Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Казачий Особый. Вахмистр.
Пролог
Кабинет помощника начальника штаба полка был просторен и залит светом. Есаул, мужчина уже не первой молодости, пытался, казалось, вместить свои непомерные амбиции в три десятка квадратных саженей помещения, однако тяжелые шкафы, доверху набитые бумагами, стесняли его неуемную натуру.
К тому же присутствие гостя принуждало есаула к изрядной сдержанности.
– Господин полковник, я ведь не единожды имел честь докладывать вам, что людей для ваших надобностей в моем распоряжении нет, – с нажимом, едва скрывая досаду, промолвил хозяин кабинета.
– Ты мне зубы-то не заговаривай, казачок, – усмехнулся командир пехотного полка. Его регулярные части несли бремя непрерывных сражений, в отличие от иррегулярных казачьих формирований, которые привлекались к службе на контрактной основе – на время кампании или установленный срок, после чего возвращались в свои станицы.
– А вы, господин полковник, мне своих «турецких» вопросов не задавайте, – парировал есаул. – Людей нет. Вон, в последней стычке с японцами третья стрелковая сотня почти в полном составе легла.
– Неужто от всей сотни лишь одни калеки остались? – хитро прищурился пехотинец. – Не поверю, чтобы не нашлось пары толковых офицеров да пары десятков лихих молодцов. А ежели я с инспекцией нагряну? Да строй ваш проверю? Это я так, по-дружески говорю, прежде чем телеграмму по начальству о нужде подавать. Ты поразмысли, походи по сотням, присмотрись. Ну не поверю я, что у казаков дисциплинированных нарушителей не сыщется. Всяко бывает: и выпьют лишнего, и подебоширят, и в самоволку сбегают. Сергей, мне полк укомплектовать надобно. Хоть из ваших, вольных, хоть откуда – вынь да положь.
– Послушайте, Мирон Палыч, – тяжко вздохнул казак. – Вы же сами, чай, толковых бойцов требуете. А ежели я вам олухов в подмогу пришлю, вы же с меня потом голову снимете. У меня и так людей – раз-два и обчелся.
– Вот и смекай, кого снарядить, я насчет смотра ни единого слова шутливо не обронил, – гость поднялся, взял фуражку, лежавшую поверх развернутой карты, и направился к выходу.
Есаул нахмурился, впившись взглядом в план расположения подразделений на местности. И без того изрядно потрепанный в боях с японцами полк должен был лишиться еще двух отделений, дабы прикрыть чьи-то огрехи и уберечь высокопоставленные погоны от немилости начальства.
На раздумья ушел час, и в итоге решение было принято по принципу «тридцать на семьдесят». Тридцать процентов годных к делу, семьдесят – отъявленных смутьянов. С нижними чинами всё было ясно: из остатков третьей сотни отобрать пятерых посмышлёнее, а остальных набрать из тех, кто более всего отличился дурным поведением. С офицерами же дело обстояло куда сложнее. И все, что мог предложить есаул своему давнему приятелю, – это одного вахмистра, единственного уцелевшего представителя командного состава той злосчастной сотни.
Глава 1
Третья стрелковая сотня изначально была укомплектована не в полном составе. Обычно сотня состоит из четырех-пяти взводов, в каждом – по три десятка шашек. Взвод возглавляется офицером, как правило, хорунжим, изредка сотником, и совсем уж нечасто – вахмистром. В отличие от пехотных «регуляров», казаки на фронт прибывали со своим снаряжением. Привозили собственную винтовку, казачью шашку, пику, коня. Прочее – по желанию и достатку. Ежели станица зажиточная или отправляет целый отряд, могли и пулемет на телеге привезти, а случалось – и орудие прикатывали. Иррегуляры, что с них взять! Но винтовки да шашки у всех имелись – сие есть святая обязанность.
Третья стрелковая лишь по штатному расписанию числилась простой стрелковой. По сути же – это был эскадрон, способный действовать в пешем строю. Использовались мы как мобильная сила, «подвижный кулак», что появлялся в прорехах фронта, дабы нанести неприятелю удар внезапный и болезненный. Казаки окопов не рыли и в глухой обороне не сиживали. Ежели нужда припрет – могли, конечно, встать в траншеи, но, как правило, лишь усиливали уже закрепившиеся части регулярной пехоты, да и то в виде временной меры, до подхода главных сил.
По штату эскадрона бойцов в нас было меньше, чем в сотне: всего восемьдесят девять душ при трех взводах. Два взвода под командованием хорунжих насчитывали по тридцать пять конников каждый. Третий, сводный, подчинялся сотнику Гусько. Под его началом было лишь семнадцать казаков, зато это были две полноценные пулеметные команды – гордость всей сотни, ведь у прочих имелся лишь один пулемет! Командовал сотней подъесаул Хворин, а его помощником состоял я – вахмистр Гриневич. Вахмистров в сотне числилось несколько, но я выделялся тем, что для меня сия кампания – уже четвертая. Годков мне было, пожалуй, поболе, чем иным сотникам. За опыт да за бывалость меня уважали, а потому никто из хорунжих поперек слова не молвил. Свое же слово я всегда делом подкреплял. Хозяйственные полномочия я и вовсе сдал вахмистру Рогинко: он тому только рад был – при кухне крутиться да банькой заведовать.
– Батька, – как-то допытывался у меня командир первого взвода хорунжий Саянский, – ты все в вахмистрах ходишь, а чего в офицеры не выходишь?
Парень был молодой, по-хорошему наглый, годившийся мне едва ли не в сыновья. Прибыл на свою первую войну, и благодаря знатному роду уже носил погоны хорунжего, на пехотный манер – подпоручика, успев перед тем окончить какое-то военное училище.
Я в ту пору уже расположился на поваленном древе, винтовочку свою перед боем чистил. А то, пока через всю страну ее вез – решил упаковать по-людски. Обильно жиром смазал да в ветошь обернул, чтоб не заржавела, а то с этими поездами чудными, с бесконечными пересадками, всякое случалось. Бывало, целые сутки на вокзале куковать приходилось, подчас под проливным дождем, а я ведь не барин какой, да и лишнего гроша тратить не хотелось. Все, что зарабатывал, на жизнь уходило, домой почти ничего не привозил. Да и было бы куда везти… Так что единственной моей заботой всегда были справная одежда да исправное оружие. Вот и сидел теперь, лишний жир вытирал, дабы затвор в самый ответственный момент не подвел, коли ворог решит налететь, пока мы на позиции выдвигаемся.
– А вы сами поразмыслите, ваше благородие, – усмехнулся я, намеренно сокращая привычное обращение. До его чинов мне было, что до японских «шагоходов»: вроде где-то там, за рекой, они и рыщут, но покуда на горло не наступят – и смотреть на них нечего. Тем более что хорунжий накинул простую казачью бекешу, погоны с которой предусмотрительно спорол.
И не зря накинул. Сказывают, у японцев, хоть и глаза у них узкие, зрение в темноте, что у кошек. Во второй сотне уж двух офицеров снайперы сняли: те встали на стременах, подняли людей в атаку – и первыми же полегли. Командир полка тогда живо приказал всем господам офицерам погоны поснимать да с простыми казаками сравняться, чтоб строй в атаке от неразберихи не рассыпался.
– Дык, вахмистрам и жалование кладут поменьше, – зачастил он, загибая пальцы и перечисляя армейские горести. – И обращение опять же. Вот ты – вахмистр, тебя всякий окликнуть горазд, а ко мне – исключительно по чину, с «благородием». Георгиями не сыпят, да и отношение со стороны штабных…
– Вот вы, ваше благородие, когда сюда прибыли? Уж неделю как? – я добродушно улыбнулся, глядя на этого наивного хорунжего с жалостью. – А как прибыли, чем занимались? Из бумаг не вылезали. Циферки свои перебирали, коней считали, патроны да винтовки учитывали, рапорты строчили. Всю неделю офицеры глаз не смыкали. А я приехал, рапортишко подал, что прибыл при коне и оружии, лошадь в коновязь – и на покой. Завтра же начну с сотней учения, слаживание проводить. А через недельку в дело пойдем, и сотню в бой поведу я. Так стоит ли мне так уж стремиться в офицеры?
– Чудной ты, – рассмеялся господин хорунжий, а мне ни капли не обидно. Все они такие: молодые, горячие, охочие до наград и славы. Тешат себя мыслью, что еще немного лиха хватить – и покроются Георгиевскими крестами с головы до ног.
– Ваше благородие, – не отказал я себе в удовольствии и усмехнулся, – ежели вы все свои бумажные дела порешили и зашли лишь для того, чтобы потешаться надо мной, так лучше б с господами офицерами в карты в палатке резались. К чему вам о моих погонах печься? Вы вот за эту кампанию верным порядком сотника получите, авось и медаль жалованную – за усердие.
Сколько ж я таких казачат на своем веку видывал!
– А вот и получу! – оскорбился он. – И сотника, и медаль! И шашку наградную! Вот увидишь, вахмистр. Как стану командиром сотни, быстро тебя уму-разуму научу! На взвод назначу, а то ишь, разболтал казаков. Ты ходишь, трубку покуриваешь, а они на тебя глядят да ленятся! Уж я-то в тебя дисциплину вобью!
– На то ваша воля, – согласно кивнул я. – Да только мой вам совет, ваше благородие: посмотрите-ка на господина Гусько. Он уж сотник, а я с ним в одной заварушке побывал. Ох и много мы с ним турецкой крови пролили. Вы приглядитесь, что он делает, что говорит, как с казаками обращается. Вы-то, небось, военное училище кончали, пехотной науке обучались. А мы – не пехота. Мы – казаки.
Сколько таких «учителей» перебывало – не перечесть. Да только забывают они всю свою науку, как только в настоящем бою оказываются. Ну да Саянский, хоть и горячая голова, а свой, казак. Я ведь за каждого казачонка в сотне сердцем болею. Хворин в этом плане от меня не отстает: мы с ним люди зрелые, он меня на пару годков старше, так что за каждого солдата, как за родного сына, радеет. Потому у нас в сотне и люди, и кони всегда сыты, одеты, обуты, вооружены да обогреты.
Как только я проведал через полковых вербовщиков, что подъесаул Хворин принял командование сотней, так без промедления к нему и напросился. Встретил он меня, как родного брата. Сразу трубку набил из своих запасов, да и для сугреву выставил на стол. Хотя, правду сказать, здесь, у японцев, и без того жарковато, куда уж больше? Впрочем, не жарче, чем на турецком театре военных действий. Терпимо. А ежели конь выдюжит, то и казак потянет.
Такое братское расположение командира ко мне не укрылось от глаз хорунжего, вот он и решил, видать, поприставать с нравоучениями, да, получив достойный отпор, удалился обиженным. Оно и понятно: в нашей казачьей среде уважают не столько чины да звезды на погонах, сколько самого человека. Многие, кто в сотню записался, знали меня по прошлым кампаниям. Тут каждый третий под моим началом в атаку ходил, а каждый второй – хлебал пайку из одного котла. Народ подобрался по большей части молодой: ветеранов прошлых призывов в этот раз почти не брали. Видать, решено было, что и «молодых» хватит. Оттого-то многие в сотне пороху почти не нюхали, вот и хорохорились, шутки шутили.
– Да что нам те японцы? – заливался смехом один из молодцов. – У них же глаз – что игольное ушко! Он меня на скаку не то что не разглядит, он ружье свое со страху выронит.
– А я слыхал, будто бабы у них такие страшные, что лица пеплом белят! – подхватил другой. – Мужики сказывают, что они бледнее стен Ярославского кремля!
– Ну, ты, брат, загнул, – отмахнулся приказной, увешанный медалями «За храбрость» еще с турецкой кампании. – Брешут, поди. Девки – они везде девки. Ну какая станет лицо мазать? Ой, не дури, Петруха, не дури.
– А еще бают, будто тут все в занавески рядятся, – не унимался Петруха, вызывая новый приступ гомерического хохота среди казаков. – Шить-то местные совсем не умеют, дикари, ей-богу! Ходят все укутанные в тряпье, лишь поясами подвязываются – кимоно кличут.
Решив скрасить томительное ожидание и закончив с чисткой винтовки, я присел к казакам, дабы послушать, о чем нынче молодежь толкует. Слушать их всегда занятно: у молодых идеи – что вольный ветер, а в мои тридцать пять лет в голову такое уже не придет.
– Ох, и заливает же ты, соловьем! – хохотал приказной, хлопая парнишку по плечу. – Может, еще чего скажешь?
– Истину глаголю! Озерную тину жрут, – Петруха расправил плечи и с ехидной ухмылкой посмотрел на меня. – Собрают ту траву, что по болотам водится, раскатают в лепешку, на нее – вареную крупу да рыбу, а потом едят! «Суши» кличут. А вы, батька, чего скажете?
– А я не местный и не лазутчик, мне о повадках дикарей заграничных неведомо, – отозвался я, отчего казаки вновь разразились гоготом.
Посидели мы хорошо, душевно. И польза вышла: сплотились коллективом, да и Петруха оказался парень головастый, много интересного поведал. Выяснилось, что он сам из приграничья и полжизни через реку на этих японцев глядел. Я уж было решил придержать его подле себя, да не вышло: отказался переезжать. У него там, видать, друзья прикипели, да и соседствовать с нами, вахмистрами, он, похоже, побаивался.
Вахмистров-то нас всего трое: один – новоиспеченный, другой – сугубо по хозяйственной части, при кухне хлопочет, а из «боевых» лишь я один. Палатка нам, однако, положена большая, добротная – это я по старой привычке у местных интендантов-крохоборов выбил. А то ишь, привыкли пехотным прапорщикам за бутылку да старье фуфло подсовывать! Нет уж, увольте. Я, признаться, выпить не дурак, но комфортом своим ради минутного удовольствия не поступлюсь.
Ночка на армейских койках пролетела, словно и не бывало. Привык я спать в подобных условиях: случалось и на ящике ночевать, и в седле дремать. Всё ж по службе в сотне я более за разведку ответ держу. А вышло-то потешно: в прошлую кампанию, когда Хворин ещё взводным был, мы с ним пересеклись по долгу службы. Не ведал он, с какого я подразделения, и, когда я из вылазки турецкого офицеришку приволок, лихо определил меня в пластуны. Да только не кубанец я, и на Кубани-то толком не бывал. Меня и казаком-то почитают лишь по роду. Петербургский я, из «завезенных». Прадед – тот да, был казаком лихим, из терцев, а я так – поплевали да намазали. От казака одно название осталось: ни двора, ни кола, ни семьи. Лишь убогая квартирка да местечко в конюшне. А большего мне и не надобно.
Утро встретило нас резким звуком кавалерийского горна. В лагере началась побудка. Стояли мы, как и две другие сотни 1-го Верхнеудинского полка Забайкальской казачьей бригады, в перебросочном лагере близ железнодорожной станции. Здесь шло доукомплектование. Кампания тянулась уже некоторое время, и пушки вовсю гремели под Порт-Артуром, нам же через неделю предстоял марш-бросок. Куда именно – командиры покуда помалкивали, да оно и верно: нечего простым казакам голову ломать. Им лишь укажи, в какую сторону бить супостата, а там – само пойдет.
– Вахмистр Гриневич! – окрикнул меня посыльный. Мальчишка совсем, лет семнадцати, не больше. Видать, кто-то из старших привез сынка, чтобы поднатаскался в военном деле.
– Ну, я, – отозвался я, выбираясь из палатки и разминаясь. – Чего горланишь?
– Приказано организовать занятия с личным составом, вы назначены руководителем! – отчеканил юнец и, не дожидаясь ответа, припустил обратно в штаб.
– Ну, чего и следовало ожидать, – усмехнулся я, сдвигая кубанку на затылок, и, оглядевшись, рявкнул во всю мочь: – Третья сотня, построение через десять минут! Кто опоздает – на скамье разложу!
Были все. Старожилы, что со мною уж хаживали в походы, про скамью да про мою нагайку знали, а молодые испытывать судьбу не пожелали. В назначенное время я обходил строй из трех взводов, принимая рапорты от командиров о наличии личного состава. Пусть казачьи части и не слывут эталоном строевой выучки, да и дисциплина порою хромает, но наша сотня подобралась отменная. По крайней мере, я поставил себе целью сделать её лучшей в деле боевой слаженности.
– Здорово ночевали, братцы! – зычно крикнул я, выйдя на середину перед строем.
– Слава Богу! – грянуло в ответ почти сто глоток.
– Шапки долой! На молитву, – скомандовал я, первым снимая кубанку и подавая пример остальным.
Помолились. Затем – утренняя трапеза, а после – наука военная. Сперва занялись выездкой: пришлось натаскивать молодых взводных, чтобы они умели свою ватагу в конном строю держать. А то, глядишь, понесутся сломя голову да перестреляют друг друга к чертям собачьим.
В седле-то казаки держались лихо, да каждый норовил вперед вырваться, чтобы первым на супостата налететь. Для того мы слаживанием и занимались, чтобы в бою потом свалки не было. А после конной обкатки перешли к пешей: стрельбы, рубка лозы, приемы рукопашного боя. Забавно было наблюдать за господами хорунжими, особенно за Саянским. Уж его-то я от души по песку повалял.
Слишком уж наглым оказался. Его, видите ли, в училище учили приемам мудреным, и оттого он простых казаков валил, не напрягаясь. Решил я его слегка проучить. Вышел в круг, бекешу скинул, встал в стойку. Нас в академиях не обучали, зато в разведке волей-неволей научишься: там чаще в рукопашную сходишься, нежели шашками машешься.
– Вахмистр, не опасаешься, что руки-ноги тебе пообломаю? – бравировал хорунжий, закатывая рукава.
– Да ломайте, ваше благородие, – усмехнулся я, спокойно сближаясь. И, видать, настолько спокойно, что молодой не сразу уразумел, как дистанция стала уж больно тесной.
Короткий тычок в живот – и с лица его вмиг сошла улыбка. Нахмурился хорунжий, сжался, зубы стиснул. Кинулся на меня, точно ястреб на добычу, да всё без толку. Похожим манером на меня англичанин в окопах бросался, когда я во время ночного поиска часового на посту снял. Там, правда, места было в обрез, отступить я не мог, а здесь… Видать, Саянский ждал, что я назад подамся, но я вместо того нырнул к нему под руку. Ростом мы вышли почти одни, зато я его лихо под пояс подхватил и над землей вздернул.
– Ты что же творишь, окаянный⁈ – завопил опешивший хорунжий, да только я его уж плашмя спиной на песок приложил, да еще сверху своим весом придавил. Закашлялся молодой, весь дух из него разом вышибло.
– Что, такому в училище не обучали? – усмехнулся я. – Ну да, вы, ваше благородие, поди, привыкли больше за руки да ноги хватать, ломать их. Да только в окопах-то никто особо не церемонится. В чистом поле, оно, конечно, можно и пофехтовать, да только для того сперва шашку, револьвер и винтовку бросить надобно. Ближний бой – он ведь чаще в траншеях случается, а там уж не до прямых ударов. Это вам с вашими выкрутасами в кабацкой драке самое место, там, спору нет, вам равных не сыщется.
Я не удержался и позволил себе рассмеяться, а после протянул ему руку. Хорунжий её оттолкнул, явно оскорбленный моим наставлением, и поднялся самостоятельно.
Снова мы сошлись, и вновь моя бесхитростная, грубая сила взяла верх. Хватил он меня за кисть – думал, вывернет, – под локоть второй рукой подхватил, ну а я в обратную сторону рванул да подножку подставил. В другой раз Саянский попытался меня через бедро перекинуть, волчком крутанулся, да вот спину зря подставил. Тут же получил тычок в бочину, а следом я его сзади на удушающий прихватил.
– Сука, не прощу! – хрипел побитый хорунжий, поднимаясь в очередной раз с песка.
– Ваше благородие, я ж для вашего же блага стараюсь, – усмехнулся я. – В настоящем бою все ваши «училищные» приемчики против вас же и сыграют. Вот представьте: я вас кулаком в бока тычу, а ведь мог бы и засопожный нож пустить. Рукопашная схватка силу любит. Это околоточным приемы надобны, чтоб преступника изловить да руку ему вывернуть. А в пешей сшибке главная цель – противника лишить жизни. Бесхитростно и быстро. Коли придется – хоть ножом его затыкать. Сшибка, она как баба: не любит, когда ее бросают. Так что вы, коли есть охота, валяйте казачат по песку, да только в свободное время. Дело-то полезное, тело укрепляет. А для настоящего боя мы иное учить будем. Как супостата убивать.
На том мы с хорунжим и разошлись. Он отправился в свою палатку синяки замазывать, а я продолжил личный состав к делу готовить. Через неделю нам предстоял набег на Инкоу.
Глава 2
– Эх, Семен Семенович, вам бы в гренадеры, ей-богу! – смеялся Хворин, хлопая меня по плечу. К его потехе присоединилась добрая половина сотни. А причина тому была проста. При выдвижении на позиции мы нагнали отставшую вторую сотню, при которой имелась полевая пушка. Орудие увязло колесами в раскисшей грязи, а я как раз двигался в голове отряда в разведывательном разъезде.
Нагнал я встрявших пушкарей, спешился да, недолго думая, приподнял орудие, выставляя его на твердь. Ох и удивленно же глядели на меня пушкарские юнцы! Всем годков по двадцать, не более, а с ними хорунжий, видать, из недавних выпускников училища. Сразу начал мне предлагать в заместители к нему идти. А тут как раз и Хворин на своей лошадке подскакал. Как услыхал – так и покатился со смеху.
И ведь не скажешь, что вещь была неподъемная: трехдюймовое орудие – не бог весть какая тяжесть. Я у турок и помассивнее махины ворочал. Силушкой меня Господь не обделил, да и странствия по белу свету закалили изрядно. Опять же, годы: юнцы-то еще в соку, только зреют, да личики у них зеленые, бледные. А я – в самом расцвете мужской силы, жаром пышу. Никаких особых премудростей тут и нет, была бы сноровка.
– Успеется еще, ваше благородие, мне пока и в казачьей бригаде неплохо, – отмахнулся я, вскакивая в седло и поправляя чехол с винтовкой, притороченный к крупу коня. – Эй, пушкари! Не задерживайтесь, пристраивайтесь за нами!
Я с тройкой опытных казаков двинулся вперед. Наш разведывательный дозор шел на некотором отдалении от основных сил. Японцев здесь быть не должно – по крайней мере, крупных частей, – а на случай столкновения с вооруженными местными жителями мы и были приставлены: обнаружить, связать боем, а там уж основные силы подойдут да «пощелкают» супостата, если мы сами раньше не управимся. В чем я, признаться, сильно сомневался: не зря у меня на груди знак отличия за отличную стрельбу имелся, да и в группу я подобрал таких же стрелков. Для каждого из нас это была далеко не первая война – мужики подобрались толковые.
Но то ли выглядели мы слишком грозно в своих черных бекешах да папахах, то ли местные не были настроены враждебно, но никто на наш обоз не покушался. А ведь к боевым позициям наша бригада подходила разрозненно: решили не вести большой строй, дабы не давать неприятельской разведке точных сведений. Вот и заходили по две сотни за раз, вроде как на ротацию – навстречу нам даже тянулся обоз с ранеными. А фактически же полки прибывали один за другим и скрытно размещались на позициях.
Полевой лагерь здесь был похож на тот, пересылочный, разве что поменьше размером да окопан основательнее. Каждая палатка была обложена досками и мешками с песком: в случае артиллерийского обстрела можно было просто лечь на пол, и, глядишь, от осколков убережет, коли прямого попадания не случится. Видно было, что до нас здесь окапывались «по самое не могу»: одни габионы в полтора человеческих роста чего стоили.
– Третья и вторая сотни Первого Забайкальского? – встретил нас приказной, что примечательно – верхом. – Ступайте за мной. Нашего брата пехота не жалует, так что отвели нам место на самой окраине. Старший в колонне кто?
– Подъесаул Хворин, – ответил я, кивнув на своего командира. – Командир третьей сотни.
Приказной согласно кивнул и, дождавшись, пока остальной отряд подтянется к нашему разъезду, повел нас на место стоянки. Только я подумал, что удастся отдохнуть с дороги да друга своего четвероногого почистить, как пришел посыльный с вызовом в штаб. Что характерно, звал меня сам Хворин.
От наших палаток до штабной приходилось путь держать через пол-лагеря. Сдав все хозяйственные хлопоты заместителям, я зашагал следом за посыльным, попутно примечая, чем богаты. На пятачке земли, что был отведен под стоянку, кое-как разместился казачий полк, два пехотных да четыре эскадрона драгун. Артиллерия тоже имелась, да вот точного числа орудий я бы не назвал: их постоянно перебрасывали с места на место. Была тут и полевая артиллерия, и конная, причем меж собой пушкари собачились беспрестанно – всё же разница в мундирах, званиях да бытовых повадках порождала немалые трения, а в мужском коллективе, сами понимаете, такие мелочи не пустяк.
– Вахмистр Гриневич по вашему приказанию прибыл! – я откинул полог и заглянул внутрь.
Поторопился. Надо было б сперва у посыльного выспросить, кто внутри. Помимо Хворина в палатке собрался весь полковой штаб, со всеми заместителями да прочими господами офицерами. Человек сорок набилось – яблоку негде упасть. Мое появление осталось почти незамеченным, Хворин лишь рукой призывно махнул. Разве что начальник штаба с помощником глянули на меня волком. Впрочем, оно и понятно: поперек горла я им встаю уж которую кампанию. Они-то в штабе великие замыслы куют да стрелочки на картах рисуют, а я в реальности их схемы переиначиваю, людей да припасы берегу, врагу урон наношу. И выходит потом, что почести достаются не им за «правильные стрелки», а моим командирам – за верное разумение дела да удар в нужное время.
Минут пять еще рассаживались офицеры, шумели, бумаги перекладывали. Наконец, когда водворилась тишина, перед рядами поднялся седовласый полковник в пехотном мундире. Хмуро обведя всех присутствующих взором, он сухо прокашлялся и начал свою речь.
– Для тех, кто со мною не знаком: имею честь представиться – полковник Воронов Павел Павлович, командир Приморского драгунского полка. На вверенном нам участке именно я буду командовать сводной ударной колонной, – он подошел к карте, которую двое нижних чинов оперативно развернули на деревянном щите. – Главная цель нашего рейда – разрушение железной дороги и железнодорожных мостов на перегоне Ляоян – Ташичао – Дальний. Сие, в свою очередь, серьезно затруднит переброску осадной 3-й японской армии из-под Порт-Артура. Положение дел на фронте, признаться прямо, скверное. Неприятель хорошо вооружен, оснащен, а их разведка работает много искуснее нашей. Они наносят точечные удары и мгновенно растворяются на местности. Помимо нашей колонны будут действовать и другие. Командующий операцией, его превосходительство генерал-адъютант Мищенко Павел Иванович, стремится сохранить секретность всего замысла, а потому задачи наших «соседей» я доведу отдельно на совете старших офицеров.
Этот полковник пришелся мне по душе с первой минуты. Не было в нем ни тени той напускной драгунской спеси. Говорил кратко, по существу, четко определяя задачи вплоть до уровня командиров сотен и рот. И это кавалерист! Опытный, знающий офицер. А вот нашим штабным сие пришлось не по нраву. Мы с Хвориным держались спокойно, а вот командир второй сотни полез в перепалку. Начал доказывать, что его пушкари «в общем кулаке» с остальными не пойдут, а должны поддерживать исключительно его сотню, поскольку артиллеристы они казачьи, а не какие-нибудь пехотные или драгунские.
В итоге собрание превратилось в балаган, бряцание титулами и чинами. Благо, к тому моменту наша сотня задачу получила, и мы с подъесаулом поспешили организовать собственный внутренний совет, на котором присутствовали командиры взводов и их заместители.
– Значится так, братцы-казаки, – Хворин раскурил трубку. Склонившись над картой, он на мгновение задумался, после чего ткнул мундштуком в отметку населенного пункта. – Нашей сотне приказано провести конную доразведку по пути следования главных сил. Выдвигаемся ночью, разворачиваемся на данном рубеже. Гусько, твои расчеты – по флангам. Остальные – в центре, широкой цепью. Гриневич со своими ребятами скрытно подойдет к поселку, разведает обстановку, после чего сотня выдвигается и занимает пункт.
– А почему именно вахмистр идет? – возмутился Саянский. – Так-то и нас обучали…
– Вас-то обучали, а он через это всё хаживал, разницу чуешь? – холодно отрезал командир сотни. – Гриневич – пластун, хоть по лицу и не скажешь. И там, где вас учили, он, почитай, основы закладывал. К тому же зелен ты еще, чтобы в слепую разведку ходить. Всему свое время. А коли невтерпеж – передай командование взводом своему заму да сползай с вахмистром в дозор.
– Не желаю, – фыркнул хорунжий и недовольно поморщился, бросив на меня злой взгляд. Я лишь пожал плечами: кто я такой, чтобы спорить с подъесаулом? На том и порешили. Еще минут двадцать командир ставил задачи, которые меня уже касались мало: в позиционной свалке делать мне было нечего. Я уходил в разведку, где всякое решение принималось на мое усмотрение.
После собрания я все же подошел к Саянскому – просто, по-человечески поговорить. Чую нутром: затаил он обиду. Глупую, молодецкую, но обиду. А в настоящем бою такое к гибели привести может.
– Ваше благородие, – обратился я к нему, подходя с фляжкой. – Как-то неладно мы службу совместную начинаем. Может, по маленькой? За предстоящую кампанию да за успех нашего дела?
– Вахмистр, – строго произнес он. – Разве вас не наставляли, что нажираться перед делом – последнее дело?
– Ваше благородие, нажираться – это ежели я вам пару четвертей предложу, а я по крышечке, не более. Для сугреву, а то ночка нынче прохладная выдалась, – я постарался улыбнуться как можно добродушнее. То ли улыбка моя вышла располагающей, то ли желание промочить горло пересилило, но хорунжий согласно кивнул.
Мы отошли в сторонку и присели у небольшого костерка меж палаток, согнав с насиженного места парочку казачков, что следили за огнем. Те только рады были убраться с надоедливого поста – лихо подорвались с мест и поминай как звали. То ли вправду по нужде приспичило, то ли просто повод искали сбежать, зная, что пост в одиночку покидать не велено.
– Ну вот за что тебя так командир жалует? Чуть не в десны целует, – наконец произнес Саянский, когда мы ополовинили фляжку. Пили молча. Я не спешил наседать на него с расспросами, а он не торопился откровенничать.
– За опыт, – учтиво кивнул я, решив не бередить юношеское самолюбие. – Да и служили мы с ним прежде. В нашем ремесле как: либо умираешь молодым по глупости, либо живешь долго, благодаря науке. Вы вот, ваше благородие, наверняка офицер обученный, толковый. Вас учили окопы штурмовать, стрелки на картах рисовать, рапорты составлять…
– Да ни черта нас этому не учили! – отмахнулся хорунжий. – История, философия, математика, фехтование… Нет, военная наука тоже преподавалась, но я куда чаще решал уравнения да штудировал учебники по наукам мудреным, нежели постигал тактику. На балах танцевал. Разве что курс боевой магии был, вот это – дело интересное.
– Ну вот, вы хоть магии обучены, – рассмеялся я. – А я – простой казак. Ни заговоров не знаю, ни магические установки не запущу. Танцевать и то не умею. В бою я привык шашкой махать да из револьвера постреливать. А вы, поди, можете двигатель шагохода запустить или еще какую магическую штуку своей волшебой запитать.
