников коммуникации; (5) языковые конвенции, являющиеся вершиной речевого поведения людей, в своей основе являются фундаментально разделяемыми (shared) в том смысле, что мы оба знаем, что мы оба одинаково используем данную языковую конвенцию.

Для других приматов не характерно структурирование коммуникации с помощью совместных намерений, совместного внимания, построения взаимных предположений о кооперативных мотивах и использования коммуникативных конвенций. Они скорее просто пытаются строить предположения о том, что другие видят и делают, каковы их индивидуальные цели, или прямо манипулировать ими. В то же время, как мы увидим далее, человеческие младенцы начинают структурировать свою жестовую коммуникацию на основе сотрудничества с другими еще до того, как овладевают речью. В ходе их развития это совпадает с формированием более общих навыков создания и реализации совместных намерений, что проявляется и в прочих видах деятельности, направленной на взаимное сотрудничество с другими людьми.

4. Происхождение в онтогенезе

За словом «красный» стоит не красный цвет сам по себе, а жест, указывающий на красный предмет. Л. Витгенштейн

Часто самый простой путь к выявлению отдельных компонентов сложного навыка и механизмов их совместной работы – исследование того, как эти компоненты возникают в ходе раннего развития ребенка. Таким образом, онтогенез является важным источником данных для проверки кооперативной модели человеческой коммуникации. Более того, оказывается, что жесты, выступающие в качестве полноценных коммуникативных актов (и при этом не сопровождающиеся речью) наиболее активно изучаются, в особенности экспериментально, именно на маленьких детях, а не на взрослых. Ряд экспериментов с младенцами имеет непосредственное отношение к ключевым положениям нашей модели коммуникативного процесса. Некоторые из этих экспериментов даже могут помочь нам разрешить сложные теоретические вопросы, например, относительно роли совместного внимания и совместных знаний.

Помимо того, что онтогенетический подход представляет интерес в качестве средства проверки нашей модели и ее различных составляющих, мы хотели бы дополнительно рассмотреть в данной главе также три специальных вопроса, связанных с тремя общими гипотезами, сформулированными в главе 1. Во-первых, похожа ли доречевая жестовая коммуникация младенцев по своей структуре на оформившуюся кооперативную коммуникацию взрослых, которую мы описали в предыдущей главе? Если да, то это будет означать, что кооперативная коммуникация людей не связана с речью напрямую (наблюдая только за взрослыми здоровыми людьми, проверить это невозможно). Эволюционная гипотеза о том, что кооперативная коммуникация человека изначально возникла в жестовой модальности, также будет выглядеть в таком случае более правдоподобно.

Во-вторых, связано ли как-то возникновение в онтогенезе кооперативной коммуникации с появлением более общих мотивов и навыков, относящихся к формированию и реализации совместных намерений и проявляющихся также в любой другой социальной и культурной деятельности, например, в любом социальном взаимодействии, направленном на сотрудничество? Если да, то это будет доказательством в пользу сделанного в предыдущей главе вывода о том, что в основе навыков человеческой кооперативной коммуникации лежат более фундаментальные социально-когнитивные и социально-мотивационные навыки принятия и реализации совместных намерений с партнером по общению. Кроме того, эволюционная гипотеза о том, что кооперативная коммуникация человека возникла как часть более глобальной адаптации к совместной деятельности и культурной жизни, в свете этих фактов выглядела бы более убедительно.