Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 12
– Довожу до общего сведения: по итогам минувшей операции выявилось досадное отсутствие должного разумения у состава нашего подразделения. Имеется в виду слабое знание тактико-технических характеристик вверенных машин, а пуще того – полное непонимание их верного применения на поле брани. Посему, в лучшую сторону особо отмечаю вахмистра Гриневича да казака Алексеева. В худшую же – подпоручиков Морица и Стеганова, – вещал командир звена шагоходов, расхаживая перед доской в учебном классе, что ныне был более похож на складское помещение, заваленное гайками да разбитыми деталями от боевых машин.
Мои казачата довольно ухмылялись, перемигиваясь да подталкивая друг друга локтями. Мы, по правую руку, сидели за партами, в то время как по левую чинно расположились технари – сплошь господа подпоручики. И сейчас им крепко доставалось за нерадивость и неверное построение в боевом порядке.
– Повторяю еще раз, – голос командира окреп, эхом отлетая от стен. – Вспомним недавнюю сечу. Населенный пункт оборонялся неведомым числом вражьих орудий. Это нынче нам ведомо, где, что и сколько, а в тот час мы шли вслепую, по сути своей. И лишь благодаря грамотной организации, что взял на себя господин вахмистр, нам обеспечили скромное огневое прикрытие. Артиллерия, работая по окраинам, прижимала противника к матушке-земле, тем самым даруя нам драгоценные минуты для развертывания в боевой порядок, – он решительно провел указкой по схематичным отметкам окопов на карте. – Господа из третьего экипажа, извольте держать ответ: что у вас приключилось в тот самый момент развертывания?
– В окопах завязли! – вскочил как ошпаренный молоденький парнишка, годков эдак двадцати от роду, но уже с Георгиевским крестом на груди.
– А отчего вы там завязли, позвольте узнать? – командир хитро прищурился, обводя притихший класс тяжёлым взглядом. – А я скажу: вы, господа, поленились заранее осмотреть место, где вставать надлежало. Пока время было, вы в носу ковыряли, а в итоге правой ногой просели, обрушив блиндаж караульный и чуть пехотинца в могилу заживо не закопали! Истинно, чудо, что вы шагоход свой на бок не уронили – балансир магический спас. Я сам видел, как он стопоры стер: диски почти в труху, а на левом шарнире – стружка. Вся тягость боя на одну ногу пришлась.
Я в изумлении воззрился на технарей. Ишь ты, новости! Вот был бы номер, кабы наш правый фланг захромал лишь потому, что у этих горе-вояк при подъёме на косогор шагоход оступился.
– Далее, – продолжал командир, меряя класс шагами. – Артиллерия вражья своё слово сказала, а вы в ответ автопушки расчехлили. Тут – молодцы, работали исправно. Мы сблизились, второй экипаж в бой пошёл – тоже без нареканий. Шли вровень с пехотой, проволоку колючую давили – чисто сработали, пехоту не задержали. Но вот завязалась в посёлке заварушка, показался вражий шагоход. Я его подстрелить не сумел, вынужден был влево податься, ибо щит мой он в клочья разнёс. А там меня двое пулемётов встретили – радости полные штаны. Вопрос: что в это время второй экипаж делал? – Щербак вперил в пару подпоручиков тяжёлый взгляд. – А, господа офицеры? Али мне погоны с вас сорвать да в рядовые пехотные списать, чтобы вы своими шкурами сполна прочувствовали, что такое без прикрытия в чистом поле помирать? Вы с какого перепугу пехоту на произвол судьбы бросили и в обход подались? Решили за пушкой поохотиться? Или за «Бочкой» вражьей погнались, чтобы её нурами затыкать? Подпоручик Стеганов, держите ответ!
– В ходе сражения, услышав орудийный выстрел, я счёл за благо увести машину через поле, дабы обойти позиции неприятеля и изничтожить вражий шагоход, – виновато отозвался белобрысый мальчуган. Тоже, поди, годков двадцать – видать, совсем юнцы, из училищ прямиком на передовую, новую технику в деле осваивать.
У этого – ни знака, ни медали, видно, не успел ещё заслужить. А занятно: сидят парами, пилот с оператором. У Морица, что третий шагоход вёл, «Георгий» на груди, у его напарника – медаль «За храбрость». Стеганов со своим – и вовсе без наград. Зато у их командира Щербака – два «Георгия» да «Храбрость». Хотя, думаю, это он просто из технического комбинезона в парадный мундир переоделся, либо штабной какой примерил, а наград у него, поди, и поболее будет – либо эти носит, самые значимые, либо вовсе дубликаты.
– Увели машину, бросив пехоту под пулемётный огонь, – негодовал поручик, а следом ухмыльнулся, кивнув на Алексеева: – Можете казаку спасибо сказать. Он с гранатой подобрался к пулемётному гнезду, да прямо в амбразуру её и засадил. Иначе бы мне щит там окончательно разворотили. Два пулемёта с такой дистанции – они бы мне бронестекло в щепки разнесли! А дальше что? Обошли – хорошо. Пушку автопушечным огнём уничтожили – тоже дело. Но проморгали вы пехотинца, что гранату под вас подкинул! Хорошо, слабая попалась – лишь краску снаружи попортила. Что, Стеганов, хорошо тебя тряхнуло? Понял теперь, каково шагоходу без прикрытия пехотного меж домов-то ходить?
– Ощутил, – понуро ответил парень, шмыгнув носом. – Да не видать его было в суматохе!
– А для того тебе пехота и придана, чтобы видеть! – отрезал Щербак. – Ты привёл их к домам, казаки вон, спрыгнули – поди, рассчитывали, что ты их вперёд пропустишь, чтобы они позиции врага для тебя вскрыли, головами своими рискуя. А ты, ни слова не говоря, взял и усвистал! – командир грозно замахнулся указкой. – Побить бы тебя, да отца твоего уважаю. Но ничего, вернёшься домой, в имение – он тебя там приласкает, дурня эдакого. Запомните раз и навсегда: пехота без вас, чертыхаясь и кровь проливая, ещё сдюжит, а вот вы без них сгорите в момент. Вон, вахмистр Гриневич: так «Бочке» наподдал, что у японцев внутри всё содержимое желудков наружу вышло от контузии. А всё оттого, что враг свою пехоту за забор не выставил, а сама машина на две трети корпуса над оградой возвышалась. Вот и получила по макушке. Ладно… Третий экипаж отработал сносно. Просадка в огне была, но, полагаю, звено заклинило, и вы пиропатроном затвор на откат вышибали?
Сосед Морица согласно закивал головой. Щербак тяжело вздохнул и утомлённо посмотрел на меня, точно поддержки искал. Мы-то до самого рассвета отдыхали, а он, должно быть, всю ночь по штабу мыкался – журналы боевых действий оформлял да рапорты о пополнении стряпал. Оно и понятно: тыловиков что-то здесь не видать, а те немногие, что остались, грамоте едва обучены.
– Мне дополнить нечего, мои казаки отработали как положено, – я примирительно поднял руку, а затем развернулся к технарям. – Господа офицеры, возьмите за правило: разведка обязана идти впереди. Все ваши порывы считать уничтоженную технику по зарубкам на стволах – сущая нелепица. Сами погибнете и отряд подставите. Нам бы площадку учебную, пусть хоть с одним домишком – полянку этак версту на версту, чтобы молодёжь натаскать. Отработать подход к огневой точке, действия в двойках да тройках, перестроение из походной колонны да выход на позицию. В полной выкладке, само собой, но с холостыми зарядами.
– Устроим, – согласно кивнул поручик. – После полудня и приступим. А до обеда пускай машины в порядок приводят. А вы, казаки, смотрите да мотайте на ус – пускай пилоты лекции проведут. Ступайте, за обслуживанием машин следите. Вахмистр, казаки пусть идут, а ты, будь добр, задержись на малое время.
Мои казачата поднялись со скамеек и поспешили вон из класса. Подпоручики, ворча, тоже потянулись к выходу. Щербак, тяжело выдохнув, опустился на стул и прикрыл глаза.
– Я твоего Алексеева на приказного представил, да и на «Храбрость» – ты ведь не против? – негромко произнёс поручик, подняв на меня уставший взгляд.
– Парень он толковый, да и служит давно, – я лишь плечами пожал. – По возрасту-то ему уже впору и младшего урядника вручать.
– Тебе, по правде говоря, есаулом ходить пора, – усмехнулся поручик. – Я тебя на «Георгия» подал.
– С сакуры, что ли, рухнул? Не наработал я на крест, – хмыкнув, я недовольно уставился на командира, но тот лишь рукой отмахнулся.
– Ты эти разговоры оставь. За твоей спиной – два десятка положенных японцев, трое пленных пилотов, орудие трофейное да шагоход захваченный. Ежели это не крест, то я свои сию же минуту сорву да в огонь швырну. Я свои за меньшие заслуги получал, – Щербак улыбнулся по-отечески, хоть и был годами меня моложе. – За пехоту переживаешь? Им тоже по «Храбрости» выписали – отличились при зачистке. Да и старший их теперь полноценный ротный, на поручика его представили.
– Я не герой. Делаю, что должно, а там – будь что будет. Лучше уж деньгами, на весь отряд, – попытался я отбрехаться от эдакой чести.
– И ты, конечно, всё до копейки казачатам раздашь, – усмехнулся поручик, глядя мне прямо в глаза. – Гриневич Семён Петрович, вахмистр из числа казаков-иррегуляров. Ушёл по вербовке из Санкт-Петербурга на пятилетний контракт. Участник множества кампаний, живая кладезь боевого опыта. Образование – четыре класса церковно-приходской школы. С пятнадцати лет на войне. При каждой попытке представить тебя к чину хорунжего – саботировал. Награды либо не получал, либо продавал, а вырученное до копейки бойцам отдавал. Знаешь, я твоё дело досконально изучил да людей о тебе порасспросил… Когда здешние казаки узнали, что ты в полк прибыл, так они готовы были в тот же миг под твою руку встать, включая сотника и двух хорунжих, что при тебе ещё урядниками хаживали. Так что извини, брат, но ты просто старый ворчливый чёрт, который уже давным-давно офицером бы ходил, а вместо того – всё бурчишь на всех. А ты в курсе, что тот штабс-капитан, которого ты давеча послал, хотел тебя на дуэль вызвать? Дворянскую честь твою поруганную защитить. Да как проведал, против кого с шашкой выходить собрался, так перекрестился и прощения слёзно просил.
– Былое всё это… А награды – чего толку с этих висюлек? За взятие, за участие – херня это всё. У меня только «Храбрость» осталась, остальное и правда распродал, – я отмахнулся и тяжко вздохнул. – А в офицеры я не хочу. Сразу столько дел наваливается, что продохнуть некогда. Да и по правде… на передовой мне куда спокойнее, чем в тылу прохлаждаться.
– Сильно я, по-твоему, в тылах засиделся? – Щербак весело рассмеялся. – Семён Петрович, ставлю тебя перед фактом: как окончим сию кампанию, я буду подавать отчёт о применении наших лёгких шагоходов «Скоморох». Так вот, твоё имя там будет первым – рекомендую тебя на курсы офицеров запаса в училище. Посидишь годик за партой, отдохнёшь, может, даже что интересное для себя почерпнёшь. Я преподавателей предупрежу, чтобы не досаждали. Получишь чин хорунжего и возглавишь мне разведсотню пластунов. Сейчас у меня всего звено из трёх машин, а потом будет подразделение в десяток – и что мне делать без толковой сотни разведчиков?
– Почему я? – всё же решил я уточнить, не унимаясь. – Вокруг полно бравых казаков, а я, ко всему прочему, и не пластун вовсе.
– А потому, – отрезал поручик, – что до тебя у меня было уже четверо профессиональных поручиков да один штабс-капитан, все с отделениями своими. Профессионалы, чтоб их… В итоге командиры эти стрелки на картах рисуют ловко, вроде и в местности ориентируются, да только опыта у них нет, как и наглости боевой. Безбашенности. Ваша группа у меня шестая, и знаешь что? Пока что я вижу лишь одного по-настоящему опытного командира да стаю борзых казачат, что пойдут за ним в пекло, не задавая лишних вопросов.
Я крепко задумался. Вариант поучиться при таких условиях виделся мне не столь уж дурным. Годик посидеть в училище, где никому не будет дела до того, что я простой однодворец, а не родовитый барин – это ли не отдых? А уж после, сколотив сотню из своих же ребят, ветеранов, что со мной по две-три кампании отпахали, – это сила. Стоит только клич кинуть, так не просто сотня наберется, можно будет и полновесный батальон собрать.
– Кстати, как рука твоя? – поинтересовался поручик, хитро прищурившись. – Не ноет?
Я в изумлении воззрился на него и помахал правой рукой. И правда, как-то внимания не обратил – боли-то нет. Уж привык, что мышцы вечно ноют от нагрузок.
– О том, что я тебе таблетку давал – ни словечка никому, – усмехнулся Щербак. – Но руку береги, не перенапрягай, у меня всего пара капсул в запасе осталась.
Спрашивать, что за чудодейственные пилюли такие, я не стал. Технарь наш явно не из простых смертных. Маг, стало быть, а значит, почти наверняка дворянин. И раз такие лекарства у наших полковых врачей в глаза не видывали, значит, происхождением он из богатых. Оно и понятно, отчего звеном шагоходов заправляет: большая ответственность да траты на обслуживание машин немалые. Хотя, рискну предположить, что здесь он не за жалованием, а за честью да новыми чинами охотится.
Не сказать, что я его осуждаю, да только баллов к репутации этот его маневр с капсулами не прибавляет. С другой стороны, шагоход он мне на счёт записал, а стало быть – не подлец. Хотя бы честный, и то хлеб. Надо будет как-нибудь при случае разузнать, за что он сам свои кресты получил.
– Ну что, пошли? – он хлопнул ладонью по столу и поднялся. На мой немой вопрос лишь усмехнулся: – Я к своим, в ангар. Мне тоже надобно машины обслуживать, а ты – к Дарье Семёновне.
– К кому? – не понял я, тоже поднимаясь с места и подхватывая с парты простреленную кубанку.
– К китаянке, – усмехнулся Щербак и кивнул мне на выход. – Её ведь надобно кому-то охранять, пока остальные на занятиях. До обеда ты с ней ходишь – если, конечно, не на боевых. После полудня она по офицерским квартирам гуляет, да и ночью тоже. А поутру отсыпается. Вот и охраняй её сон. Я серьёзно. Слухи всякие ходят… Впрочем, чего я распинаюсь? Вахмистр Гриневич, заступить на пост по охране вверенного вам гражданского лица!
– Тоже мне, нашёл караульного, – недовольно пробурчал я, поправляя портупею с кобурой «Нагана». – Ещё не хватало, чтоб я, старый вояка, шлюх сторожил.
С тем я и направился в дверь напротив учебного класса, где нас расквартировали.
Вошел я без стука. Ждал ли я застать девку в неглиже? Будь я сопливым юнцом – может, и затаил бы дыхание, а мне – плевать. Дарья безмятежно спала, укутавшись в одеяло, точно в кокон, и тихонько сопела. Её шаровары да кофта висели на верёвках – видать, приводила в порядок. Рядом примостилось платье – по фасону бальное, не иначе. Поди, кто из офицеров уже успел с ней «потанцевать» или же у того были фантазии особого, извращённого толка.
Надо сказать, проституток в наших краях хватало, да только в сравнении с остальными наша Дарья – цветок диковинный. Остальные девицы представляли собой зрелище жалкое – многие за сухари или банку тушёнки готовы были лечь под кого угодно. Ни языка нашего не знали, ни манер – ни поговорить, ни выпить по-людски. А наши господа офицеры, видать, пристрастились к досугу с красивой женщиной: говорят, так и ощущения от жизни острее, и досуг благороднее.
Невесть откуда у её койки объявилась тумба, ставшая настоящим столиком: вазочка с фруктами, чайничек, сахарница, тарелка с печеньем. Рядом – ящик с бутылками разного спиртного, а на подоконнике – ведро с цветами. Глядишь, скоро и вовсе комната наша в склад подарков превратится. Впрочем, чему удивляться? Девка симпатичная, обученная, в разговоре подкована – что солдатскую байку, что офицерскую шутку с лёту подхватит. И поёт – заслушаешься. Как-то ночью мы затянули «Когда мы были на войне», так она в ответ свои спела: сначала на китайском, потом на японском, а напоследок «Виновата ли я» вывела так, что даже у Петрухи, хоть тот к местным нравам и попривык, челюсть от удивления на пол упала.
Желая не потревожить сон Дарьи, я на цыпочках прокрался к своему вещмешку, извлек трубку да кисет с табачком. Не успел ещё и табак утрамбовать, как слух уловил осторожные шаги. Кто-то крадётся, пригибаясь, похрустывая слежавшимся снегом. Я, не выпуская трубки, бесшумно скользнул к стене, притаившись в тени у окна.
– Уверен, что в доме никого? – донёсся с улицы приглушённый шёпот. – А коли кто остался?
– Да все в ангаре, – отозвался второй, – вон, даже дверь на замок приперли.
Я покрепче сжал трубку в кулаке. В тот же миг створка окна тихо скрипнула: поддетая куском проволоки да шомполом, она плавно подалась наружу. Чья-то рука осторожно отодвинула шторку.
– Пусто, лезь! – азартно шепнул молодой парень, ловко перемахнул через подоконник и бесшумно приземлился на пол. Ишь, догадался сапоги тряпьём обмотать, чтоб не топотать – хитрец, однако.
Не успел он сделать и шага к постели нашей спящей гостьи, как в проёме окна показалась морда его подельника. Не медля ни секунды, я ухватил второго за волосья и рывком втащил внутрь, одновременно нанося удар кулаком, в котором была зажата трубка, прямо в переносицу. Раздался сухой хруст мундштука, а вслед за ним – хруст ломаемых хрящей носа незадачливого вора.
Первый, что пробрался в комнату – ефрейтор – тут же развернулся ко мне, выхватывая нож из рукава. Он рванулся в атаку, но я уже успел бросить своего первого пленника и отшвырнуть сломанную трубку на кровать. Пехотинец сделал выпад, пытаясь полоснуть меня ножом, но я сбил его руку вниз резким ударом ладони по предплечью. Мой ответный удар в челюсть он сумел парировать, отступив назад и приняв боевую стойку. Пока его глаза лихорадочно бегали по мне, я смотрел на него как на мародера и убийцу, подлежащего немедленному устранению.
Мы на мгновение замерли, оценивая друг друга. Я перешел в наступление, вынудив его уклониться коротким ударом левой, и тут же нанес пинок правой ногой в живот, лишив его возможности защититься. Когда боец рухнул на пол, я навалился на него сверху. Несмотря на попытки сопротивляться, после бокового удара в ухо его хватка ослабла, а пара контрольных ударов в лицо окончательно отключили его. Поднявшись на ноги, я увидел, что двое пехотинцев повержены, а третий уже скрылся, спасаясь бегством.
– Кровь, – тихо произнесла китаянка, возникшая у меня за спиной. Я обернулся.
Девица стояла в одной ночной рубашке, больше похожей на пеньюар. Тонкая ткань просвечивала, а самые пикантные места были прикрыты лишь искусным узором из цветов.
– Спи давай, – отмахнулся я, лишь сейчас заметив, что в горячке боя разбил костяшку на правой руке – видать, о зубы ефрейтора, пока обрабатывал его лицо.
– Я помочь, – пробормотала она и нырнула под кровать за своей сумкой. А я тем временем захлопнул окно и отволок «гостей» к стене. Чтобы не очнулись раньше времени, скрутил им руки, да накинул на шеи по удавке – будет знатный «подарок» для Щербака на утро.
Обернулся к Дарье, а та уже подступила ко мне, сжимая в руках какую-то склянку. Улыбается мило, глазки строит, смотрит хитро, заигрывающе. Я бы, может, и повёлся на такой взгляд, да только девица – вот ведь оказия – стояла передо мной в полном негляже, а её пеньюар так и лежал безхозно брошенным на постели…
Глава 13
– Облекитесь, – промолвил я с невозмутимым спокойствием, принимая из рук её склянку. Девица воззрилась на меня с немым изумлением, лишь ресницами хлопая, точно не в силах постичь сей воли моей.
Я же, неспешно сорвав с веревки свою бекешу, набросил её на плечи Дарьи. Она, с той истинно женской капризностью, что ведома лишь прекрасной половине, поджала губки, будто я нанес ей сердечную обиду.
– Не люба? – прошептала она едва слышно. – Всем я по сердцу, всяк ко мне тянется. Стало быть, немощны вы? Позвольте, я услажу вас! Клянусь, исполню в лучшем виде. Даже отяжелевшее сердце оживлю.
– Не моего пошиба товар, – ответил я, пожав плечами и раскупоривая бутыль. – Тьфу ты, пропасть! Вазелин. Аптекарское зелье из него аховое, сущая мазь для сапог, но за неимением лучшего – сгодится и это.
Я наложил тонкий слой на ссадину, скорее чтобы унять её девичий пыл, нежели ради лечебного проку, и вернул пузырек. Видно, зря – губы её задрожали пуще прежнего, того гляди, хлынут слезы.
– Всем я люба! – вскричала она, топнув ножкой и указав на ведро с увядающими цветами. – Всем! Я в округе первая красавица!
– Ишь ты, фурия, – рассмеялся я, подхватив её под локотки и укладывая на кровать, после чего бережно укрыл одеялом. – Почивайте, любезная! Иначе завтра же мои клиенты завалят меня жалобами, мол, не дозволил девице ночного отдохновения.
– Дурак вы, сударь! – воскликнула она в сердцах, всхлипывая и отворачиваясь к стене.
– Быть может, и дурак, – согласно кивнул я, направляясь к своей койке и извлекая из кармана трубку. Пришлось доставать запасной мундштук – прежний, увы, не выдержал недавнего столкновения и пошел трещинами.
Набил я трубку табачком, приложил огонек – потянуло едким, но сладостным дымком. Да Цзы всё еще потихоньку всхлипывала, а я, отойдя к печи, присел на корточки, устремив взор на пляшущие языки пламени. И ведь не отнимешь: девка она справная, личиком пригожая. Стан статный, грудь – хоть и невелика, да тугая, в ладонь, почитай, просится. Только ведь не мальчишка я безусый, чтобы по койкам сигать, словно кобель на своре. Стоит раз позволить себе слабость, уступить соблазну – и пропал, повязан узами долга, начнешь прислуживать, угождать, сам себя неволить.
Женское племя – существа вкрадчивые, лукавые. Опутают сетями, закрутят, словно узел на старом такелаже – не развяжешь. И сейчас эти слезы её, этот капризный надрыв – верная уловка, чтобы вызвать во мне жалость да участие. Сядь я сейчас подле неё, приласкай, шепни на ушко, что она – первая красавица во всей губернии, да соври три короба – и поминай как звали: превращусь в верного пса, готового исполнить любую прихоть. Нет, не с моим счастьем. Жизнь меня изрядно потрепала, не только в кулачных боях да в стычках, но и в женских хитросплетениях. Повидал я их всяких – хоть восточных, хоть иных кровей, – а суть-то у всех одна, что под шелками, что под ситцем. Очертания разные, а бесовское естество – сущая копия.
Так я и коротал время у печурки, подбрасывая поленья в огонь, пока не нагрянули казачата с учений. Ввалились гурьбой, шумные, неугомонные, а следом и технари – звать на обеденное кушанье. Да так и замерли на пороге, открыв рты от изумления. Те двое, из пехотных, всё еще не пришли в себя – то ли крепко я их приголубил, то ли притворялись, опасаясь схлопотать добавки.
Щербак их вскоре прибрал к рукам, уволок куда-то в штабные покои. Мне же сулил мошну пополнить за сбережение важной особы, да только толку от того мало. Просил я его, чтобы переселили девицу в иные покои, да получил от ворот поворот – отказал наотрез.
– Кто же еще сбережет девицу так, как ты? Ты погляди: в одиночку двоих приложил, как щенков! А уж про то, как ты с одной шашкой на два десятка попер да пушку у них из-под носа увел, нынче весь полк легенды слагает, – усмехнулся поручик, сверкнув глазами. – Так что, брат, оставь надежды! Зато теперь к вам, порука даю, никто сунуться не посмеет.
– Не в том закавыка, – признался я, неохотно цедя слова сквозь зубы. – Соблазнить она меня пыталась, а я не поддался.
– Ты никак спятил? – изумился Щербак. Он ухватил меня за уши и принялся вертеть голову, словно лошадь на ярмарке осматривал. – Точно тебя по макушке не огрели? У нас офицеры в очередь записываются, каждый по двадцатке золотом сулит, лишь бы к ней на миг попасть! А ты, дурень, от такого счастья даром отворотился!
– Поди прочь, – я смахнул его руки парой резких движений. – На кой ляд мне сдалось это непотребство? Я, чтоб ты знал, казак! Воин Христов! А ты меня рассматриваешь, как кобеля бродячего, что на сучку прыгать побрезговал! Развели здесь вертеп, и довольны собой. Негоже так в армии поступать! По крайней мере, не в честном боевом подразделении!
На том наш спор и утих. Поручик еще некоторое время посмеивался, глядя на меня с лукавством, да только пользы от того было – как от козла молока. Да Цзы оставили при мне, не отселили. Впрочем, ко мне она боле не приставала с расспросами, а я, в свою очередь, старался её и вовсе не замечать, словно пустое место. Всё свободное время я отдал на откуп ратному делу, вколачивая в своих молодцов науку побеждать. Постепенно вошли мы в нужный ритм, зажили по-военному.
День начинали спозаранку: с моциона да обливаний холодной водой, чтоб кровь в жилах заиграла. Затем – разминка: борьба да рубка на деревянных шашках, дабы кисть не костенела и глаз зоркость не терял. Из моих особенно Ванька отличился, удивил старого вояку: с двумя клинками он управляется – любо-дорого глянуть, пожалуй, и меня половчее будет. Мы с Сашкой супротив него вдвоем выходили, а он – хоть бы что, держится молодцом. Я – выпад, он на отбив; едва отпрянул, как он меня насекающим достать норовит, тут Сашка его рубящим берет – так он второй шашкой удар сбивает, а мне приходится в сторону отшатываться, чтоб не схлопотать. Конечно, доставалось друг другу изрядно, синяки на плечах цвели – не играли ведь, в полный контакт бились. Но всё одно: Ванюха – голова! Молод, а в движениях такая прыть, что диву даешься. Финты крутит, дистанцию чует нутром, а уж как в бою сходится – словно в пляс пускается, так ловко и споро, что только диву даешься; разве что не прыгает да на коленях не крутится, а всё прочее – на загляденье.
Измотавшись в этой рубке, после завтрака приступали к теории. Кто-нибудь из технарей непременно лекцию читал: то про пушки да механизмы, то про устройство шагоходов – что про наши, родные, что про заграничные машины. Помимо железа, разумеется, науке ратной обучались: тут уж я вожжи в свои руки брал. Учил орлов дистанцию верную на глаз определять, на местности притаиться так, чтобы вражий глаз не приметил, да как в схватке себя вести, как маневрировать, чтоб живым из переплета выйти.
После лекций – обед, а там и практика на свежем воздухе. Сперва пешим строем: гонял я своих казачат и технарей с винтовками, чтоб приучались к вражьей позиции подкрадываться по-пластунски, на засады отвечать не суматошно, а с рассудком. Учил под огнем супостата перестраиваться, лавировать меж укрытий, подавлять супостата огнем точным. А уж после – работали в связке: разведывательная тройка впереди шагохода, прикрытие – позади. Делились на группы: одни таятся, норовят «диверсию» совершить, бутылку с водой в машину забросить, другие – глаз вострят, охотятся на лазутчиков. А потом менялись ролями, чтоб каждый на своей шкуре и прелесть засады, и горечь обнаружения познал.
Тренировались мы усердно, до самой темени, а уж посля – допрежь отбоя – приступали к одолению железа: тягали снарядные ящики, упражнялись в ладке да спорой перезарядке торпедных блоков. Казаки наши, плечистые да жилистые, снаряды вверх подавали, а технари в поте лица принимали да по ячейкам раскладывали. А как стемнеет – обратно выгружали, укладывая штабелями на холодный бетон ангара. Десяток таких заходов – и вот уже лица у всех залиты потом, ноги гудят, будто налитые свинцом, а в очах темнота. После таковой нагрузки – ужин, коий казался вкуснее царского пира, да банные процедуры. Первые седмицы спали, как убитые, – что казачата, что технари, – не просыпаясь до самого рассвета. Ох, и кляли же они меня тогда на чем свет стоит! Грешным делом, и сам я себя корил: зачем эдакую муштру лютую выдумал? Да еще, на беду свою, испросил бумаги у батальонного командира, чтоб всё было по уставу. А он, старый служака, лишь в ус посмеивался да благословил на экзекуции, даже холостых зарядов не пожалел для обучения.
Время же полетело – будто птица подстреленная. Полковник наш, с которым мне свидеться пока не довелось, заприметив нашу потешную возню, стал подкидывать мне всё новых курсантов. В основном – молодчики-офицеры: погоняют с нами пару дней, глаза вытаращат от такой науки – и назад, в свои роты, своих ребят гнуть. Так за неполный месяц я через свои руки пропустил, почитай, всех строевых командиров, кои были в полку.
Слаживание наше шло успешно, споро. В боевые вылазки нас посылали нечасто: после того, как мы лихо ферму под корень взяли, начальство решило поберечь столь ретивых вояк. На линии фронта устоялось вялое позиционное кровопускание, так и прошел весь январь в окопном стоянии.
А награда моя – Георгиевский крест – нашла меня еще под Рождество. Обмывали сие событие в узком, доверенном кругу, собравшись тихим вечером и честно выторговав у Дашки пару бутылок зелена вина. Заодно справляли и повышение Сашки: его жаловали новыми погонами, так он всё ходил, красуясь золотистой полоской, и с такой любовью их пришивал, точно икону окладом украшал.
Дарья же, видя мою холодность, приутихла, хоть по-прежнему нет-нет да и стрельнет в мою сторону глазом, да мелькнет наготой, когда судьба ненароком сведет нас в полумраке комнат. Но я – кремень, непреклонен. Уж почитай, перестал я в ней видеть девицу, заглядывающую в душу, а сделалась она для меня вроде как мебелью – частью нашего общего жития. Знакомая, что за столом брякнет словцо-другое, не более того.
Моё же равнодушие, видать, её за живое задевало. Уж не раз доносили, что нашептывает она про меня другим девицам гадости. Пришлось принять меры: в назидание запер её в отдельной каморке, сославшись на простудную хворость. На третьи сутки, видать, одумалась: покаялась, слезы лила, обещала язык прикусить. Да и прочие девицы – люди разумные, на глупости падкие не были. Им моя кубанка, пулей прошитая, вещала куда доходчивее, чем злые пересуды китаянки.
Шапку я, кстати, менять наотрез отказался. Счел – есть в том свой знак судьбы. В полку уж привыкли: знают, что я на голову ушибленный, лишний раз обходить стороной стараются. А кто не в курсе – завидев меня, лишь затылок чешет, дивясь, каким чудом я с эдакой дырой на макушке белый свет копчу. Кубанку я привык носить сдвинутой на темечко да чуть набок, вот пуля снизу и вошла, прошив весь мех, да сверху вышла.
Ох, и докучали же мне тыловики! Предлагали за мою рванину пять новеньких, с иголочки, кубанок – больно уж приглянулся им сей «боевой трофей». Да только разве ж можно было отдать? Дорого мне та дыра обошлась. Для меня она – вечное напоминание: не сегодня-завтра и буйная головушка моя может так же легко быть прошита насквозь.
Тем временем, в один из погожих дней, пополудни, нас с Щербаком призывали явиться в главный штаб. Нечастым гостем я там бывал, а потому, покуда шел, успел перебрать в уме всякие небылицы. Грешным делом, на Дарью оборотился: уж не нашептала ли она чего дурного какому штабс-капитану, и не решил ли тот поглядеть, что за буян такой в её дела вмешивается? Но миновало. Хотя штабные офицеры на Георгиевский мой крест 4-й степени посматривали с заметным пренебрежением, да и только – дальше косых взглядов дело не пошло.
