Текст книги "Академия Высших: выпускники (СИ)"

Автор книги: Марта Трапная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Академия Высших: выпускники

Глава 1. Большой Совет

– Могильник просыпается.

Консультант качнул головой, будто сам не верил сказанному, и взмахнул рукой.

В воздухе появилась голограмма. Перед собравшимися медленно вращалась планета. Три из пяти континентов пылали. На четвертом тут и там пульсировали красные оспины. Пятый континент был покрыт льдами, и видимо, только это и спасало его от пожаров.

– Это не случайность? – спросила Вторая.

– Случайности такого масштаба… невозможны, – ответил Консультант. Его голос был бесцветным, чтобы ничего не отвлекало собравшихся от смысла его слов. Но в глазах промелькнула легкая тень жалости. – Все начиналось исподволь. Охрана природы, ограничение вмешательства в естественные процессы… Создание идеальных условий для пожаров. Все происходит будто бы само собой. Так действуют Древние.

– И что дальше? – спросила Вторая.

– Болезни. Пандемии. Войны. Голод. А потом Древние окончательно проснутся. Если, конечно, мы не вмешаемся. Чем раньше мы это сделаем, тем легче будет их усыпить. Хотя едва ли слово «легче»... здесь уместно. В любом случае будет тяжело.

Консультант замолчал.

– Вы можете отправить туда эмиссара? – спросил Седьмой.

– Нет, – быстро ответил Консультант, – для этого придется сорвать печать. А это…

– А это все равно, что окончательно разбудить их своими руками, – продолжил его мысль Шестой. – Слишком большой поток энергии. Я против такого риска.

– А они могут вырваться из могильника сами? – подала голос Третья.

Консультант молчал, обдумывая ответ.

– Мы не знаем, – наконец, произнес Консультант. – У нас не было возможности проверить. Если они не смогут сорвать печати, то тогда они смогут уничтожить физический план могильника. Древние в любом случае будут искать выход.

– И что тогда? – спросила Вторая.

Консультант задумчиво посмотрел на нее.

– Как вы понимаете, мы не знаем.

– И лучше бы нам никогда не узнать! – жестко сказала Первая. – Они не должны проснуться. Смогут они вырваться из могильника или нет – оба варианта одинаково опасны.

Консультант кивнул.

– Тогда какой выход? – спросила Вторая. – У вас есть идеи? Мы вам платим не только за сводки новостей.

– У нас есть эмиссар… в могильнике.

– Прямо там? – уточнил Шестой.

– Прямо там.

– Тогда зачем вы нас собрали? – возмутилась Первая. – Зачем мы вам, если вы можете решить проблему? Мы вам платим за то, чтобы вы освободили нас от проблем, а не для того, чтобы их решать.

– Есть нюансы, – мягко ответил Консультант. – С этим эмиссаром.

– Что с ним не так? У него мало сил?

– Сил достаточно, – Консультант не удержался от вздоха. – Возможно, даже больше, чем мы можем себе представить.

– Его сложно контролировать? – Шестой, как всегда, понимал все лучше всех.

– Да, – кивнул Консультант. – Очень сложно. Он настроен, мягко говоря, враждебно по отношению к нам.

– Тогда почему вы его не уничтожили? – осведомилась Вторая.

– Мы не смогли. Мы пытались. Но получилось только отправить в могильник. Скорее всего, он в летаргии. Его придется будить. И нам нужен тот, кто сможет его контролировать. Он.

Консультант снова взмахнул рукой, и голограмма планеты сменилась портретом. Черноволосый мужчина с усмешкой смотрел вперед. Мужчина казался почти неживым – как бабочка, которая сидела на его плече. Но его взгляд… Он смотрел так, будто весь мир принадлежал ему. В некотором роде так оно и было.

На этот раз молчание было еще тяжелее, чем в начале разговора.

– Вот зачем вы нас собрали, – сказала Вторая. – Вы хотите забрать одного нашего Деструктора. И вам нужно наше разрешение.

– Да, – просто сказал Консультант.

– Он… не самое удобное в общении божество, – заметил Шестой. – Вы уверены, что он не станет еще одной проблемой?

– Он работает на вас, – медленно заговорил Консультант. – Он выполняет все ваши задачи. Он подчиняется вам. Что он при этом говорит и делает – не имеет значения. К тому же его мы можем контролировать.

– Как? – спросила Вторая.

– Ментальный контроль, – ответил Консультант. – Один из наших сотрудников установил над ним ментальный контроль во время подготовки. Этого требовала ситуация.

Первая вопросительно посмотрела на Консультанта.

– И вы не сняли контроль, когда передавали его нам?

Консультант кивнул.

– Да. Но я не знал об этом, когда мы передавали его вам.

– Мы проверяли его, – возразила Первая. – Я не видела никаких признаков ментального контроля.

– Я тоже, – сказал Консультант. – Но у меня нет оснований полагать, что мой сотрудник лжет.

Они снова замолчали, рассматривая портрет.

– Вы вернете его нам, когда снова усыпите Древних.

– Разумеется, – ответил Консультант.

– Это не вопрос, – сказала Первая. – Не вижу смысла в голосовании. Совет закрыт.

Глава 2. Разовая акция

Сима стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Снова накатили мысли «как я здесь оказалась и что я здесь делаю?». В такие моменты Сима ощущала, что все вокруг – декорации в дешевой любительской пьесе. Все изъяны, все недостатки, прорехи высвечивались с особенной четкостью и бросались в глаза. Рыхлая царапина возле верхней ручки рамы. Застывшие в краске на подоконнике несколько волосков с малярной кисти. Мазок пыли между рамами. Хотелось взять ведро воды, тряпку и как следует вымыть все вокруг, исправить, перекрасить, выровнять. Только это не поможет, Сима уже знала, что уборка не поможет, хоть руки до костей протри. Изъяны и трещины здесь повсюду: ржавая ограда вокруг клумб на дворе, плесень на мраморных львах у входа в парк, потрескавшаяся черепица на крыше старинного особняка на углу…

Сейчас в пьесе разыгрывался диалог. Сима держала телефон возле уха и пыталась понять, какую реплику должна произнести. Но для этого пришлось, наконец, вслушаться в слова Татьяны, которая предпочитала, чтобы ее звали Тати.

– Симочка, будь другом, только ты сможешь меня спасти, – из телефона лился голос Тати с хорошо отрепетированными слезами. – Я знаю, ты не любишь снимать торжества, но все равно твои работы будут шедеврами, даже если ты сделаешь «на отвали».

Сима поморщилась и отстранила телефон от уха. Она ничего и никогда не делала «на отвали», и Тати прекрасно об этом знала. Как и то, что Сима не снимает свадьбы.

– Это какие–то особенные клиенты? – со вздохом спросила Сима. – Почему ты так переживаешь за них? Просто откажись, верни аванс и все. Дальше не твои проблемы. Пусть сами себе ищут фотографа.

– Это будет удар по моей репутации! У меня и так рейтинг упал почти до тройки.

Сима закатила глаза, хотя Тати ее и не видела. Кажется, Тати искренне считала падение рейтинга чистой случайностью и влиянием звезд, а не тем, что невестам не понравилось ее последнее крайне оригинальное изобретение – уложить невесту спиной на скейт, красиво разложить юбки и фату и заставить невесту подержать на весу ноги парочку минут, пока Тати сделает снимок, нависая сверху. Тати предполагала, что невесты будут очарованы тем, как парят над землей от счастья. Хотя сами невесты, очевидно, были согласны с Симой – в таком виде они были похожи на покойниц. Испачканные платья и фата после этих экзерсисов тоже не добавляли желания ставить фотографу пятерку.

– Я подумаю, – сказала Сима. – Хотя скорее всего откажусь. Так что можешь звонить следующему в своем списке.

– Нет, Симочка, пожалуйста, не говори мне «нет»! – торопливо запричитала Тати. – Что я могу сделать, чтобы ты согласилась?

Сима задумалась. Заказов у нее было достаточно. Денег… тоже. Все, что умела делать Тати, умела делать и Сима, так что просить об услуге тоже бессмысленно. Что действительно могло бы заставить Симу пожертвовать своим выходным… или даже двумя?

– Хочешь, я тебе достану пригласительный на вечеринку татлера? – продолжала щебетать Тати. – Не в качестве фотографа, а гостя? Или оплачу завтрак в «Пушкине»? Билеты в Большой на эту, которая тебе нравится, как ее там… Постникова?

– Постнова, – машинально поправила Сима. – Нет, Тати, не хочу. Если я захочу позавтракать в «Пушкине», я пойду и позавтракаю в «Пушкине», без всяких затейливых телодвижений типа убей выходные на съемки, ухайдахайся до потери пульса, потом обработай фото…

– Может, тебе тогда найти психотерапевта? – вкрадчиво предложила Тати. – А то ты какая-то странная. Ничего не хочешь, парня нет, хобби нет.

– У меня есть работа, – отрезала Сима. – И строгий режим дня. И законные выходные. И отпуск. Это моя религия и я ее свято чту.

– Ну-у-у-у, Сима, – опять заныла Тати, почувствовав, как соскальзывает с крючка подруга, – войди в мое положение. Я же не сама себя посадила на карантин. Кто же знал, что так получится? Я ведь готова была снимать, специально даты отпуска подбирала. И тут – на тебе. Самоизоляция, анкеты…

Сима прижала ладонь к холодному стеклу, браслет – цепочка с фигуркой кенгуру – царапнул запястье. Латунный кенгуру всегда был чуть теплым. Каждый раз, когда Сима касалась кенгуру, она видела горящие леса – так ярко, будто это были воспоминания, хотя она, скорее всего, никогда не бывала в Австралии. Да даже если бы и бывала, то уж точно не в шкуре кенгуру. Но пожар она видела глазами зверя. Огонь был повсюду, не осталось ни одного места, где можно было бы укрыться. Падали горящие деревья, перекрывая дорогу к реке, а там, где кончался лес – горела трава. Спрятаться от огня было негде. Он был повсюду. Мир горел. Весь ее мир горел и спасения не было… Как и не было больше противопожарных полос среди саван. А ведь наверняка, когда зеленые боролись за «естественный сухостой» и против заградительных вырубок, они хотели не смерти животных в огне, а как лучше. Только вот для природы нет никакого лучше.

Сима прикусила губу. Тати сейчас как те кенгуру в лесах Австралии. Ни в чем не виновата, но деваться некуда. Кто-то под давлением принял не те законы в Австралии. Кто-то у нас закрывает путешественников на карантин.

– Я согласна, – сказала Сима. – Когда надо снимать?

– Послезавтра, – прошептала Тати. – Ты меня просто спасаешь!

– Я тебя сложно спасаю, – вздохнула Сима, почти жалея о своем согласии. Но если ей жаль кенгуру, то почему она не имеет право жалеть Тати?

– И что ты за это хочешь?

– Ничего, – ответила Сима, – считай это благотворительностью.

– Не поймешь тебя, – сказала Тати, и Сима представила, как подруга сейчас задумчиво щурится и еле заметно качает головой, будто рассматривает в видоискатель особенно сложный для съемки пейзаж. – То объектив одалживаешь за деньги, то свадьбу просто так снимать соглашаешься.

– Не просто так, – возразила Сима. – Они же мне заплатят.

– Я про себя, – тихо сказала Тати.

– С ума не сходи, это разовая акция. Шли контакты и все, о чем вы договаривались.

Тати положила трубку. Пиликнул телефон, сообщая о новых письмах. Сима стояла и смотрела в окно. За окном была каша из серого неба, серой крошки реагента и серого же падающего снега. Только бы они не запланировали фотосессию на улице, это будет кошмар – белое платье, снежная крупа, ничего не видно. Кто вообще женится в марте? Впрочем, это их дело, когда женится. Ее дело – фотографировать. И иногда – немного и редко – жалеть Тати.

Глава 3. Квартирные сюрпризы

Бальзам для усталых ног, хотя и выглядел не слишком приятно, обладал целебной силой. И Сима совершенно точно знала, что когда она вернется со съемки, бальзам ей понадобится в первую очередь. И массажная ванночка для ног. Но не менее точно Сима знала, что у нее не будет никаких сил искать их завтра вечером. Это был ее личный реанимационный набор: ванночка (спасибо тому, кто додумался объединить тазик, машину для пузырьков и вибромассажер), синее полотенце для ног и бальзам. И вот бальзам куда-то запропастился.

Сима в растерянности стояла перед шкафчиком в ванной комнате и смотрела на полки. Она точно помнила, что бальзам был в прозрачном пузатом флаконе – мятно-зеленая вязкая жидкость с тонкими черными иголочками кристаллов. И небольшая овальная этикетка. Ничего похожего на полках не находилось.

Квартира все еще подбрасывала Симе сюрпризы. Сима точно знала место, где должна быть какая-то вещь, четко помнила, как убирала туда эту вещь, или брала оттуда. Но вещи там не было. И в других местах, где она могла бы быть, этой вещи тоже не оказывалось. Сима уже знала, как с этим бороться. Она села на край ванной и попыталась вспомнить, покупала ли она этот бальзам или он уже был здесь, когда она вернулась из больницы. Флакон, насколько она помнила, был почти полным, а пользовалась она бальзамом часто. Значит, покупала. Но когда? Где? Стоит вспомнить – и исчезнувшая вещь немедленно найдется.

Два года назад, после выписки из больницы, такие сюрпризы случались на каждом шагу. Желто-красная банка с кофе обнаруживалась на полке рядом с сахаром и упаковками чая вместо того, чтобы стоять на столе возле кофеварки. Белая кофейная кружка оказывалась синей. Хотя штамп на донышке был все тем же – с улиткой, везущей на спине настоящий домик с треугольной крышей.

Этого никогда не происходило с ее фототехникой. Все объективы, футляры, отражатели, фильтры, бленды и даже кисточки для чистки объективов всегда были на своих местах. Впрочем, стоит ли удивляться? Ведь фотография – это первое, что Сима вспомнила по-настоящему. Когда она пришла в себя в больнице, она не помнила ничего – ни своего имени, ни города, в котором оказалась, ни даже какой сейчас год и сколько ей лет. К ней прислали полицейского фотографа для съемки. В руках он держал фотоаппарат с посеревшим от времени корпусом, но Сима не могла отвести взгляд от объектива – жирное пятно от пальца причиняло ей такую же боль, как ссадины на ее руках. Фотограф поставил стул у стены, попросил Симу сесть, а сам отошел на пару шагов. И когда Сима поняла, что он не собирается присаживаться, чтобы объектив оказался на одном уровне с ее глазами, не собирается задергивать шторы на окне справа, она резко поднялась, подошла к нему и забрала фотоаппарат. Быстро осмотрелась, не нашла нужного, сама толком не понимая, что ищет, а потом выдернула из повязки на руке чистый уголок безворсовой ткани, подышала на объектив и протерла стекло.

И пока полицейский смотрел на нее с недоумением, она задернула шторы, вручила фотоаппарат полицейскому и встала у стены.

– Просто поднимите на уровень глаз, – сказала Сима. – Я поставила автоспуск.

Фотоаппарат щелкнул, Сима подошла к полицейскому, отняла фотоаппарат и посмотрела на экран.

– По крайней мере, пропорции не искажены, – сказала она, и пока полицейский ошалело смотрел на нее, Сима навела объектив на него и сделала еще один кадр. Удивление облагородило его лицо – как будто он только что сделал открытие. Сима улыбнулась и вернула фотоаппарат владельцу, а потом без сил упала на кровать и нажала кнопку вызова медсестры.

– Так ты фотограф, – снисходительно сказал полицейский, рассматривая снимки.

– Видимо, – согласилась Сима и закрыла глаза. В ее памяти всплыло имя и, кажется, это имя принадлежало ей.

– Сима? – переспросила медсестра. – Наверно, сокращенное от Серафимы.

Остальные воспоминания потянулись следом, хотя и не слишком торопились. «Вспоминай свой дом, – советовал ей врач, – близких людей» – и Сима послушно вспоминала. Каждое воспоминание о доме было наполнено деталями, такими четкими, будто Сима рассматривала, а не вспоминала. И когда Сима сказала врачу, что если бы она умела рисовать, она бы уже могла нарисовать по памяти каждую комнату и виды за окнами в своей квартире, врач сказал: «А теперь вспомните свой паспорт. Что в нем написано?» Паспорт Сима вспомнить не смогла, но неожиданно назвала фамилию – Оритова.

С этого момента ее жизнь упростилась. Она действительно оказалась фотографом, жила одна в двухкомнатной квартире на первом этаже. Ей было столько лет, на сколько она выглядела. И даже ее налоги оказались в полном порядке. Полицейский, который ей все это рассказал и принес справку, временно удостоверяющую ее личность, сам выглядел удивленным.

– Люди… творческих профессий часто бывают небрежными. Просроченные паспорта, фиктивная регистрация. Долги, штрафы. А у вас все, как у нормальных.

Видимо, с точки зрения полицейского фотографы были безмозглыми наркоманами, но у Симы не было никакого желания открывать ему глаза на истинное положение вещей. Ведь, скорее всего, он чаще сталкивается с ненормальными фотографами, чем с нормальными – у которых есть техника, заказы и даже заполненные налоговые декларации. Хотя тогда Сима понятия не имела, как ее заполнять и, честно говоря, даже как она выглядит.

Когда Симу выписывали, она все еще не помнила, что с ней случилось и как она попала в больницу. Кто ее родители, как зовут подруг, есть ли у нее мужчина – ответы на эти вопросы оставались для Симы загадками. Врач предупредил, что часть воспоминаний может и не вернуться. Но лучше не трезвонить об этом налево и направо, чтобы кто-нибудь, не очень чистый на руку, не воспользовался ее амнезией.

– И еще, – добавил врач, слегка смутившись, – те люди, которых вы любили… возможно, вы к ним ничего не испытаете, когда увидитесь. Это не страшно. Родственники останутся родственниками. А остальные… – он не договорил и отвел глаза, но Сима все поняла. С остальными, если такие обнаружатся, придется разбираться по ситуации. Но у нее было странное чувство, что разбираться ни с кем особенно не придется.

Так и оказалось. С Тати она познакомилась уже после больницы. Постепенно Сима обросла приятелями и знакомыми разной степени близости, но даже про себя остерегалась называть их друзьями. И она не вспомнила никого, ни одного человека из своей жизни до больницы. И чем дольше Сима над этим размышляла, тем более странной ей казалась ситуация. Если бы не квартира, не документы, можно было бы подумать, что ее просто-напросто не было до того момента, как она открыла глаза в больнице. Но… это невозможно. Взрослый человек не может возникнуть из ниоткуда, тем более умеющий говорить, ходить и фотографировать.

Впрочем, иногда на грани между сном и явью, в момент засыпания, Симе казалось, что воспоминания о прошлом возвращаются – чья-то ехидная улыбка, амфитеатр лекционной аудитории, строгая черноволосая женщина, учебник с формулами. Но все эти воспоминания были такими мимолетными, неосязаемыми, тающими – не то что те, которыми она занималась в больнице, так что Сима даже не знала, были ли они на самом деле воспоминаниями, а не короткими снами – попыткой сознания переосмыслить события прошедшего дня. Так что сюрпризы с потерянными вещами, скорее всего, подкидывала вовсе не квартира, а ее собственная голова. Но ей нужен был этот бальзам! Не тащиться за же ним прямо сейчас на другой конец города, в магазинчик алтайских трав при Ботаническом саде!

Сима рывком распахнула шкафчик. Бальзам стоял на верхней полке – там, где ему и полагалось быть. Пузатый стеклянный флакон, мятная жижа внутри, этикетка. Сима покачала головой. И так всегда.

– Иди сюда, беглец, – вздохнула Сима, снимая флакон с полки.

Как хорошо, что это случилось сегодня, а не завтра, когда у нее точно не хватит сил ударяться в воспоминания. Нет, все-таки зря она пожалела Тати. И скорее всего, за завтрашний день она еще не раз поклянется, что больше не будет никого жалеть, кроме самой себя. Но сейчас… сейчас уже поздно что-то менять. Так что соберись, Сима, и иди спать. Завтра тебе понадобятся все силы, которые ты найдешь.

Глава 4. Будни разрушителя

Почему деструкторы не убегают от своих хозяев, Мураски точно знал. Им просто некуда бежать. Другой вопрос: почему конструкторы не убегают от своих заказчиков? Они-то могут создать себе подходящий мир и скрыться в нем. Но почему они так не делают? Или все-таки делают? Ведь зачем-то Академия выпускает каждый год десяток создателей. Как и десяток разрушителей, впрочем. И не сказать, что они сидят без дела. Вот он, Мурасаки, точно не сидит. Без дела он мог позволить себе только лежать. Когда уставал. Вот он и лежал, глядя в небо, и думал о разных бесполезных вещах.

Все чаще ему приходила в голову идея, что хотя они бессмертны в понимании обычных людей, на самом деле они не живут вечно. Старение Высшим не грозит, болезни тоже. А что еще значится в причинах смерти? Травмы? Мимо. Хотя, конечно, прямое попадание ядерной боеголовки… С другой стороны, как бы эта боеголовка в него попала? И даже если попадет, Высший сумеет остановить любые реакции, что в ней, что в себе.

Но есть нечто другое. Определенно есть. Какая-то сила, которая заключена в Высших. Ведь не зря в последний день перед выпуском они проходили эту странную процедуру проверки потенциала.

Логично, что-то такое должно быть. Ведь Высшие должны откуда-то брать силы на разрушение или создание. Из ниоткуда не берется ничего. Высшие в буквальном смысле отдавали себя каждому акту творения или разрушения. И наверное, этих сил было довольно много, чтобы продуктивно служить своим хозяевам… веками? Тысячелетиями? Но все силы иссякают, рано или поздно. И рано или поздно силы закончатся и у Мурасаки. И тогда он что? Растает? Исчезнет? Превратится в обычного человека, который состарится и умрет? Скорее всего. Если только он не научится восстанавливать запас этих сил. А где их восстанавливать и как – Мурасаки не знал. Это им не объясняли

Вспоминая учебу, он видел, что им вообще мало что объясняли. Их учили пользоваться собой и относиться к себе как к сложному компьютеру. Вот здесь есть ресурсы на то и на это. Можете сделать это или то. Правильнее будет вот так. Продуктивнее вот так. Повысить производительность можно эдак. И не забывайте протирать пыль на горизонтальных поверхностях. О том, как они устроены внутри, им никто не рассказывал. Только в самых общих чертах, как тогда Констанция Мауриция: «у Высших не может быть детей». И книг на этот счет не было. И обучающих видео. Может быть, потому, что никто толком и не знал, откуда берутся Высшие и как они на самом деле устроены внутри. И за счет чего они могут все то, что могут. Научились отличать конструктора от деструктора, учат каждого заниматься своим делом – и на том спасибо!

Мурасаки закрыл глаза, потом снова открыл. Небо определенно ему нравилось больше, чем пляшущие красные пятна под веками. Можно, конечно, снять напряжение с сетчатки, погасить все эти микроколебания и импульсы, – все в его силах. Но с его силами заниматься такими мелочами – все равно что устраивать извержение вулкана ради яичницы. Поэтому он просто лежал и смотрел на небо и думал о всякой ерунде, чтобы не думать о серьезных вещах. Хотя в его положении – поди разберись, что ерунда, а что серьезные вещи. У Высших нет ни психоаналитиков, ни супервизоров, которые помогли навести порядок в мыслях и чувствах. Даже книг или фильмов про Высших нет, потому что Высшие не пишут книг и не снимают фильмов. А все остальные – некомпетентны и едва ли в состоянии понять, что творится в голове, сердце и остальных частях тела Высших. Мурасаки вздохнул. Наверное, вот для этого и нужны друзья – поговорить. Но друзей у него тоже нет. Не то чтобы Высшим было сложно дружить. Высшим было сложно дружить с одержимым Высшим. А Мурасаки считали именно таким. Одержимым. Свихнувшимся на своей первой любви. И ему было абсолютно, полностью наплевать, что о нем думали.

Он развернул сеть ловушек на Сигму по всем уголкам всех мыслимых и немыслимых реальностей. Он тратил на это все свободное время, пока сеть не опутала все, где был хоть какой-то намек на возможность физического существования. Но все оказалось впустую. Сигмы не было нигде. Совсем нигде. Мурасаки ждал и надеялся, что какая-нибудь ловушка сработает раньше, чем он исчезнет. Но пока ловушки молчат – только и остается, что смотреть в небо, лениво лепя из облаков прекрасные воздушные замки и отпуская их в вольное плавание по волнам ветра.

– Прохлаждаешься? – голос прозвучал едва ли не раньше, чем рядом с Мурасаки появилась его обладательница.

– Скорее, отлеживаюсь, – ответил Мурасаки и с неохотой сел.

Констанция Мауриция совсем не изменилась. То же легкое презрение в голосе, тот же взгляд свысока. Те же тяжелые черные волосы. То же глубокое декольте. А платье у нее все равно каждый раз было новое.

– Чем обязан, Констанция Мауриция?

– Ты ушел, не попрощавшись. Решила узнать, как у тебя дела.

Мурасаки пожал плечами. Красная бабочка вспорхнула с лилового кружевного цветка на одном из рукавов и неохотно перелетела на настоящий кустик неподалеку.

– Мне кажется, я как раз попрощался, – улыбнулся Мурасаки. – А еще мне кажется, что для светского визита прошло слишком много времени.

– Умный мальчик.

Мурасаки покачал головой, но ничего не сказал. Он так и не простил ее за то, что она сделала с Сигмой. Но он больше не был мальчиком. Хотя, наверное, кураторам тяжело поверить, что позавчерашние дети превзошли их. Вот они и не верят. Но от их веры или неверия ничего не меняется.

– Так зачем я вам нужен?

Констанция рассмеялась.

– Ты раньше умел вести светские беседы, Мурасаки.

Мурасаки снова пожал плечами и снова с рукава вспорхнула бабочка – на этот раз другая, мелкий голубенький мотылек. Когда только успел присесть?

– С некоторых пор, Констанция Мауриция, я разрешаю себе не соблюдать правила этикета.

– Почему же?

– Слишком много миров, слишком много правил.

Констанция улыбнулась так, словно его ответ ее позабавил.

– Кстати, а почему ты не сменил имя? После Академии все меняют имена.

– Если я не сменил, значит, не все. Вас подвела формальная логика.

Констанция рассмеялась.

– Что ж, шутить ты себе все еще разрешаешь.

Мурасаки смотрел на Констанцию Маурицию и молчал. Если она так долго не переходит к делу, значит, опасается, что он может отказать. Знает ли она, что он сорвался с ментального поводка? Скорее всего, еще нет. А если не знает, то чего она опасается? Или она подозревает, что ее дело несколько превосходит возможности ее управления? А вот это уже интересно.

– Так почему? – повторила вопрос Констанция, и Мурасаки понял, что она спрашивала всерьез.

Он посмотрел, нет ли на его рукаве бабочек, и только потом пожал плечами.

– А какая разница, как меня зовут? Кому я нужен, тот меня найдет.

– Вот, значит, в чем дело. Надеешься, что Сигма жива и будет тебя искать. Я не ошиблась?

Мурасаки холодно смотрел на Констанцию. Она угадала. Но дело было не в этом. А в том, что он не собирался обсуждать с ней Сигму. Хватит, однажды он уже допустил эту ошибку. А расплачиваться пришлось Сигме.

– Давайте перейдем к делу, Констанция Мауриция. Что вам от меня нужно?

– Участие в одном проекте. И скажу сразу, что твои хозяева дали согласие.

– Я проверю, – ответил Мурасаки.

Констанция коротко усмехнулась.

– Разумеется, – она махнула рукой и перед глазами Мурасаки развернулась запись Совета. Не вся, конечно, а там, где они получили разрешение на использование Мурасаки. – Устраивает?

– Нет, – ответил Мурасаки, – я проверю сам. Если решу участвовать в вашем… проекте.

– Тебя никто не спрашивает.

Мурасаки рассмеялся. Нет, она правда думает, что держит его на поводке? Они все так думают? Что он им подчиняется, что у них есть способы им управлять и командовать? Он просто заперт в ловушке своей силы и своих возможностей, ему некуда деваться, некуда бежать. И все, что он делает по их заказу, он делает только потому, что больше ему нечего делать. А если ничего не делать, он сойдет с ума. Но это не значит, что он будет выполнять все их команды.

– А теперь, когда ты перестал веселиться, давай поговорим о деле.

Мурасаки молчал. Он почти решил, что откажется. Хотя бы ради удовольствия посмотреть на разочарование Констанции. Если бы она не упомянула Сигму, он подумал бы над ее предложением. А теперь ему все равно, каким оно будет. Но Констанция восприняла его молчание за продолжение разговора.

– Ты когда-нибудь слышал про могильник?

– Нет.

– Так и должно быть, – с удовлетворением кивнула Констанция. – Никто не должен был слышать про этот мир. Это место, где заключены древние силы. Или просто – Древние. Их остаточные эманации – те самые силы, которыми мы до сих пор пользуемся. Ты тоже. Ты можешь представить их мощь, если тебе хватает крошечной тени от них, чтобы разрушать миры.

– Пожалуй, я не буду представлять их мощь.

Констанция кивнула.

– Они не персонифицированы.

– Я слышал.

– Скорее всего все, что ты про них слышал, правда.

Мурасаки задумался, вспоминая.

– Я почти ничего не знаю про Древних. Думал, это что-то вроде легенды. Каждая цивилизация на заре существования сочиняет мифы о происхождении мира. Кто-то великий что-то сделал. Ничего не было, потом появилось слово. Была темнота и в ней носился дух.

– Это все они. Древние силы. Те, что и были этим самым ничего. С огромным потенциалом. Который они проявляли самыми разными способами. Пока не появился разум. И этот разум не хотел умирать. Поэтому он придумал способ усмирить Древние силы. Мы усыпили Древних и воплотили в могильник. Но сейчас Древние начали просыпаться. И у нас есть только один способ с ними справиться.

– Уничтожить могильник? Я вам нужен для этого?

Констанция покачала головой.

– Нет. Могильник уничтожать нельзя. Тогда Древние окажутся на свободе. Могильник – это особый мир. В особенной реальности. Но она – часть нашей реальности. Такая же… как… – Констанция задумчиво осматривалась в поисках подходящей аналогии. – Как обратная сторона кожи. Ты не сможешь ее удалить, не навредив всему организму.

Мурасаки думал. И никак не мог понять, чего от него хочет Констанция. Придумать способ уничтожить Древних? Едва ли. У них там есть… кому думать.

– И какую роль вы отводите в этой игре мне?

– Связного, – улыбнулась Констанция.

Мурасаки поднял брови.

– Связного? С кем? Зачем?

– В этом мире есть наш эмиссар. С ним надо поддерживать связь. И контролировать его действия.

– И почему вы выбрали меня?

– Потому что это Сигма, – просто ответила Констанция, и в ее глазах вспыхнул огонек удовлетворения.

Мурасаки молчал. Ради этой фразы она пришла сюда, к нему, завела весь этот разговор, задела Сигму – чтобы проверить, не забыл ли он ее до сих пор. А он так ждал этого момента! Не разговора с Констанцией, а момента, когда он узнает, где Сигма. И что? Он вот-вот узнает, а его сердце молчит. Он даже не волнуется, не говоря уже о радости. Да, он не хотел бы узнать о Сигме от Констанции, но не все ли ему равно? Он отвел глаза от Констанции и посмотрел на дерево, и под его взглядом оно начало дряхлеть – отпали молодые ветки, пожухли листья, блестящая молодая кора взбугрилась и пошла трещинами. Мурасаки повернулся к Констанции.

– Вы лгали мне про Сигму тогда, можете соврать и сейчас.

– Бессмысленно, Мурасаки. Тебе придется с ней общаться. Зачем мне лгать сейчас?