Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)
В секретном отделе нам вручили по увесистой папке, сургучом опечатанной, да и выпроводили восвояси без лишних разговоров. Щербак, едва заприметил на обложке шифры да номера, одним ему ведомые, тут же распорядился готовить отряд к походу, а сам припустил к тыловикам. Я же, спорить не стал – солдатское дело – приказание исполнять, – и поспешил к своим. Пока казачата амуницию справляли да коней седлали, вскрыл я свой пакет.
Внутри – карты подробные, планы, разведданные, вплоть до описания супостатских шагоходов. Но важнее всего – предписание: к исходу завтрашнего дня, во что бы то ни стало, прорвать фронт и выйти в японский тыл, дабы развернуть там передовой радиотелеграфный узел. От этой вести я только присвистнул: какой из меня связист? В тех премудростях я – что свинья в апельсинах. Но, видно, более важные наставления у поручика остались. Помимо сего, на руках у меня оказались карты местности с пометами, где вражьи заставы стоят, сводки о численности их полков да перечень командиров. Нашел я и места, где их шагоходы да конные разъезды в последний раз были приметны. Была там и таблица с какими-то шифрами – тайнопись хитроумная. Понял я мало, да решил на всякий случай вызубрить наизусть, чтоб в суматохе, ежели что, не опозориться.
– К чему готовимся-то, командир? – поинтересовался у меня Алексеев, сдвинув свою кубанку на затылок и задумчиво почесывая лоб.
– Да леший его разберет! Задача поставлена, значит, будем выполнять, – отмахнулся я, стараясь придать голосу напускную небрежность, покуда прятал карты в свой кожаный планшет.
А на деле – сердце вещало, что затевается дело великое и опасное. Не зря ведь меня понуждали офицеров натаскивать. Грядет масштабное наступление, и наш полк в нем – первая скрипка. Скорее всего, предстоит нам выбивать японца из укрепленных селений да вгрызаться в землю, закрепляясь на занятых рубежах. Задача нашего звена – обогнать общие порядки, просочиться в тылы и наладить связь меж группами, что клиньями врезаются в оборону супостата. Коротко говоря, задумало начальство взять врага в железные клещи. А чтобы клещи эти сработали слаженно и в нужный миг сомкнулись, требуется бесперебойная весть – где и чья часть продвинулась, не замешкалась ли. Мы же будем тем самым нервным узлом: принимать донесения да тут же переправлять их в штаб. Полагаю, кроме нас, еще несколько пехотных групп действуют, да только наше звено – самое мобильное, нам назначено несколько ключевых точек, меж которыми мы должны курсировать, аки почтовые голуби, только под пулями.
Готовы-то мы были хоть сейчас, да я, на всякий случай, распорядился ребятам получить добавочные боекомплекты да сухой паек – припасов много не бывает. Черт его ведает, в какой переплет попадем и на какой срок оторвет нас от своих. Ежели наступление пойдет удачно, да наши быстро проломят супостату хребет, управимся, почитай, за седмицу. А коль завязнем – наше стояние на точке может затянуться надолго. А мне того ох как не хотелось: я намеревался как можно дальше оттянуть нужду посылать людей в разведку, в самую пасть к врагу, за провиантом. Сытый солдат – это воля к победе, а голодный – это преждевременная смерть.
Чтобы не допустить такого безрассудства, я направился прямиком к технарям, где и застал Щербака. Поручик, командуя целым отделением тыловиков, с великим усердием прилаживал к хребту своего шагохода некие стальные рамы. Длинные, ровные полозья тянулись вдоль корпуса, точно полозья саней, и я, по простоте душевной, решил, что это подпорки для нашего скарба. Не удержался, похвалил его за находчивость: мол, славно придумано – и ящики с патронами, и мешки с харчами приторочить можно, а по прибытии на место – вмиг организовать передовую базу.
Щербак аж закатился смехом, да так, что даже слезу прошиб:
– Эх, голова ты еловая! Неуч ты, право слово! Это же антенна, дурень ты этакий! Видишь, как я их через виброопоры к корпусу креплю? На стойки эти водружаются трубы-излучатели, каждая ровно в четыре аршина длиной, да разнесены почти на сажень. От них снижается провод к удлинительной катушке – вон она, на закорках кабины приторочена. Дальше – фидер фазосдвигающий, еще четыре метра набегает. Тут сушка, там фидер, а выход – прямо на передатчик и приемник! Аппарат радиотелеграфный мне внутрь кабины вмонтировали. Правда, пришлось малость боезапасом поступиться: теперь тащу всего две сотни снарядов к пушкам. Зато могу, не покидая брони, по всему фронту морзянкой весточки отстукивать!
Я нахмурился, взирая на эту груду меди, проводов и замысловатых железок, что стоила, небось, дороже, чем весь наш батальон вместе с полковой казной. В словах поручика было столько премудростей, что голова пошла кругом.
– Слушай, – буркнул я, не скрывая своего скепсиса. – Ни слова я из твоей тирады не уразумел. Понял лишь, что это трубы какие-то, и они, по-твоему, в эфир нечто излучают. Ты мне, дураку, коротко ответь: вешать на эту «антенну» что-нибудь можно? Ну, хоть мешки с сухарями, ежели сильно прижмет?
– Ну, в сечении они сантиметра три с половиной будут, да и сталь вроде неплохая… Ладно, но только легкие мешки с сухарями! Ничего тяжелее ста килограммов грузить на них не дам! – снисходительно произнес он и усмехнувшись, полез дальше ставить свои фидеры.
Впрочем, хватило мне и того, что было. Когда технари закончили сношаться со своими «шлангами» и проводами, присев на корточки у своих машин, мы с казаками, недолго думая, приторочили прямо к антеннам мешки с мукой, сухарями да вяленым мясом. А чтобы добро не пропадало – меж антенн, на самой загривине кабины, позади стрелка, крепко-накрепко увязали две бочки с водою. Ничего, стерпят трубы! Пятьдесят килограмм – не велика тяжесть, а без воды в поле – верная погибель. Лучше уж лишний раз не соваться к супостату за глотком влаги, а сидеть на позиции, как вкопанным.
К моему удивлению, эти «усы»-излучатели поставили только на один шагоход. Остальные машины остались в прежнем обличье, зато крыши кабин наши молодцы нагрузили ящиками с боеприпасами, перетянув их бечевой так, что машины под завязку полнились. Выходило, что помимо штатной укладки, они тащили на себе еще половину сверху. На три машины выходило сверх меры девять торпед да шесть сотен снарядов к пушкам – внушительный груз! С провизией, правда, вышло скромнее: сухпайки-то брали, да никто не запасся с умом, как я. На каждого в экипаже приходилось всего по восемь литров воды, четыре банки консервов, кило риса для похлебки да пара колбас. Из сладостей – лишь шоколад да пара банок варенья на всю ораву.
– Новички, – посмеивался я про себя, приторачивая к дверце своего шагохода вещмешок. А там у меня припрятано было сокровище: три банки сгущенного молока – лакомство, что в окопах дороже золота стоит, – кусок сыра, лепешки да маленькие сырокопченые колбаски, от одного запаха коих слюнки текут.
Консервы – оно, конечно, сподручно, да только тяжесть в них лишняя, места занимают без меры, а ежели на солнце блеснут – сразу позицию выдадут. Хотя, правду сказать, наши «Скоморохи» – машины махинистые, их и так за версту приметишь, хоть в маскхалат кутай, хоть в ковер персидский. Впрочем, на сей счет у меня имелись свои задумки, да только поручик оказался малый прозорливый: сработал на опережение. Накинули на машины чехлы, больше схожие с рыбацкими сетями, кои были густо перевязаны обрывками веревок и пучками ветоши. Издалека, может, и впрямь в глаза не бросается, а вблизи – чудище заморское, будто рыболовный траулер выудил со дна морского этакую громоздкую консервную банку.
– Стало быть, в ночь выступаем? – поинтересовался я, устраиваясь в тесном нутре кабины поудобнее. Накинул на пояс стропу – штука хитрая, наподобие страховочных веревок, что у верхолазов в чести; чтоб, значит, ежели качнет на ухабе, не вылететь из кабины и не размозжить голову о камни.
– Выходит, что так, – кивнул Щербак и зычно, на весь ангар, пророкотал: – По машинам, господа! Стеганов, ты во главе, Мориц – замыкаешь! Дистанция пятьдесят метров, скорость шестьдесят верст! Головной идет с огнями, остальные – по лампе, что на загривке впередиидущего! С богом, двинули!
– Ну, с Богом, браты! – перекрестился я, широко размашисто, и приник к железной скобе, чувствуя, как под подошвами заходила сталь.
«Скоморох» наш качнулся, точно переваливаясь с ноги на ногу, и с тяжким, утробным гулом выкатился из ангара. За воротами нас встретил сырой ночной воздух да легкая пороша, что начала укрывать землю первым саваном. Я поглубже запахнул бекешу, с отрадой примечая, что к вещмешку приторочен не только прорезиненный плащ, но и теплый плед – будет чем укрыться, когда заночуем в поле. Всё же, годы берут своё, и воевать нынче по душе с хоть каким-никаким комфортом. Истинная правда: война – это прежде всего быт, а уж потом пальба да атаки. Единственное, что сердце щемило – так это сохранность припасов. Ох, недоброе это дело – под снегом да сыростью муку да сухари везти! Раскиснет – беда. Хотя, с другой стороны, в ночь дождя не сулили. А к рассвету, глядишь, мы уж линию фронта перешагнем, там и схрон выкопаем, укрыв провиант плащами, чтоб сберечь от всякой напасти.
Да прежде нужно прорваться. Вряд ли японцы станут дожидаться нас на большой дороге с открытым шлагбаумом да с хлебом-солью. Ожидай беды, как пить дать, встретят они нас оскалом пушечных жерл.
Глава 14
Мчались мы лихо, с ветерком. «Скоморох» наш разгонялся до добрых шестидесяти вёрст, а то и пуще. Нам, что снаружи на броне примостились, оно, почитай, едино: что тридцать, что девяносто – всё одно ветер в харю, а ты шпарь. Разница лишь в том, что на скорости вжимает в металл куда ядренее. Благо, ребята уже ушлые, притерпелись, да и страховками себя притянули – не вылетишь, хоть тресни.
Щербак же, надобно отдать должное, вёл колонну с умом: промчит полчаса, поостынет, да и даст команду на остановку. Минут десять сверяется с картами да схемами, выверяя маршрут. Планшетка у него – диковина: на бедре закреплена, слюдой прикрыта, чтоб ветром бумагу не трепало. Видно, загодя приноровился в походе подглядывать. А внутри кабины-то – тьма египетская, лампа чадит, стрелки приборов лишь подмигивают, ничего в тех картах не разберёшь. Вот и вынужден он машину тормозить, чтоб при свете «огонька» верный путь уразуметь.
Тут-то и выказал себя наш поручик во всей красе: маг он, оказывается, и маг не абы какой, а самый что ни на есть огненный. Камушек в руке сожмет, пламенем окутает – и светит себе, будто фонарем. Магический огонь-то, он ведь не от кислорода питается, а от колдунской воли да энергии. Коль вздумает такой «кудесник» тебя испепелить, так ни водой, ни песком то пламя не утишишь – будет гореть, покуда магическая сила, в заклятие вложенная, до капли не иссякнет. Сладить с ним можно лишь оберегами да камнями заговорёнными. Дамы дворянские, те сплошь в жемчугах да хрустале – известно, сии камни энергию лучше прочих держат.
Вообще-то, выходит, что бабы в колдовстве куда сильнее нас, мужиков. В магии ведь что нужно? Терпение бесовское да время свободное, коего у девиц благородных – хоть отбавляй. Мужику-то всё недосуг: дом тяни, хозяйство обихаживай, чтоб голодом не сгинуть да достаток в семью принести. А у дворянок от скуки-то мысли всякие блудливые в голову лезут, вот и ударяются в науку оккультную. Кто карты тасует, в грядущее заглядывая, кто живность лечит тайным возложением рук, а кто – не ровен час – и до злых заговоров доходит, да так, что потом хоть святых выноси.
В Империи нашей закон суров и неумолим: боевое чародейство – привилегия исключительно государева слуги, а таковые, почитай, сплошь дворяне да офицеры. Не всякий благородный в магию горазд, зато всякий, в ком дар обнаружили, – в дворянское сословие вмиг возводится. Учёт за ними ведётся строжайший, особый. По всей стране рыщут сыщики, и коли в простом люде выявится искорка – выдернут из избы, в службу поставят, а там уж родовитые фамилии, мелкие дворянчики, наперебой прибирают к рукам таких женихов да невест, дабы в роду их прибывало потомство сильное, к колдовству способное. Казаков только не трогают.
Наш брат – народ лихой, иррегулярный, за своего всякий казак горой встанет, не посмотрит на чин и род. Простой служивый – он ведь в одной роте, как в клетке, сидит, связей-то и не наживёт, а казачок к двадцати пяти годкам – весь свет объехал, дружков у него от края до края. Вот и швыряют нас по всей линии, будто затычки: вчера в разведке с боем, сегодня штурмовать лезем, а завтра – в обозе пыль глотать.
То, что нас целый месяц держали в учебке, мариновали слаживанием да изматывали тренировками – верный знак: ценят, значит, берегут как зеницу ока. Шутка ли, мои казачки нынче не просто «ура» кричат, а обучены с шагоходами в паре работать, да пилотов из горящего железа вытаскивать, когда те сами уже не жильцы. Да и мы с Алексеевым поднаторели: я вот у Щербака вторым номером расчета на паре учений посидел – занятно, скажу я вам. Только беда: пара очередей из автопушки – и в ушах звон, будто в колокол ударили, а внутри кабины гарью да порохом так заволакивает, что хоть святых выноси. Неведомо, как они там не задыхаются – видать, люки в бою настежь держат, чтобы хоть какая-то тяга была.
Впрочем, сейчас я бы с радостью в кресло оператора пересел. На беду нашу, на полном ходу влетели мы в этакую кутерьму, что хоть глаз выколи. Снег повалил стеной – хлопья крупные, тяжелые, ветер их так и крутит, так и хлещет в лицо. Чем дальше, тем белее всё вокруг, хоть повязку на глаза накладывай. Немудрено, зима-матушка в силу вошла, не то что декабрь – тот стоял бесснежный, сухой, аж проталины чернели, а нынче – кругом всё в белом саване.
Однако ж, по сугробам мы прошли от силы версты две. Вдруг – рывок, лязг железа, и колонна встала. Щербак распахнул дверь, высунул заснеженную голову наружу:
– Гриня! – прокричал он, стараясь пересилить вой метели. – Ты там, живой ещё? Не сдуло тебя, окаянного, с брони?
– Вашими молитвами, господин поручик, – усмехнулся я, потирая онемевшие щеки. – Но лицо-то моё, кажется, снегом прожгло до самой кости. Скоро ли до японских позиций? А то вместо славных бойцов привезете вы к месту назначения одни сосульки, что лишь звенят на ветру.
– А вот тут, дружище, незадача вышла… Кажись, проскочили мы линию-то, – отозвался Щербак. Он выбрался из кабины целиком и, воздев ладонь, окутал её ровным магическим пламенем, подсветив развернутую карту.
Я взглянул на бумагу, затем огляделся вокруг – и впрямь, кругом чужая мгла. Коли прикинуть, сколько мы уже отмахали, то группа наша усвистала верст на десять вглубь вражеских пределов. Впрочем, фронт сей был фронтом лишь на бумаге: не было единой сплошной линии окопов. Попадались лишь отдельные опорные пункты да укрепленные позиции. Местами, конечно, супостаты окапывались друг против друга, но чаще норовили занять деревни да села, предпочитая коротать стужу под крышей, нежели морозить себе задницы в лесах да на продуваемых сопках. Разве что когда возвышенность сулила особую стратегическую выгоду – тогда уж цеплялись зубами.
То, что мы проскочили столь опасное место на полном ходу и без единого выстрела – чистая удача, а не расчет. Просто Господь миловал, не свел с обозниками да дозорными разъездами. Да и маршрут мы проложили в обход известных неприятельских лежбищ: к поселениям близко не приближались, лишь изредка завидев вдали тусклые огни домов, до которых было добрых две версты. Теперь же встал вопрос, где голову преклонить да дух перевести.
– Изначально я чаял укрыться на пятьсот пятой высоте, – задумчиво пробормотал Щербак, водя пальцем по карте, где красными чернилами были помечены возможные точки для нашего телеграфного узла. – Место там видное, сподручное для связи. Да только чует мое сердце: ежели план наш, упаси Боже, попадет в руки япошкам – а они, зная их пронырливую разведку, своего не упустят, – то станут нас там искать, ежели не встречать с почестями. Придется поискать приют понадежнее.
– А скажи на милость, поручик, – я ткнул пальцем в помятую карту, – нам позарез нужно следовать лишь тем отметкам, что штабные стратеги начертили? Мне, признаться, вот эта высотка по душе – четыреста двенадцатая. Она меж трех их потенциальных точек лежит, а до ближайшего селения – пять верст в низине. Мы оттуда, как с ладони, всю округу просматривать будем. А случись что – на склон подадимся, там и укрытие, и отстреливаться сподручнее: снизу гранату не докинут, да и прямой наводкой не возьмут.
Щербак тяжко вздохнул, сворачивая пергамент и пряча его в планшет:
– Хм… И то верно. Чего же её в штабе не приметили? Нет, Гриня, тут дело нечисто.
– Да что там «нечисто»! – я пренебрежительно хмыкнул, кутаясь в бекешу. – В командовании – люди те же, что и мы, только мундиры на них расшиты побогаче, а ума, небось, столько же, если не меньше. Выбрали точки те лишь потому, что цифирьки к пяти сотням ближе. Им же как кажется: чем выше залез, тем дальше увидишь. Вероятно, и с твоей «эфирной» связью у них логика такая же. Нет, поручик, идем к четыреста двенадцатой. Там разобьем времянку, скинем лишний груз, оставим два экипажа – один на отдых, другой на дежурство. А сами на твоем «связном» Скоморохе совершим вояж: проскочим первую точку, третью, а до второй – пешим порядком, скрытно.
Щербак окинул меня изумленным взглядом:
– Дельно мыслишь. Ты, вахмистр, хоть и закончил лишь церковно-приходскую, а в тактике – головы полетят, коли в училище поступишь, всех там за пояс заткнешь. Шпаришь как по Уставу, да с такой чертовщинкой, с хитрецой… Учиться тебе надобно, Гриня, к наукам припадать.
– Иди ты в пень со своими науками! – рыкнул я, подталкивая его в сторону кабины. – Рычагами своими лучше работай, а то холод стоит собачий, а мы тут стоим, всеми ветрами продуваемые. Давно бы уже на привал встали да хоть огонек скрытый развели, чтоб кости согреть, а ты всё «учиться, учиться»…
Мои доводы поручику по душе пришлись, и он, не мешкая, захлопнул дверцу – «Скоморох» наш, взревев, устремился к намеченной сопке. Но, как говаривал старый фельдфебель, гладко было на бумаге, да забыли про овраги: едва до цели оставалось верст восемь, как наткнулись мы на разъезд.
Конный патруль, пятеро всадников. Только завидев снопы света наших прожекторов, один из них, видно, самый расторопный, вмиг пришпорил коня, намереваясь бежать, да не тут-то было. Очередь из автопушки нагнала его в два счета, порвав на кровавые лоскуты и скакуна, и тощенького солдатика, что вжался в конскую гриву. Остальные четверо, почуяв недоброе, бросились врассыпную, надеясь укрыться в чащобе, но на линию огня уже вышли второй и третий шагоходы. Пара коротких очередей – и на дороге не осталось ничего, кроме бездыханных тел.
Дозор мы положили в одночасье. Едва сблизились, мы с Алексеевым спрыгнули на промерзшую землю, дабы по-солдатски поглядеть, что осталось от супостата. Сказать, что картина была неприглядной – ничего не сказать: из-за жуткой рванины от снарядов мы с трудом могли насчитать семь лошадиных туш да четыре с половиной человеческих тела. Будь меж нами знаток высшей математики, он бы из этого кровавого месива запросто вывел многочлен, а при должной сноровке – собрал бы из останков одного изрядного кентавра.
Оружие да патроны брать не стали: лишний груз – лишняя обуза. Поснимали лишь затворы с винтовок, да порылись в пожитках, чая найти что-то ценное. Увы, напрасный труд: кроме простенькой, едва понятной схематичной карты, при дозорных ничего не оказалось. Ни тайных паролей, ни маршрутов – словом, ничего, что могло бы пролить свет на планы японцев.
– Видать, из местного ополчения набраны, – хмыкнул Сашка, с размаху швырнув затвор винтовки подальше в поле, в сугробы. – Вон, глянь: обмотки-то у всех разные. Кто в армейские затянут, а кто, видать, что под руку попалось – из дома стащил. И с оружием то же: у троих «Арисаки», у одного – древняя «Берданка», а этот и вовсе с «Винчестером» щеголял.
– Может, мародеров опасаются, а может, на японцев подрядились, – рассудил я, задумчиво выворачивая карманы убиенных и брезгливо бросая содержимое в снег. Деньги, само собой, прятал в заветный кармашек, как и знаки отличия да награды – пускай потом ищут, грешат на разбойников. Хотя, судя по тому, как тела снарядами пошинковало, любой мало-мальски грамотный унтер враз поймет, что здесь поработала не шайка грабителей. – Сашка, метнись-ка к машинам, собери гильзы, что от пушек поотлетали, да в поле их, подальше с дороги! Боже упаси, другой патруль найдет – вмиг след возьмут.
К зачистке следов тут же присоединились остальные казачата. Выбоины, что оставляли тяжелые лапы «Скоморохов» на дороге, не так страшны – их снежок вмиг прикроет, а проедет пара груженых телег, так и вовсе в колею раскатают. А вот снарядные гильзы – улика куда более веская. Наши тридцатисемимиллиметровые пушки – калибр особый, стоят только на «Скоморохах». Щербак нам на лекции втолковывал: ни у японцев, ни у китайцев такого железа в ходу нет, а посему гильза эта – что клеймо мастерской на клинке, сразу выдаст нас с головой.
С одной стороны, то, что калибр сей был редкостный, – подспорье: захвати враг машину, снарядов к ней он днем с огнем не сыщет. С другой же – сущая логистическая мука. Никто не станет ради пары ящиков к черту на кулички скакать, а в очереди на подвоз стоять – дело гиблое, иной раз неделями снарядов дожидаешься. Вот и простаивают «Скоморохи», превращаясь, по сути, в торпедные корыта: вышли на позицию, отстреляли шесть штук – и восвояси на перезарядку. А торпеду в поле приладить – не семечки лузгать: минимум семь минут возись, и то при условии, что машина уже на брюхо села, а боезапас рядом, как на ладони, разложен.
На заметание следов у нас ушло не более десяти минут. Счастье наше, что патруля никто не хватился и на канонаду не примчалась вражья маневренная группа. Окажись мы на своих землях, тут бы уже казачий взвод летел, искры из-под копыт высекая, чтоб проведать, кто это там балует. Да и кто полезет в такую круговерть? В метели дальше носа своего не увидишь. Даже нужный отворот к сопке искали почти что на ощупь. С приближением рассвета пурга лишь крепчала, сугробы по бокам вымахали в полчеловеческого роста, – машины вязли, ревели, но ползли вперед. Скорость упала до пешего шага, а на саму сопку мы взбирались уже совсем черепашьим ходом.
К тому же, лес нас прижал, не давал развернуться – пришлось маневрировать меж столетних елей. Тут уж все трое «Скоморохов» фонари включили, перестроились в цепь и двинулись на подъем с разных сторон. Добрый час мучились. Лишь когда первые робкие лучи солнца пробились сквозь снежную пелену, мы достигли вершины и принялись обустраиваться. Машины попрятали на скатах сопки, укутав масксетями, – там же и наблюдателей оставили, благо в сетях были припасены окошки. Да только толку от них было мало: всё засыпало белым пухом, и низину, где таился враг, было видно не лучше, чем сквозь плотный саван.
Казаки, объединившись с пилотами, споро принялись за обустройство перевалочного пункта. В глубине возвышенности, укрытой от ветров, поставили навесы. Вгрызаться в каменистую, скованную морозом землю не стали – сил бы не хватило, да и времени в обрез, – а повалили пару чахлых деревцев, соорудив из них подобие каркаса. Укрытие вышло низким, едва по колено: в него приходилось заползать по-пластунски, зато, укрытое сверху толстым слоем снега, оно удерживало тепло, словно берлога. Бревна служили надежной опорой, не давая наметенному сугробу проломить кровлю и похоронить под собой отдыхающих.
Тем же манером устроили тайник для провизии, а в сторонке – второй, для оружейного добра. Позади каждой машины, в стороне от самих шагоходов, вырыли небольшие «лисьи норы», куда укрыли по четверти боекомплекта – на случай спешной подпитки: по две ленты снарядов, по пятьдесят звеньев в каждой, да по одной торпеде. Всё это прикрыли лапником и подпёрли бревнами. Мой расчет был прост: ежели супостат накроет огнем один шагоход или его позицию, мы не останемся у разбитого корыта, сохранив остатки снарядов.
Щербак на мои хлопоты смотрел хмуро, порываясь сгрести всё в одну кучу – для удобства зарядки, дескать, сподручнее. Да я настоял на своем: лучше лишнюю сотню метров пробежать с тяжелой лентой на плечах, чем в пылу боя наблюдать, как корчится в пламени весь наш запас.
Закончив с хозяйством, перекусили по-походному. Ни костров, ни походных кухонь – не время дымить. Просто разогрели воды, размочили в ней сухари да пустили по кругу – вот и весь пир. За едой пришел черед отдыха. Метель, как с цепи сорвалась, ревела в верхушках деревьев, заметая всякий след. Выставив дозорных, я втиснулся под навес, прижавшись плечом к верным товарищам. Первым делом стянул сапоги: ноги за день взмокли, а на таком морозе кожа вмиг дубеет, сдавливая ступни так, что к утру и не встанешь. Расстегнул пояс, выпростал руки из рукавов бекеши и завернулся в неё, словно в кокон. Под голову приспособил вещмешок, набив его обломками веток – жестко, конечно, суковато, но всяко лучше, чем щекой на голом стылом снегу почевать.
– Послушай, Гриня, – донесся до меня тихий, почти неразличимый в вое пурги голос Щербака. Он примостился было рядышком, но место оказалось тесным – между нами уже вовсю похрапывал кто-то из его пилотов.
– Чего еще? – отозвался я, не разлепляя отяжелевших век. В голове пульсировала единственная мысль – сон, забытье, покой. Мозг, измученный переходом, уже отдал приказ телу впасть в оцепенение, беречь скудные силы, пока судьба дарует эту короткую передышку.
– Ты человек бывалый, Гриня… Растолкуй мне, по совести…
– Ступай к лешему! – перебил я его, не дав разглагольствовать. – Коли требуется растолковывать – значит, и толку с того не будет. Ты поручик, у тебя чин выше, на груди знаков отличия не счесть. Вот и будь, сука, умным, а не мне голову морочь! Отвяжись, Христа ради, дай хоть моргнуть спокойно. Коли не разумеешь, что к чему – грош цена твоим погонам. Раз уж нацепил звездочки, так изволь соответствовать, а не скулить, как гимназист на экзамене!
– Грубо ты, Григорий, – обиженно пробурчал Щербак, заворочавшись в своем снежном закутке.
– Зато действенно, – отрезал я, чувствуя, как злость берет верх над дремотой. – Головой надобно было думать, пока мы в самое пекло не полезли, а теперь уж поздно метаться. Теперь – ебемся, пока силы есть, либо пока нас самих не прикончат. Все, разговор окончен. Подъем через четыре часа, смена дозора. Ежели погода смилостивится и даст окно – пойдем осматривать точки связи. Это ты хотел услышать? Ну, так спи теперь, господин офицер.
Щербак что-то проворчал себе под нос, но спорить не стал – видно, правда глаза колет. А меня эта наша «офицерская» компания поневоле забавляла, хоть и с горьким привкусом. Офицеров в отряде – пруд пруди, хоть лопатой греби, а вся лямка по части организации да тактики на моих плечах. И спрашивается – на кой мне этот воз? Я в начальники никогда не рвался. Мне бы что попроще: шашку наголо, карабин за пазуху, да в штыковую, вышибать супостата из изб. А тут – сиди, смекай, связь налаживай… Нерационально, мать их так, личным составом распоряжаются. Хотя чего уж там: понимал я, что без моего пригляда эти желторотые юнцы в первой же стычке головы сложат. Из всех пилотов лишь Щербак хоть что-то из себя представляет, да и тот воюет всего-то год. Остальные – мальчишки, для коих сия кампания первая в жизни. Дали им новые машины, нашпигованные всякой мудреной «модернизацией», и выпихнули на фронт со словами: «покатайся, мил человек, расскажешь потом, как оно».
– Сука ты, Щербак, – прошептал я, окончательно расшевеленный этими невеселыми мыслями. Сон, как назло, отлетел, словно его и не было.
Делать нечего: тяжко вздохнув, я снова втиснул ноги в остывшие сапоги и, кряхтя, выбрался из тесного снежного укрытия. В метель бродить – только плутать, так что я отошел лишь до ветру, чтоб справить нужду. Но, возвращаясь назад, краем глаза заприметил неладное: на свежем снегу пролегли следы, свежие, отчетливые. Кто-то из пилотов вылез из лежки и, судя по направлению, крался к командирскому «Скомороху». Паранойя, верная спутница фронтовика, вмиг ударила в голову: я, пригнувшись, поплелся следом. Навстречу мне попался стрелок – зубами стучит, плечами поводит, от холода весь трясется, даже не приметил меня в потемках.
Я скользнул к кабине командирской машины. Заглянул внутрь – а там место пилота занято. И судя по фигурке, тощей да угловатой, – явно не наш «родной» сиделец. Лишь успел я эту мысль додумать, как под ногами вздрогнула земля, шагоход отозвался тихой, утробной вибрацией и, скрежетнув шарнирами, приподнялся на своих железных ногах…
