Текст книги "Академия Высших: выпускники (СИ)"

Автор книги: Марта Трапная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

– Ты куда меня тащишь? – спросила Сигма.

– Укрыться от ветра.

– От какого ветра?

– От того, который сейчас поднимется.

Они вбежали в пространство между колоннами и посмотрели на небо.

– Не вижу никакого ветра, – сказал Сигма, переводя дыхание.

– Когда увидишь, будет поздно.

– А когда он будет? – со смешком спросила Сигма.

– Как только ты его организуешь, – с таким же смешком ответил Мурасаки. – Ну, давай, представляй, где у тебя должна быть область низкого давления, а где высокого. И рассчитывай скорость ветра.

Сигма уставилась в пространство, а потом потрясенно перевела взгляд на Мурасаки.

– Я рассчитала, – шепотом сказала она.

– Отлично. А теперь давай, представь, что происходит с атмосферой в обеих областях. На какой высоте. И…

– Не мешай, – Сигма снова замерла глядя в пространство. Она представляла области высокого и низкого давления. Как в одном месте воздух становится более разреженным, а в другом уплотняется, уплотняется, прессуется – а потом, будто прорывает плотину и срывается туда, где для него есть место. В область низкого давления, да.

– Вот видишь, – прошептал Мурасаки. – Получилось.

Сигма ощутила порыв ветра даже здесь, в павильоне, прикрытом колоннами. Деревья на противоположной стороне аллеи выгнулись, как тетива лука. Со стуком упала металлическая урна и прокатилась мимо них.

– Ого, – сказала Сигма. – Ничего себе. Это что, я все сделала?

– Ага. Не веришь?

Сигма пожала плечами и посмотрела вверх. Слоистые тучи, висевшие мокрыми занавесками над землей, начали уползать, оставляя после себя рваные ошметки хвостов. Сигма понимала, что на самом деле они двигаются быстро, очень быстро. Просто это огромная масса. Больше города. Больше нескольких городов. И даже такому ветру надо время, чтобы сдвинуть их с места.

– Может, усилить ветер? – спросила Сигма. – Как думаешь, это безопасно?

– Не знаю. Ты же говоришь, в основном все сидят по домам. Но есть еще деревья и вывески, например.

Мимо прокатилась еще одна урна. Они проводили ее взглядом.

– Наверно, не стоит, – решила Сигма. – Подождем.

И только глядя на убегающие тучи, она поняла, что это ей не кажется, что все так и есть – это она «организовала» этот ветер, как сказал Мурасаки. Когда она думала про атмосферное давление, прикидывала, какой объем воздуха понадобится, с какой скоростью будет двигаться этот воздух, оказывается, все это происходило на самом деле. Она и в самом деле чувствовала легкое напряжение, когда это делала, но неужели его достаточно, чтобы изменить погоду?

– Я совсем не устала, – сказала Сигма Мурасаки, показывая на небо, – а ты говоришь, что мы тратим ресурсы, когда используем свою силу...

– Менять погоду совсем просто, – хмыкнул Мурасаки. – Даже первокурсники это умеют. Ерунда. Раз плюнуть.

– Да, – вздохнула Сигма, – примерно так это и ощущается. Я думала, будет тяжелее. Ну что, пойдем к реке?

Мурасаки кивнул.

Глава 35. За чертой

Они стояли на набережной и смотрели вниз, на воду. Вода была серой, несмотря на то, что небо уже почти очистилось от облаков. Оно еще не сверкало той бессовестной голубизной, которая слепит глаза, но уже набирало глубину. Еще пару часов – и небо станет по-настоящему весенним: безумным и голубым.

– Нам не надо спуститься? – спросила Сигма.

– Зачем? – удивился Мурасаки.

Сигма пожала плечами.

– Может, тебе надо потрогать воду рукой, откуда мне знать?

– А тебе не надо?

Сигма снова пожала плечами.

– Так странно, – сказала она, – я не ощущаю своего могущества. Я изменила погоду и ничего не почувствовала. Ни радости, ни облегчения. Ничего.

– Ты просто чувствуешь себя собой.

Сигма посмотрела на Мурасаки. Он стоял в полразворота к ней, опираясь одним локтем на перила ограды. Изящная и немного картинная поза. У него было это чувство позы, помнила Сигма, он в любой позе выглядел хорошо. Снимать его было одно удовольствие.

– Я похожа на саму себя?

Мурасаки задумался.

– Это сложный вопрос, если честно. То похожа, то нет. Но это совершенно точно ты. И… – он замолчал, не стал продолжать, а Сигма не стала спрашивать, что он хотел сказать. Раз решил промолчать, значит, лучше пусть промолчит.

– И тебе тяжело со мной?

– Тяжело? – удивился Мурасаки. – Да нет же! Легко! С чего ты взяла, что тяжело?

Сигма вздохнула и снова уставилась вниз, на волны, которые наперегонки мчались по реке, наползая друг на друга и разбиваясь о бетонные берега. С одной стороны, Сигме хотелось пожаловаться Мурасаки, рассказать, что она совершенно запуталась и ничего не понимает, кто она такая – ее воспоминания, о которых она так мечтала, вернулись к ней, она могла вдруг выдернуть из них какие-то знания или умения, как вот сейчас рассчитала смену погоды, или раньше – попала в информационное поле, но при этом она не чувствовала себя Деструктором – тем, кто может разрушать миры. Это понимание, что она все-таки может это делать, к ней не приходило. Но то, что Мурасаки сейчас стоит здесь, рядом с ней, и все ее воспоминания, в каком бы виде они ни были, – все это не давало ей ни малейшего шанса снова почувствовать себя Серафимой Оритовой, фотографом-фрилансером. Возможно, талантливым, но довольно обычным, который даже не вышел в профессиональную элиту. И как об этом говорить с Мурасаки? И надо ли? Они были близки, но они сближались постепенно и многое пережили вместе. Но с тех пор они пошли разными путями, хоть и не по своей воле.

– Эй, просыпайся! – Мурасаки легонько встряхнул ее за плечо, заставляя вынырнуть из своих мыслей. – Я подумал, что ты права. Надо потрогать воду.

– Зачем? – на этот раз спросила Сигма.

– Чтобы привести тебя в чувство. Я тебя, конечно, люблю, но на руках дотащить домой не смогу.

– Неужели это так сложно для великого деструктора, разрушающего миры?

– Я просто не помню номер твоего дома и квартиры. Могу заблудиться.

– Не оправдывайся, ты сказал «не дотащишь»!

– Да тебя неудобно носить на руках! Мы же почти одного роста.

– Ну телепортировал бы, – фыркнула Сигма. – Или сделал бы вид, что несешь, а сам применил бы ко мне какие-нибудь силы… – она задумалась было, какие силы, а потом махнула рукой. – В общем, я поняла. На руках ты меня носить не будешь.

– Не понял, ты что, сомневаешься, что я Высший? – Мурасаки распрямился и строго посмотрел на Сигму.

Сигма склонила голову к плечу, оценивающе рассматривая Мурасаки.

– Ну не знаю даже, – протянула она. – С одной стороны ты добыл себе документы и одежду, с другой стороны, не можешь поднять даже скромный вес. Что такое шестьдесят-семьдесят килограммов для настоящего Высшего?

– Ты хочешь, чтобы я тебя поднял на руки? – серьезно спросил Мурасаки. – Давай подниму.

Сигма вздохнула. Мимолетное настроение подурачиться пропало.

– Ничего я от тебя не хочу, Мурасаки. И от себя тоже. Пойдем к воде, выясним все, что надо.

Они спустились по ступенькам на тротуар, который тянулся вдоль воды. Гранитные бортики отделяли их от спуска в воду.

– Видишь, окунуть меня в воду не получится, – сказала Сигма.

– Да ладно, – фыркнул Мурасаки, – очень даже получится. Могу поднять тебя на руки и… – он кивком головы показал траекторию, заканчивающуюся в воде.

Сигма отпрыгнула от него.

– Ты с ума сошел?

– Нет. Или да, – Мурасаки пожал плечами и шагнул к Сигме. Она отступила назад. – Да не собираюсь я тебя бросать в реку, я же не всерьез! – он слегка повысил голос и остановился. Посмотрел ей в глаза так и спросил. – Сигма, что с тобой происходит?

– Мне плохо, – призналась Сигма, хотя еще мгновенье назад не собиралась ему ничего говорить. – Я не понимаю, кто я. Я запуталась.

– Я тебе помогу распутаться.

– Нет, – Сигма упрямо мотнула головой. – Я и так постоянно у тебя спрашиваю: «так и должно быть?», «что это такое?» и «а как вот это, а как вон то?» Ты же не отец мне. И не учитель.

– Я старше тебя на целых два курса. Я просто знаю больше. Конечно, я делюсь с тобой знаниями, почему тебя это так оскорбляет?

Сигма села на бетонный столбик, Мурасаки присел рядом.

– Не то, чтобы оскорбляет. Я не хочу, чтобы… Я ведь, по идее, все должна сама помнить и уметь. Я думала, знаешь, что возвращение памяти, это как посмотреть кино, каждый день, день за днем. А все не так. Если ты мне назовешь какое-нибудь имя, я наверняка вспомню, кто это. Или вот как ты сказал про ветер – я поняла, что и как считать. Но спроси у меня, что я делала в такой-то день – и я не вспомню.

– Так ведь и я не помню свою жизнь день за днем, – удивился Мурасаки. – Никто не помнит. Это было бы слишком утомительно. Когда ты исчезла, я ругал себя, что так мало запоминал о нас с тобой. Даже тот месяц, что мы провели вместе, я не помню день за днем. Помню, как ты уводила меня из казино. Как облила кофе. Как мы ссорились из-за дурацкой белки.

– Как сидели ночью на стене, – пробормотала Сигма.

– А я вот почти не помню тот вечер, я потом столько себя грыз за это. Ты меня сфотографировала, а больше я ничего и не помню.

– Жилетку тебе оставила.

– Жилетку помню. А о чем мы говорили?

Сигма пожала плечами.

– Не помню. Зато помню, как ты мне носил кофе в библиотеку, – вдруг сказала Сигма. – А сам сидел отдельно от меня со своими девочками.

– Исключительно ради нашей с тобой безопасности! Я бы не смог учиться, если бы ты сидела рядом!

Сигма смотрела на Мурасаки.

– Ты расстраиваешься, что сейчас… все иначе?

Мурасаки удивленно поднял брови.

– А сейчас все иначе?

– Я не знаю, – призналась Сигма. – Ты… – она запнулась. Поняла, что краснеет и неловко улыбнулась. – Извини, я не могу об этом говорить. Я правда не знаю.

Мурасаки улыбнулся, будто бы его совсем не расстроили ее слова.

– Не все сразу, Сигма, не все сразу.

– Но… тебя ведь расстроит, если я… Если я не…

Мурасаки вздохнул.

– Ты не обязана меня любить.

– Я понимаю. Но тебе наверно тяжело это принять.

– Знаешь, – серьезно сказал Мурасаки, – мне тяжело было принять то, что ты умерла и тебя больше нет. Потом, что ты есть, но ничего не помнишь и считаешь меня голосом в голове, а я так далеко от тебя, что не могу даже увидеть. А теперь… нет, теперь мне не тяжело. Не буду врать, что мне все равно. Мне не все равно. Но… – он вздохнул. – В моей комнате в Академии на потолок проецировалось звездное небо.

– Как в моей спальне, – улыбнулась Сигма.

– Вот именно, – кивнул Мурасаки. – Это дает мне надежду.

– На что? – вскинула голову Сигма.

– Что я смогу тебе понравиться снова, – Мурасаки все еще не улыбался, но Сигма видела, что его глаза развеселились. – Хотя бы до такой степени, чтобы ты не выгнала меня жить в отель.

– О, ну этого ты можешь не бояться, – улыбнулась Сигма. – Никуда я тебя не выгоню. Отели же не работают. Локдаун. Будешь жить у меня.

– Тогда в моих интересах немного потянуть время с этой пандемией, – фыркнул Мурасаки.

– Я тебе потяну!

Он рассмеялся. А потом кивнул на реку.

– Тогда давай заниматься делами.

– И что нам надо делать?

– Слушать воду.

Сигма вслушалась. Плеск волн, шорох, рев ветра. Обычные звуки текущей воды. Не такой, конечно, которая течет из крана, но ничего экстраординарного. Нет, как ни крути, все это похоже на… на какую-то игру, наверное? Да, она действительно изменила погоду, небо стало чистым, будто стеклянным. Но она при этом ничего не почувствовала. Ничего. Она знала, что это ее рук дело, а вернее – ее головы. Но ведь это надо как-то ощущать, правда? Когда ты готовишь еду, то берешь руками продукты, что-то с ними делаешь, опускаешь в кастрюлю, поджигаешь огонь на плите, потом ждешь… Или вот моешь пол – берешь мокрую тряпку, протираешь пол, полощешь, отжимаешь и видишь, как сантиметр за сантиметром пол делается чище. А здесь? Неужели ей достаточно посчитать давление воздуха, просто представить, как его можно снизить, и оно снижается? И ведь Мурасаки хотел ей помочь, чтобы она почувствовала себя собой… Высшим… Высшей. А она вроде бы все сделала, но как будто не до конца. Сигма потерла щеку и рассеянно посмотрела на волны. Солнечные зайчики плясали по гребешкам, отражались от поверхности воды, как будто были живыми. Она следила за их игрой, пока не поняла, что в завораживающей пляске пятен света по воде есть ритм, за которым хочется следовать – дыханием, сердцем, пульсом… И в этом ритме было что-то знакомое, что-то такое, с чем она уже встречалась. Не здесь, не сейчас… Печати! Вспомнила Сигма. Это был тот же ритм, который она уловила при реконструкции печатей. Он затягивал, увлекал к себе.

– Мурасаки, – одними губами позвала Сигма. – Ты видишь… ты слышишь?

– Что? – так же тихо спросил он.

– Смотри на солнечные пятна. Не на одно, на все сразу. Помнишь…. Этот ритм?

Мурасаки серьезно кивнул. Прошло, наверное, пять минут, и каждую секунду каждой минуты Сигма посвятила тому, чтобы сопротивляться этому поглощающему ритму, чтобы следить за своим сердцем и заставлять его биться в собственном ритме: систола-диастола, а не вот это безумное чередование…

– Да, – наконец, выдохнул Мурасаки и зажмурился. – Я понял. Это оно. Они.

Они одновременно отвернулись от воды. Хотя Сигме очень хотелось отдаться этому мельтешению света, уйти за ним, раствориться в этом потоке, стать его частью и ни о чем, ни о чем не думать и не тревожиться.

– Просыпаются, да? – тихо спросила Сигма.

– Можно не шептать, они нас не слышат.

– Я просто не могу говорить громко, – ответила Сигма. – Тебя туда… не увлекает?

– Еще как увлекает. Но уходить рано. Я хочу… – он запнулся, – мы должны… заглянуть в информационное поле. Выделить эту линию. И запомнить. А потом… потом нам придется кое-что посчитать.

– Раз надо, значит, надо, – согласилась Сигма. – Может, пойдем по очереди? Один смотрит, второй его держит. А то мало ли… кто-нибудь захочет стать частью линии, – она говорила с улыбкой, но они оба понимали, что это все серьезно.

Мурасаки кивнул.

– Я первый.

– Разумно.

Они снова развернулись к реке. Сели вплотную друг к другу. Сигма протянула руки и взяла Мурасаки за запястья, нащупала пульс. Они ничего не говорили друг другу, потому что оба знали, как должно быть.

– Только не выбрасывай меня в воду, если что-то пойдет не так, – вдруг серьезно сказал Мурасаки. – А то я плавать не умею.

– Умеешь, не ври, – ответила Сигма.

– Все равно не выбрасывай. Пожалуйста.

– Какой же ты придурок иногда, – прошептала Сигма.

Внешне ничего не изменилось. Мурасаки просто сидел и смотрел на воду, разве что с его лица постепенно сползала улыбка, оставляя после себя безликую, ничего не выражающую маску. Даже черты, казалось, сгладились и сделались нерезкими, незапоминающимися. Просто статуя с заготовкой для лица. А Сигма слушала его пульс и не думала ни о чем другом. У Мурасаки были теплые руки, тонкие запястья, желтая кожа, сквозь которую проступали косточки. Все-таки он был очень худым! Сигма, поймав себя на этой мысли, тут же прогнала ее прочь, чтобы не отвлекаться. Все, что ей сейчас нужно, это его пульс и его дыхание. Ничего больше. Минута шла за минутой. Ничего не менялось. Наконец, Мурасаки открыл глаза. Сигма разжала ладони, выпуская его руки и он едва заметно грустно улыбнулся.

– В общем, найти эту линию не очень легко. Надо сразу смотреть на все поле целиком. И ты увидишь такие… как бы узлы. Но не узлы. Линии от них никуда не ведут. Иди между ними. Отфильтруй все, кроме них. И ты увидишь.

– Понятно, – кивнула Сигма. – Я попробую. У меня мало опыта, но я попробую.

– Сигма, тут твой опыт не имеет значения. Ты их или видишь или нет. Нам не надо сейчас их читать. Нам надо их поймать и увидеть. Зафиксировать. Все. Хотя нет, я не прав. Нам не то что не надо их читать. Нам даже трогать их опасно.

– Я и не собиралась, – сказала Сигма. – Натрогалась я уже этих линий… по самое не хочу.

Мурасаки взял ее за запястья. Сигма вздрогнула. Это было вроде бы самое обычное прикосновение. Но он так странно держал ее руки – будто бы боялся, что может их поломать или разбить. Едва касаясь. Невесомо.

– Ты так ни за что не услышишь мой пульс.

– Конечно, услышу, – возразил Мурасаки. – Я знаю, где у тебя вены, – он легко нажал большим пальцем точку на ее запястье, и Сигма сама услышала толчок крови по вене в этом месте.

Сигма улыбнулась.

– Тогда я спокойна.

Сигма окунулась в потоки информации. Вначале ей показалось, что она потеряется в них, но нет, все понятно – вот фундаментальные линии, вот темпоральные, вот информационный шум, вот природные линии… А вот непонятный узел из девяти сходящихся линий. Как ни пыталась Сигма понять, какой слой информации заложен в каждой из них, ничего не получалось. Но чтобы пересеклись девять таких ярких линий, что это должно быть? Что-то масштабное. Желание распутать их, взяться за каждую линию и потянуть, отфильтровать помехи, посмотреть, куда она ведет, было таким сильным, что у Сигмы заныли кончики пальцев. Нет, только не трогать! Не надо! Она сжала и разжала кулаки и тут же она почувствовала на запястье теплые пальцы Мурасаки. Сигма расслабилась. Один узел она нашла, где остальные? Она продолжала бесцельно скользить взглядом по информационному полю, пока опять не зацепилась за такой же узел совсем в другом месте. Мысленно соединила их и вдруг поняла, где будет третий, четвертый, сотый – она переводила взгляд с одного на другой и каждый раз точно попадала на них, на те же многолучевые узлы, чем-то похожие на звезды. Она почувствовала эту закономерность, этот ритм расположения узлов, она могла предсказать, где следующий, и ей хотелось отбросить все остальное вокруг, чтобы увидеть, в какой узор складываются эти звезды, когда между ними нет никаких помех.

Мурасаки встряхнул ее за плечо. Сигма вынырнула в привычный мир. Моргнула. После того, что она только что видела, материальный мир вокруг казался отвратительно грубым. Этот каменный парапет, на котором она сидит. Эта вода. Этот воздух. Все такое плотное. Густое. Имеющее температуру, твердость, цвет, текстуру.

– Ты поплыла, – сказал Мурасаки.

– Ага, – согласилась Сигма. – Хотела увидеть картину целиком. Я поняла, где они возникают. Эти узлы. Это как узор и мелодия одновременно. Что? – Мурасаки смотрел на нее со странным выражением лица и Сигма повторила. – Что?

– Тебе это нравится? То, что ты увидела?

Сигма кивнула.

– Ну да, а тебе?

Мурасаки прикусил губу и задумался. Он сощурился, глядя на воду, и Сигма вдруг вспомнила сразу сотни маленьких эпизодов, когда Мурасаки делал вот так – едва заметно прикусывал губу, глаза превращаются в узенькие щелочки, похожие на запятые, а лицо становится одновременно и отрешенным, и очень уязвимым. А потом он моргнет и улыбнется.

Мурасаки моргнул и улыбнулся.

– Меня завораживает то, что я вижу. Но я не могу понять. Честно. Когда я думаю, что это все – проявления того, что может нас убить… мне страшно. Я не хочу умирать. Даже если это будет красиво.

– Я тоже не хочу, – Сигма поднялась. – Пойдем? Мы же увидели все, что надо было, да?

Мурасаки кивнул.

– Интересно, а что бы мы могли почувствовать в дереве, – заговорила Сигма, глядя на ровные ряды деревьев в сквере перед входом в метро. – Тоже… что-то такое?

– Да, – кивнул Мурасаки. – Что-то странное.

– Шелест листьев? – предположила Сигма. – Может, сходим еще раз, послушаем?

Мурасаки снова покачал головой.

– Нет, мы долго там были. Мы бы услышали. Почувствовали.

– Долго? Мне показалось, что пару минут.

– Почти час.

– Шутишь!

Мурасаки развел руками.

– Нет, но как я тебе могу это доказать?

Сигма остановилась и достала телефон.

– А и не надо ничего доказывать. Сейчас мы все увидим, – она открыла историю перемещений и с недоумением уставилась на петли маршрута. – Ничего себе. А ты прав.

– Конечно.

– И почему мне кажется, что прошло всего пару минут?

– Потому что ты была со мной и не могла оторвать глаз от меня? – весело спросил Мурасаки.

Сигма фыркнула и проглотила слово «придурок». Вроде бы, если она была в него влюблена, то должна была называть его как-то… как-то ласково, наверное. Уж точно не придурок. Как-то нежно. Милый? Родной? Она поморщилась и вздохнула.

– Что опять не так? – спросил Мурасаки.

– Как я тебя называла, когда мы были… ну, вместе.

– Придурок. Или Мурасаки.

– М, понятно. А ты меня?

– Сигма.

– Вот это и не так.

– Да? Почему? – удивился Мурасаки.

– Ну как почему? Нужны другие слова. Более… нежные.

– Все дело в интонациях и контексте, – заявил Мурасаки с умным видом и не выдержал, рассмеялся. – У всех культур разные мнения по этому поводу. У тебя на родной планете нет никаких уменьшительных словечек для близких людей.

– А на твоей?

– Я не помню, – признался Мурасаки. – Правда. Я так давно потерял свой мир, что с трудом вспоминаю, как выглядели мои родители. И голоса их забыл.

Сигма погладила его по плечу.

– Извини, пожалуйста.

– Ты же не виновата, – вздохнул он. – Да и… все равно я бы не жил с ними. Все Высшие уходят из семей, даже если они есть. Это нормально. Мы другие, мы не нужны семьям.

– Почему? – удивилась Сигма.

– Ветвь, которая не даст плодов, вот почему. Ну правда, Сигма, как будто ты никогда не думала над этим. Даже если бы у нас остались родители – зачем мы им? Мы что, смогли бы им рассказать о своей учебе, а они смогли бы понять? Мы не можем иметь детей, нас мало интересуют их проблемы…

– Зато мы могли бы решить их проблемы за пару минут, – задумчиво сказала Сигма. – И всем было бы хорошо.

– Все бы захотели, чтобы мы решали их проблемы и дальше. Сигма, каждый живет свою жизнь.

– Но жизнь – это ведь не только решение проблем!

– Не только, – согласился Мурасаки. – Но и решение проблем тоже.

Сигма тяжело вздохнула.

– Мне нравилась эта моя жизнь, в которой не было проблем. Только дела. Мне нравилось работать, ездить на съемки, обрабатывать фотографии…

– Ты точно так же относилась бы к работе деструктора. Решала бы, каким способом разрушить, проводила бы рекогносцировку на месте, проводила бы обсчеты…

– Теперь не узнать, как я бы к ней относилась, так что лучше об этом не думать.

– Почему не узнать?

Сигма пожала плечами.

– Ну что ты как маленький? Ты что, думаешь, даже если у меня все получится, меня позовут обратно в Академию, вернут на второй курс и дадут доучиться до диплома?

Мурасаки остановился и посмотрел на Сигму.

– А вот об этом я не подумал.

– Ты и не должен был. Это же моя жизнь.

– И моя тоже, – резко возразил Мурасаки. – Я не для того столько всего наворотил, чтобы потом оставить тебя.

– Даже когда все закончится?

– Даже когда все закончится.

– Спасибо, – сказала Сигма и улыбнулась.

Впервые за все последние дни она почувствовала себя не одинокой. Не одной. Как будто переступила какую-то черту, отделявшую ее от Мурасаки.