Текст книги "Земля будет вам прахом"

Автор книги: Майкл Маршалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 35

Целую минуту я был не в состоянии что-либо делать. Двигаться. Дышать.

Наконец я шагнул вперед и увидел, что на конверте, как клеймо на лбу Эллен, написано мое имя. Я взялся за кончик конверта. Поначалу он не давался – свернувшаяся кровь приклеила его к коже, но потом мне удалось повернуть его на неподвижной оси гвоздя.

Эллен смотрела на меня широко открытыми глазами.

Но она была мертва. Кто-то перерезал ей Горло большим, но не очень острым ножом. Кровь стекла по шее на простыни, но ее совершенно точно убили не в моем номере, иначе крови было бы больше. Гораздо больше. Кто-то убил ее и принес сюда. Судя по отсутствию крови вокруг другой раны – в середине лба, – гвоздь вколотили уже в остывшее тело.

Я поймал себя на том, что сделал пару шагов назад и тяжело опустился на соседнюю кровать. Руки Эллен были вытянуты вдоль тела. На ее руках я не заметил царапин, ногти оставались целыми – никаких признаков борьбы.

Может, ее опоили? Набросились неожиданно сзади? Когда я видел ее в последний раз вчера днем, она была как пьяная. Оглушили, предположил я, хотя теперь все происходящее в этом городе начинало вызывать у меня сомнения. Может, она просто сдалась?

Следовало сообразить, что делать, что предпринять дальше. Но пока думать даже на шаг вперед я был не в состоянии.

В конечном счете я заглянул в ванную, что вообще-то стоило сделать в первую очередь. Там никого не обнаружилось.

Я вернулся и встал над телом Эллен – она лежала, уставившись в потолок. Наклонившись, я осторожно разорвал конверт от края до того места, где он был прибит, стараясь не задеть торчащую шляпку гвоздя в тщетной, вероятно, надежде не оставить отпечатки пальцев.

Когда я высвободил конверт, тот показался мне заполненным неравномерно, словно внутри была еще упаковка. Я понес его к выходу, прихватив табличку «не беспокоить».

Выскользнув наружу, я повесил табличку на дверь и на негнущихся ногах пошел туда, где стояла тележка горничной.

Дверь в пятый номер была приоткрыта. Я постучал, услышал шаркающие шаги, и наконец передо мной предстала Коргни.

– Привет, – сказала она.

Кортни казалась кроткой и безобидной, трудно было представить, что она может существовать в одном мире с тем, что лежит на кровати по соседству.

– Привет. Я из девятого.

Она неторопливо кивнула:

– Да.

– Дело в том, что я остаюсь еще на одну ночь и у меня по всему номеру разбросаны бумаги. Всякие документы. Их нельзя трогать.

– Да, – повторила она. – Я буду убирать осторожно.

– Отлично. Спасибо. – Я сделал вид, что ухожу, но потом остановился и повернулся к ней. – А вообще, знаешь что? Лучше, если бы ты совсем не убирала сегодня мой номер.

Она неуверенно посмотрела на меня:

– А как насчет простыней?

– Это не страшно. Я лягу на другую кровать.

– Но вам понадобятся свежие полотенца.

– Я возьму с твоей тележки. Хорошо?

Кортни по-прежнему сомневалась.

– Не знаю. Меня и прежде просили о таком, а Мэри потом была вне себя, когда узнала, потому что люди оставляли после себя полный разгром.

– Ничего подобного не будет. Просто там важные документы, которые нельзя трогать.

Она обрабатывала информацию.

– Я просто не хочу, чтобы Мэри на меня потом шипела. Нет, правда.

– Я ей ничего не скажу. Обещаю.

Тут что-то случилось с ее лицом, что-то нехорошее. Она моргнула несколько раз, щеки ее покрылись складками, голова чуть отвернулась.

Я не знал, сколько еще пришлось бы простоять, достал бумажник и вытащил двадцатку.

– Просто это облегчит мне жизнь – только и всего, – сказал я, протягивая ей бумажку.

Она посмотрела на купюру, лицо ее было неподвижным и холодным.

– Да не трону я вашу драгоценную комнату, тоже мне, хер моржовый, – сказала она и, развернувшись на каблуках, устремилась назад в пятый номер и грохнула дверью у меня перед носом.

Я остался стоять с двадцаткой в руке.

Дойдя до десятого номера, я постучал. Беки мгновенно открыла, схватила пакет из оберточной бумаги, готовая сразу же идти за мной.

– Планы меняются, – сказал я, мягко заталкивая ее внутрь.

Беки уселась на краю кровати:

– Но… но… Ты что, шутишь? Но… какого хера? Кому это могло понадобиться?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы убедить ее, что в соседнем номере лежит мертвая женщина, причем не та, с которой она видела меня на Келли-стрит, а совсем другая. Я не стал вдаваться в подробности. Я вообще не рассказывал бы ей про тело Эллен, если бы существовал другой способ отвлечь ее от поисков бойфренда.

– Ты не слышала, чтобы туда кто-то заходил?

– Нет, не слышала. То есть Кайл тут орал и колотил в дверь как ненормальный. Так что это вполне могло… Что ты собираешься делать, Джон? Вызовешь полицию?

– Нет.

– Почему? – Она посмотрела на меня так, словно нашла решение. – Ты должен вызвать полицию. В таких ситуациях всегда нужно вызывать полицию. Разве нет?

– Не тот случай. Шериф мне не доверяет, и тот, кто подбросил тело Эллен, знает это. Шериф, может быть, даже…

Я замолчал на полуслове.

– Что? Что «может быть»?

– Я не буду вызывать полицию.

Беки уронила лицо на руки:

– Тогда мы должны бежать. Мы найдем Кайла и смотаемся отсюда.

Я не ответил. С тех пор как я обнаружил тело Эллен, на меня навалилась жуткая усталость. Чем сильнее я пытался наверстать упущенное, догнать события, тем больше отставал и терялся среди деревьев.

– Так? Джон? Что мы будем делать?

– Номер снят на мое имя и оплачен моей кредиткой, – задумчиво сказал я.

Я услышал звук тележки и понял, что нужно было попросить горничную не трогать и эту комнату.

– Даже если бы я сумел увезти тело, кровь наверняка просочилась до матраса.

– И что?

– Убежать невозможно.

– Но должен быть какой-то выход.

Я покачал головой. Убежать действительно было невозможно.

– Ты собираешься открыть его?

Она смотрела на конверт, который я по-прежнему держал в руке.

– Не знаю. – Я понимал, что должен заглянуть внутрь, но мне не хотелось.

Какая информация стоила того, чтобы доставлять ее таким образом?

И все же я поддел пальцем разрыв, образовавшийся, когда я снял конверт с гвоздя. Может быть, на конверте оставалась слюна того, кто склеил его. Может быть – но я не думал, что дело дойдет до экспертизы.

Открыв конверт, я перевернул его над кроватью. Из него выпала старая серая футболка из тонкого хлопка. Я осторожно поднял ее. От нее исходил затхлый запах, словно она долго пролежала где-то.

– Это что за фигня?

Я не был уверен, пока не посмотрел на бирку и не увидел, что футболка из «Хьюман рейс» – магазина вблизи Пайонир-сквер в Сиэтле, куда я заглядывал иногда в прежние времена.

– Думаю, это моя футболка, – признался я. – Когда я жил здесь, то бегал по лесу. Похоже, это одна из футболок, что я тогда надевал.

Я нащупал что-то в футболке – что-то твердое и негнущееся. Осторожно развернул футболку на кровати.

В нее был завернут серебряный браслет шириной в полдюйма с маленькими вставками бирюзы. Я сразу же узнал его, хотя он сильно потускнел. Я думал, он давно потерян.

– Боже мой, – сказал я.

Я отодвинул браслет в сторону, чтобы взять последний предмет. Кусочек плотной бумаги – квадратик со стороной четыре дюйма. Я перевернул его. Это оказалась поляроидная фотография, сделанная при плохом свете: кто-то во время съемки держал вспышку прямо перед лицом. На снимке была Кэрол.

– Кто эта женщина? – спросила Беки, и в ее голосе послышались истерические нотки. – Джон, что это за херня?

– Это моя бывшая жена, – сказал я.

– Ты был женат?

– Ну да.

Я взял браслет и повертел в пальцах. Внутри была надпись – ее я искал и узнал сразу же.

Дж ²

– Джон, тут есть что-то еще.

Я медленно повернулся и увидел, что Беки заглядывает внутрь футболки.

– Хочешь, чтобы я достала?

По правде говоря, я не был уверен, что хочу, но она все равно засунула руку и вытащила клочок бумаги, аккуратно сложенный вдвое.

Она протянула мне бумажку, и я развернул ее. Наверху был стандартный заголовок электронной почты с датой трехлетней давности. Послание гласило:

Да, это я. Я *знаю* нам рискованно переписываться, но я перепила вина иначе не вынести клиентов Билла (они все еще треплются там внизу) и мне хочется вместо этого прикасаться к тебе. Завтра я из-за этого буду чувствовать себя хировато, но все равно жму «отправить». Не пиши, потому что я не отвечу. И *шел бы ты в жопу* это из-за тебя я так себя чувствую засранец:-) Люблюцелую

Я прежде не видел этого письма, но знал, от кого оно и кому.

– Что это? О чем?

– Ничего, – сказал я, складывая листок.

Я взял футболку, браслет и фотографию и сунул их обратно в конверт.

– Что-то это мало похоже на «ничего». У тебя такой вид, будто ты встретил привидение.

– Беки, заткнись.

Она отпрянула, словно я отвесил ей пощечину. Я не хотел, чтобы мои слова прозвучали так, как прозвучали. Просто мысли путались, и я никак не мог решить эту головоломку.

– Извини, – сказал я.

В этот момент наши головы синхронно повернулись на звук открывающейся двери, но не нашей.

– Что это было, черт побери?

– Похоже… Джон, похоже, кто-то вошел в твой номер.

Я выглянул в коридор. Машин на парковке не прибавилось. Тележка горничной стояла, где и прежде – у пятого номера. Но дверь в мой номер была приоткрыта – на дюйм, не больше.

Я легонько толкнул ее. Она медленно распахнулась, и я увидел кого-то рядом с письменным столом. Кортни.

Я вошел, не зная, что делать дальше. Я услышал за спиной шаги Беки, услышал, как у нее перехватило дыхание.

Горничная повернула голову.

– А, привет, – сказала она и продолжила свои занятия.

Говорила она голосом, который я уже слышал у нее раньше: словно она наглоталась лекарств. В руке у нее была тряпка. Корзинка для мусора стояла в середине комнаты, и Кортни готовилась вывернуть ее содержимое.

Я сделал еще шаг в ее сторону. Беки замерла у двери, уставившись на тело Эллен.

– Я просил тебя не заходить сюда, – сказал я.

– Да, я помню, – ответила горничная. – Но знаете, я подумала и решила, что не хочу злить Мэри. Мне нужна эта работа. – Она помолчала. – И потом – тут же нет никаких бумаг.

– Что?

– Вы сказали, что я ничего не должна трогать. Но тут и трогать нечего. Странно как-то.

– Странно?

– Ну да, – сказала она, снова принимаясь протирать стол медленными круговыми движениями. – Это шутка такая? Я не всегда понимаю шутки.

– Меня заботило, – сказал я, показывая на кровать, – что ты можешь подумать о том, что здесь лежит.

– А, это, – откликнулась она, кинув взгляд на тело. – Об этом я знаю.

– Знаешь?

– Конечно. – Она посмотрела на меня как на недоразвитого. – Как, по-вашему, он ее сюда притащил? – Она залезла в карман халата и вытащила большую связку ключей. – Думать надо.

– Но…

– Не волнуйтесь. Это будет нашей маленькой тайной, – заявила она и продолжила протирать стол.

– Кто? Кто принес ее сюда?

– Не знаю, – извиняющимся тоном сказала она. – Прошу прощения. У него не было лица.

Беки больше не смотрела на тело – она уставилась на горничную.

– Мы уезжаем, – сказал я.

– Сам решай.

Кортни подняла руку.

– Ой, постойте, – пробормотала она. – Я должна отдать вам это. Извиняюсь. У меня иногда мысли скачут.

Она снова залезла в карман, вытащила что-то и протянула мне. Я взял.

Это оказался еще один снимок. На нем была пристань в сумерках. Та самая пристань у нашего старого дома. Дома, в котором теперь царила темнота и где, если бы вам пришло в голову сфотографировать кого-то, пришлось бы держать вспышку у его лица.

– О нет, – сказал я и бросился бежать.

Беки припустила следом, но отстала, когда я и до дороги добежать не успел. Некоторое время я слышал ее крик, но потом его перебил звук моего дыхания и стук крови в ушах.

Я бежал к машине, нащупывая ключи в кармане, и заметил, как из-за белого пикапа выходят люди, когда было уже слишком поздно.

Глава 36

Вернувшись домой перед рассветом, Кристина сразу же прошла в ванную и встала под душ, откуда долго не вылезала и после того, как кончилась горячая вода. Наконец ей сделалось невыносимо холодно, и она выключила воду, однако осталась в выложенной плиткой кабинке – стояла, закрыв лицо руками.

Она не почувствовала себя чище.

Ей казалось, что она помнит все зло, которое когда-либо совершала в жизни, все зло, которое вообще совершалось в мире. Что оно у нее в волосах, под ногтями, покрывает оболочку желудка, течет по венам. Она чувствовала, что если сейчас разделится пополам, или если ее вырвет, или если она станет истекать кровью, то увидит частички этого зла в виде маленьких извивающихся червей.

И хуже всего, что она не могла понять, так ли уж ей неприятно подобное ощущение.

Она всю жизнь подозревала в себе нечто такое, и сколько бы она ни скиталась по миру, это ничего не изменило. Внезапно вчера вечером она прекратила сопротивление, длившееся уже не одно десятилетие, – это было как броситься под машину. История, услышанная ею в пиццерии (от человека, которого она едва знала), щелкнула выключателем, над которым она нерешительно держала пальцы с момента возвращения в Блэк-Ридж.

Нет. Это было не так просто.

Конечно не просто. Она не собиралась обвинять других в том, что сделала сама. Никто не заставлял людей вести себя так, как они поступают. Если не считать нескольких печальных исключений, большинство людей делали то, что хотели. Они сами выбирали тропинки в лесу, даже если этот выбор иногда определялся их жизнью и тем, что было сделано с ними.

Сделано, например, с Кристиной в тот вечер, чуть после половины десятого, когда родители привезли ее к съезду с 61-го шоссе. Было темно и холодно. Мать сидела на пассажирском сиденье, отец – за рулем, как всегда послушный словам матери.

Кристина ютилась сзади, одна, и ей было страшно. Никто не говорил, что должно произойти, но в голове у нее роились нехорошие предчувствия. Иначе зачем понадобилось в будний день тащить ее так поздно в лес? Почему соседям сказали, что ее нет дома – увезли к друзьям?

Отец поехал по грунтовке вблизи земли Робертсонов, все больше углубляясь в лес. Наконец он остановил машину и вышел, двинулся прочь и вскоре совсем исчез из вида, если не считать красного огонька сигареты. Через пять лет он умрет от рака легких.

Мать повернулась и посмотрела на нее.

– Я хочу, чтобы ты вышла из машины, детка, – сказала она.

Наконец Кристина вылезла из душа. Она оделась, чувствуя себя так, будто все происходило в первый раз. В первый раз после поцелуя – когда она поцеловала того, кого не следовало целовать, после поцелуя, который вел лишь к изломанным жизням. В первый раз после магазинной кражи, когда ей сошло это с рук, после лжи, которая должна была разбить чье-то сердце. В первый раз, когда она под покровом ночи проникла в чужую комнату и делала там то, что запрещено законом или любой другой мерой человеческой доброты.

Добрые дела не меняют мира. После того как вы сделали пожертвование, протянули руку помощи старушке или помогли отстроить школу после землетрясения в какой-нибудь забытой богом стране третьего мира, все остается по-прежнему. Возможно, вы испытаете мимолетную эйфорию, но по большому счету в вас ничего не изменится. Вы не сможете сформировать себя поступками, которые со стороны кажутся достойными восхищения. Совершать их слишком легко. Они не в счет.

Но стоит вам сотворить зло, как все меняется. Когда вы грешите, то становитесь активной силой. Выходите из-за занавеса и начинаете преобразовывать мир. Иначе для чего это людям? Когда мы совершаем зло, вселенная становится другой, и когда Кристина шла в лес предыдущим вечером, то прекрасно осознавала непоправимость того, что собирается сделать.

Она подумала, что ей почти так же страшно, как в ту ночь, когда она стояла на обочине грунтовки и смотрела на отъезжающую отцовскую машину. Она ждала, пока свет фар не растворился во тьме, потом – пока не затих вдали звук двигателя. Пока она не осталась в полном одиночестве.

Она повернулась лицом к деревьям.

Ей не сказали о том, что должно произойти. Сначала все было в порядке. Она просто стояла в лесу. Если ты живешь в этих краях, то знаешь лес. Ты ходишь в турпоходы, на прогулки, пикники, школьные экскурсии – туда, где сохранились развалины старых лачуг и следы прежних дорог. Лес все время остается с тобой, на периферии сознания. Он там, где ты. Он и есть это место.

Но конечно же, по вечерам он другой. Ты думаешь, все дело в звуках, но как бы не так. Думаешь, что полное одиночество – то редчайшее состояние, когда ты начисто оторвана от людей. Но это неправда. Ты можешь считать, что виной всему холод, страх перед хищниками, да бог его знает, какой еще страх. Естественно, это тоже имеет значение. Но дело не в холоде и не в привычных страхах.

Они не пагуба.

А именно ее, пагубу, ты ощутишь впервые в тот вечер и в ту долгую страшную ночь. В ночь, когда ты брошена в лесу и не знаешь, суждено ли тебе выйти оттуда, потому что ощущение падения в бездну и есть смысл испытания. Суть в этом страхе, которым пропитана каждая твоя клеточка, – он так велик, что на время ты теряешь разум. Он вернется к тебе в какой-то момент, но уже никогда не будет совершенно ясным, даже годы спустя. И непонятно, тот ли это разум, который ты утратила, или же он стал вместилищем чего-то иного. Эта ночь разрушит тебя, и ты выйдешь из нее другой.

Новый разум будет достаточно здравым, он поможет подавить крик, перестать кусать руки, найти ручей, в котором она отмоется от дерьма, испачкавшего ноги. Достаточно здравым, чтобы отыскать одежду, и потому, когда ее утром найдут у обочины, впечатление будет, словно все в порядке и ничего не изменилось.

На самом же деле изменилось.

Когда она вернется домой, отец (которого она очень любит) даже не посмотрит в ее сторону. Мать заключит ее в теплые долгие объятия. Она гордится ею. Новое поколение инициировано, развращено, научено широко раскидывать ноги. Еще предстоит немало узнать, но начало положено. Кристина стала новым преемником в длинном ряду, уходящем корнями в семейную историю.

Медленно, чувствуя, как страх только-только начинает шевелиться в груди, та далекая четырнадцатилетняя девочка повернулась и ступила с грунтовки в лес.

Она не вернулась – в разных смыслах этого слова.

По идее, впереди ее ждали годы обучения, но у Кристины их не было. Когда умер отец, мать получила еще большую власть над дочерью, но Кристина решила, что не хочет быть похожей на нее, наделенную силой, которую контролирует кто-то другой. Богатые владеют фермой, крестьяне пашут землю. Это повсеместный случай.

Кристина отвергла все, одномоментно, как это свойственно детям. Иногда и взрослые меняют свои решения вот так, внезапно.

Неужели ее решение поехать ночью в лес связано исключительно с тем, что она встретила этого человека? Неужели она и в самом деле вознамерилась помочь ему, попытаться предотвратить то, что надвигалось на него? Она сомневалась. В конечном счете это могли быть ложные страхи. В особенности теперь, удрученно подумала она, когда она приняла ношу, ожидавшую ее всю жизнь.

Это все равно как выпить рюмку, зная, что после уйдешь в запой. Взять трубку и позвонить спьяну. Расцарапать зудящую язву, чтобы совершить зло, выпустить пагубу на свободу и благодаря этому остаться в живых.

Она уехала в лес и нашла то старое место. Она думала, это окажется трудно, но ошибалась. Это было все равно что лететь по трубе к центру Земли. Она могла бы добраться туда с закрытыми глазами.

Она оставила ключи в замке зажигания. Потом ее посетила еще одна мысль – и она скинула плащ. Она закрыла дверь и пошла прямиком в лес. Она не ощущала холод. Пройдя несколько сотен ярдов, она расстегнула платье и сбросила с себя. В неровном лунном свете, в мерцании, которое ложилось на снег, проникнув сквозь кроны деревьев, ее кожа отливала синевой. Но внутри ей было очень тепло.

Скоро она нашла ствол того самого дерева, хотя оно и лежало теперь на земле. За это дерево она цеплялась в ту давнюю ночь. Она постояла возле него, склонив голову, сколько – трудно сказать.

Потом она резко вскинулась.

Медленно повернулась.

Она увидела, как из темноты к ней приближается нечто. Нечто безграничное, всеобъемлющее, но принявшее очертания, которые были бы понятны Кристине.

Кристина разглядела большую черную собаку. Ощущение было такое, будто она вернулась домой.

На следующее утро она сидит в своей, но чужой квартире и не знает, какие изменения принесла прошедшая ночь. Не знает, на что способна. Но среди ощущения тошноты, вины и ненависти к себе есть и немалая доля облегчения.

Настолько сильного, что Кристина испытывает почти сексуальное возбуждение.

Когда она наконец встает и, взяв себя в руки, собирается на работу (ей ведь по-прежнему нужно ходить на работу), она понимает кое-что еще.

Ей хочется закурить.