Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 9
Кабы за нами тогда гнались не «бочки», а «Скоморохи», ни за что бы мы живыми из переделки не вышли. У наших машин, во-первых, фары прикрыты бронированными шторками – в ночи подсветишь, а в бою не разобьют. Во-вторых, ходят они резвее любого скакуна! Всё из-за ладной конструкции базы: у японских «бочек» она тяжела да пряма, что твой утюг, да и «лёгкими» их назвать можно лишь с большой натяжкой – по весу да броне они к средним шагоходам ближе. А наш «Скоморох» – птица иная. По словам поручика Щербака, весу в нём и двадцати пяти тонн не наберётся, тогда как супостатская машина все тридцать пять тянет.
До позиции долетели споро. Слышно было сразу: артиллерия вражья всё ещё на месте, окучивает наши окопы. Да только не по нутру мне был этот их бой. Били три орудия, но как-то рвано, будто на снарядах экономили: сначала один выстрел, следом, с задержкой в пару секунд – ещё два, словно прилипали. И сдаётся мне, не для того, чтобы три пушки усмирить, прислали целое звено шагоходов. Ох, не к добру это.
– Ура-а-а! – встретили нас надрывными криками пехотинцы, едва наши машины из-за холмика показались.
– Ну, сейчас зададим жару! – голосили в окопах.
– Покажем япошкам силу русского оружия!
– Да здравствует тяжёлая кавалерия!
– «Скоморохи» прибыли – враги убыли!
Слушал я этот гвалт, и тошно мне становилось. Оно, конечно, боевой дух подымать нужно, да только глотки свои драть в открытую – верный путь к погибели. Враг наши машины ещё не узрел, а благодаря воплям этим – уже, почитай, предупреждён. Погубили наши ребята эффект внезапности, сдали все козыри раньше времени.
– Кто тут старший на позиции⁈ – рявкнул я, спрыгивая с «Лешки» на мёрзлую землю.
Взрывы гремели где-то впереди – супостат утюжил первую линию окопов, что укрылась на том склоне холма, а мы высадились аккурат позади второй, стоявшей на возвышенности. На мой окрик выскочил офицеришко лет тридцати: в солдатской шинели из грубого серого сукна, но с саблей и планшеткой, кои враз выдавали в нём благородное сословие.
– Я старший! – отчеканил он. – Подпоручик Северов, командир…
– Слушай сюда, Северов, – перебил я, не давая ему развернуться. – Короче: сколько у тебя людей на участке? Где ваши пушкари? Живо ко мне их офицера и карту местности! Будем разбираться, откуда эта сволочь по нам работает.
Я вгляделся в сторону вражеских позиций, прислушиваясь к ритму канонады.
– Вахмистр! Да вы, кажется, забываетесь! – вспыхнул подпоручик, побагровев от негодования.
На моё счастье, из кабины шагохода высунулся Щербак. Вид у него был такой, что всякое желание пререкаться у пехотинца пропало.
– Подпоручик, делай, что говорят! – рявкнул поручик. – Это – казачий особый отряд, у них все полномочия от подполковника Солонина! Не мешай работать, пока твоих людей в фарш не перемололи!
Северов глухо зарычал, зло сплюнул на землю и, скрипя зубами, выдернул из планшетки карту.
– Давно бьют? – спросил я, разворачивая чертёж и кивая на горизонт. – Дистанция до них версты три, не меньше. А бьют как-то… боязливо, с оглядкой. Странно всё это.
– Два часа как начали, ироды. Мы сразу же гонца в штаб отправили, да толку… Минут двадцать вели беглый огонь, два наших пулемётных гнезда в щепки разнесли, а после, видать, перекатились и теперь вновь издеваются, – недовольно поморщился Северов, с трудом разворачивая на ветру потрёпанную карту. – Вон на том холме, – кивнул он в сторону, – раньше опорный пункт моей роты стоял. Три линии траншей, всё по уставу! Да выбили нас оттуда ихние пушкари – били прямой наводкой, не давали головы поднять. По самим-то окопам, почитай, урон не великий, да только ни смены людям не провести, ни сухарей подвезти, ни патронов. Три штурма отбили, а как стемнело, пришлось на попятную идти, отходить. До самой фермы тут по полю верста будет. На этом поле две линии окопов: наши, брошенные, да ихние. Мы их из этих траншей выкурили, да занять не можем – только сунутся, мы их пулемётным огнём, а они по нашим позициям из пушек бьют. Так и стоим: они нас к этому пригорку притиснули, а мы их к ферме.
– А по артиллерии у вас что осталось? Да и силы людские каковы? – осведомился я, внимательно изучая карту.
По моим разумениям, соседи наши были верстах в двух, да просить у них подмоги – что в пустую бочку кричать: пушки у них в глубоком тылу, на четвёртой линии стоят. Коли и достанут хутор, то лишь на пределе своей дальнобойности, а там разлёт снарядов такой, что только ворон пугать.
– Две трёхдюймовки всего осталось, – горько усмехнулся подпоручик. – Боеприпасов – кот наплакал, выстрелов на десять, не более. Пушкари-то наши пристрелялись, каждый дом на той ферме знают, да вот беда – снарядов нет. А про людей… Слушай, вахмистр, какая тут рота? Восемьдесят душ осталось, и тех сменить некому. Патроны на пересчёт, только чтоб ответный огонь вести. Недавно приказ пришёл: занять ферму. Так я два десятка добрых молодцев в этом поле оставил – легли костьми, пока к своим траншеям отходили. Едва добежали, заняли, как по нам из пулемётов – только в грязь лицом, не шелохнуться. Ночью назад к холму и оттянулись.
– Понятно, – протянул я, задумчиво оглядывая стальных исполинов. – Сашка! Щербак!
– Ну что, надумали? – отозвался технарь, выглядывая из своей «Лешки».
– А если мы ферму эту к рукам приберём, да после запрос в штаб подадим на подкрепление, чтоб закрепиться на новых рубежах – сильно нас по головке не погладят? – спросил я, и у подпоручика Северова от такой дерзости челюсть отвисла.
– Да это же безумие! – вскричал он, едва оправившись. – В посёлке том полторы сотни самураев, три пушки, да ещё шагоход ихний! Этакая махина, ну, на цистерну похожая…
– А ты слушай сюда, – отрезал я, ткнув пальцем ему в грудь. – Прислали нас сюда для подавления артиллерии, которая весь сектор в страхе держит. А дальше – дело техники. Наша маневренная группа столь лихо развивает успех, что мы заходим на плечах отступающего врага прямиком вглубь его обороны и закрепляемся там. А ты, как единственный уцелевший офицер роты, принимаешь смелое решение: ввести людей в посёлок и занять окраину. Тем самым ты, почитай, и выполняешь тот недавний приказ о переходе в наступление.
Я глянул ему прямо в глаза, не терпя возражений:
– Чем сидеть тут и получать тумаки от ихней артиллерии, лучше ворваться на ферму. Японцы, конечно, попробуют вас оттуда выковырять – сила-то у них есть, – да только мы тремя нашими «Скоморохами» зададим им такого жару, что мало не покажется. Ну, понял меня, подпоручик?
Подпоручик лишь молча кивнул, признавая правоту моих слов. Порешив на сем, я подозвал Щербака. Поручик сноровисто спрыгнул с брони, вытянул из полевой сумки карандаш с блокнотом, а я присел на корточки и принялся чертить схему прямо на мёрзлой маньчжурской земле.
– Смотри, Сань: вот холм, вот здесь ихняя артиллерия окопалась. План таков: сначала бьём по их позициям. Северов, сколько там у тебя выстрелов на орудия осталось? Десять? Отлично. Пускай в беглом темпе всё до единого по хутору высадят. Как раз в это время наши машины на рубеж огня выйдут. Распределяй их сам, но одна мне нужна по центру – на ней мы прямиком к ферме рванём.
Я провёл линию, обозначая маршрут:
– Как пушки смолкнут – шагоходы должны тут же начать поливать хаты свинцом, пускай работают накрест. Я со своими на центральной машине – напролом! Как только первую линию окопов перемахнём, да враг почует, что накат пошёл – пускай шагоходы торпедами по домам добавят. Сложите к чёртовой матери их огневые точки! Ворвёмся на хутор, зацепимся, завяжем бой.
Щербак нахмурился, глядя на нарисованный мной расклад: – А машину не боишься угробить? Там ведь пушки, да и «бочка» ихняя притаилась…
– А чтоб не потерять, – отрезал я, – как только мы вражью линию перескочим, левый шагоход – за нами! Мы начнём прицельно из пулемётов работать, а правый – прикрывать, издали постреливая. Подпоручик, поднимай свой взвод с левого фланга, в бой за машинами. Окопы не занимать, пускай рысью бегут до самых строений. Вас справа наша «тушка» прикроет – супостату будет куда сподручнее нас отлупить, чем по бегущей пехоте огонь вести. А левый шагоход вас с фронта поддержит. Саня, скажи стрелку: пусть отработает на все рубли. Задача – вскрыть оборону и завести пехоту в посёлок. Как левый зайдёт, правый пусть свою группу подтягивает. Центральная на окопах останется – прикроет отход, ежели прижмёт. К ночи мы машинами уйдём, а ваши пушкари пусть на холм подтянутся – оттуда прямой наводкой все подходы к ферме простреливать будут.
Я разровнял сапогом схему, стирая чертежи с земли.
– Всё, господа, разбор окончен. Северов, десять минут на готовность. Выходим на позиции, как только первые снаряды наших трёхдюймовок над фермой запоют. С Богом!
Едва Северов припустил к своим пушкарям, я обернулся к поручику, вглядываясь в далёкую линию горизонта.
– Вот оно что, понял я теперь, чем япошки нас мурыжат! – промолвил я, прищурившись. – Они одно орудие пристреливают, а вторым и третьим – видимость беспокоящего огня создают. Оттого и паузы в стрельбе, а не слитный залп. Сейчас они пристрелку завершат, поправки снимут – и начнут бить точечно, вышибая всё, что торчит. Недаром ведь наши пулемётные гнёзда первыми под раздачу попали – это они так прицел выверяли.
Ухмыльнувшись собственным догадкам, я зашагал к своей машине. Поручик нагнал меня у самого шагохода.
– Послушай, вахмистр, – с любопытством спросил он, первым ловко взбираясь на броню, – ты, часом, академий никаких военных не оканчивал? Расклад-то составил весьма недурной.
Я отмахнулся, усаживаясь на холодную подножку и перехватывая винтовку:
– Воевал много, а академий в глаза не видывал. Я и школу-то толком не докончил. Война – она, брат, получше любых профессоров учит. В академиях-то всё к войнам прошлым готовят, да заумные стратегии плетут, а на моём уровне оперативного простора – тут ум не в формулах, а в хитрости житейской. Чтоб врага насквозь видеть, да шаг его наперёд просчитать, иного и не надобно.
Интересно было бы послушать, как бы стал разыгрывать эту партию какой-нибудь кабинетный профессор, привыкший, что линия обороны – это полнокровная рота в две сотни штыков, а за спиной стоит батарея из шести орудий, да снарядов – хоть пруд пруди, хоть пятьдесят штук на задачу выкладывай. Да только те учебные лакированные картинки с действительностью нашей, окопной, сроду не сходятся.
В нынешнем же нашем положении расчёт простой, да суровый: сперва артиллерией подавить их передовых наблюдателей, а под прикрытием этого редкого огня выводить «Скоморохов» на позиции да начинать движение, прижимаясь к разрывам своих же снарядов. Ежели прикинуть на глазок зону поражения – выйдет эдакий эллипс, как сказали бы мудрецы из академий. Наложишь его на японские хаты да траншеи – и сразу видно, где их артиллерия огрехи допускает. К той зоне на триста-четыреста сажен подойти можно, а как только канонада поутихнет – двигать вперёд, уже под прикрытием наших пулемётов. Вся суть в том, чтобы передавать задачу от оружия к оружию: враг не должен головы поднять под плотным огнём, пока наша пехота не выйдет на дистанцию верного выстрела.
Почему же в пекло первым лезу я? Ответ прост: опыта в таких делах у меня за плечами достаточно. С револьвером в одной руке, с шашкой в другой – я сумею на себя внимание супостата отвлечь, а ежели совсем прижмут к земле – «Скоморох» сзади подсобит, выжжет всё свинцом. Нам с Алексеевым предстоит первыми «прощупать» вражью линию своими телами, и тут решают не стратегии, а наглость, опыт да звериное чутье. Быть может, и переоцениваю я свою удаль, да только внутренний голос, что ещё ни разу не подводил, твердит мне твёрдо: здесь и сегодня я свою голову не сложу.
– Начинается! – крикнул я, когда воздух над головой разрезали тяжёлые хлопки наших трёхдюймовок, притаившихся верстах в семи сотнях позади.
Работали пушкари с укрытых площадок, чтоб ответным огнём не накрыло – да только с двумя-то орудиями против японских батарей много не навоюешь. Кто-то там у супостата смышлёный сидел, небось, иностранные советчики лад давали, как нам жизнь попортить.
– Ну что, с Богом! – отозвался Щербак.
Он, не мелочась, вывел нашу машину аккурат в центр строя, подставляя нас под прямой удар ихнего шагохода. Рискованно – мать честная, – да ведь кто не рискует, тот шампанского не пьёт!
На окраине фермы заухали первые наши разрывы, а «Скоморох» наш, словно исполинский зверь, лихо перемахнул через траншеи на вершине холма. Пехотинцы наши – чумазые, прокопчённые – глядели на нас, казаков, во все глаза: стоим мы на подножках, одной рукой за скобу вцепились, а в другой – у кого шашка, у кого револьвер. Я свою шашку наголо выставил, лезвие на солнце поблёскивает, а наган под скобу засунул, чтоб в суматохе не выронить. В груди – огонь, в голове – азарт дикий, безумный! Сейчас мы им зададим, лишь бы клинок не подвёл!
Раньше-то доводилось ходить в атаку по-старинке: с пикою наперевес, аль с шашкою в руке, ведя своих казаков в лихой рубке, а тут – иная стать. Стою на подножке шагохода, гляжу с трёхметровой высоты – эдакий великан, а всё одно – подмывает во всю глотку кричать от нахлынувшего азарта! Впереди земля стонет от наших снарядов, вражья же артиллерия, почуяв неладное, притихла – видать, смекнули, что мы контрбатарейный огонь затеяли. А мы летим, колыхаясь, перемахиваем воронки да рвы. Поле-то всё перепахано, изуродовано железом да попытками закрепиться; то тут, то там – ячейки стрелковые, а в них солдатики застыли в вечном, мёртвом сне.
– Семь, восемь! – отсчитывал я залпы наших пушкарей, скаля зубы в хищной усмешке.
Наш «Скоморох» с лязгом перемахнул брошенную линию траншей, и до окраинных домов осталось рукой подать – полдороги позади. Едва отгремели девятый и десятый выстрелы, как со стороны нашего холма зашлись в истеричном лае пулемёты. Мир вмиг будто стал вязким, словно сгущёнка – тягучим и медленным. Видел отчётливо, как трассеры вгрызаются в бревенчатые стены, как крупный калибр ворошит японскую траншею, превращая землю в кровавое месиво.
Когда подлетели ближе, я заприметил расчёт пулемётный – притаились, черти, в воронке за траншеей. Щербак, поди, тоже их углядел: довернул махину корпусом и полоснул короткой, злой очередью. С семидесяти шагов снаряды тридцать седьмого калибра не оставили супостатам ни единого шанса – разметало их тушки в клочья, да и сам пулемёт превратило в груду искорёженного металла.
Японские солдаты, было пришедшие в себя в окопах меж изб, попытались было огрызнуться, да куда там – стоило кому голову поднять, как он тут же валился в грязь. Наши «Скоморохи» по флангам не скупились, не жалели свинца – короткими, хлесткими очередями заливали пространство, намертво прижимая супостата к земле. В этот миг наш «Лешка» на окраине присел, словно приготовившись к прыжку, и мы с Сашком споро спрыгнули на грунт.
– Эх, пошла лава! – взревел я, свистнул так, что в ушах зазвенело, и первым рванул в улочку, ныряя прямиком в окоп к ошарашенным японцам, которые даже моргнуть не успели, как смерть к ним заглянула.
В стрелковой ячейке двое сидели, пригнувшись, боясь свет белый увидеть. Я с ходу – раз! – шашкой одного уколол, прямо под ключицу, в самую грудь. Второй сунулся было винтовку вскинуть, да куда ему супротив нагана: пристрелил я его, не дав и прицелиться.
– Ура-а-а! – разнёсся над полем громогласный клич со стороны нашего холма.
Левый «Скоморох», прекратив беглый огонь, подался вперёд, и над моей головой загрохотали крупные калибры: то машина Щербака вступила в дело. Он не стал отсиживаться, выкатился боком на улицу, поджавшись к земле, словно хищник, и пустил в ход свои пушки. Всё, что мешало – телеги, деревянные щиты, заборы – превращалось в щепу под этим железным напором, а любое живое существо, вздумавшее высунуться, тут же находило погибель.
Справа, через здание от меня, что-то тяжело ухнуло – видать, правый шагоход вскрыл подозрительную точку прямой наводкой из торпедного аппарата. Слева защёлкал револьвер Сашки Алексеева; он, обогнув соседнее строение, тоже вышел на главную улицу. Ему достались дворы, мне же – центральный проезд. Выждав, пока пулемётный треск на секунду стих, я выскочил из своего окопа и по-пластунски рванул к следующему. Внутри нашёл лишь обрубок – верхнюю часть тела японского стрелка, которому снарядом начисто снесло грудь во время артобстрела.
Вкатившись в новую ячейку, я огляделся. До Щербака оставалось всего шагов десять. Я осторожно выглянул за угол ближайшей постройки – и сердце ёкнуло. Там, в переулке, скапливались японцы: человек пять, наготове, с гранатами в руках. Собрались, ироды, кинуться в самоубийственную атаку на наш шагоход. И как на грех, оказался я аккурат на их пути, между ними и машиной.
Не мешкая, я высунулся из окопа и, не тратя времени на прицеливание, уложил двоих врагов меткими выстрелами из нагана. Двое других, почуяв недоброе, бросились наутёк, а пятый – видать, отчаянный попался – метнулся прямо на меня, решив: не удастся шагоход подорвать, так хоть казака на тот свет прихвачу. Да только горе-вояка видать не ведал, что шнур у японских гранат чиркать надо с умом, давать ему прогореть как следует. Он, бедолага, дёрнул, да в спешке шнур даже не занялся, а сам он уже на меня коршуном летит. Я его на клинок и принял – вывел руку в верхнюю позицию, кистью к себе, да выпадом снизу вверх, как в лучших школах фехтовальных учили: шашка вошла точнёхонько под дых, в солнечное сплетение.
Граната брякнулась к моим ногам, рядышком с обмякшим телом японца. Я, не теряя ни мгновения, подхватил опасный снаряд и шашкой срезал верхний намокший сантиметр шнура – пусть полежит, пригодится ещё, своих-то у меня кот наплакал.
А впереди уже вовсю гремели выстрелы – Сашка Алексеев не зевал. Да и мне негоже отставать, а то засмеёт ещё молодой, решит, что старый вахмистр весь бой в норе просидел. Спрятав пустой наган, я выудил французский револьвер и рванул дальше. Штурм фермы был в самом разгаре: первую линию домов мы захватили, продвинулись по улице, а дальше пусть пехота дочищает. Оглянулся – любо-дорого посмотреть! Ребята уже половину поля пробежали. Машина наша темп держит, идёт ровно, как человек бежит, и только успевает левый фланг огнём полосовать. Справа тоже дело спорится: второй шагоход отошёл от холма уже на двести сажен, а за ним, пригнувшись, наша пехота чешет.
– Раз. Два. Три. Пошёл! – я выждал момент, выскочил из окопа и припустил к следующему укрытию.
Только успел дух перевести, как впереди, из-за поворота, донёсся знакомый утробный гул, сменившийся лязгом гусениц и тяжелой поступью. На нас, переваливаясь с боку на бок, выкатывалась «Бочка» – вражий шагоход легко-среднего класса…
Глава 10
Ферма эта – дохлая, всего две улочки крестом: центральная, по коей я пробирался, да правый закуток на пару изб. Туда-то и утекли уцелевшие японские гренадеры, и именно оттуда вывернула «Бочка», огибая крайние хаты. Выходит, вражина нам прямо правым бортом подставляется, а там у него трёхдюймовое орудие глядит. Мы-то, конечно, из своих спаренных пушек ответим, да только каков шанс, что наш тридцатисемимиллиметровый «горох» прошьёт ихнюю толстокожую броню? Ведь недаром они «бочку» слепили: ежели не угодишь точнехонько в самое яблочко, так снаряд из-за наклона листов только чиркнет по касательной – броня-то рикошет любит. Такую тушу обычно «запреградкой» берут: закидают гранатами, чтоб экипаж в голове кашу получил, а после уже довершают дело подрывом.
У нас-то с «Лешками» всё куда проще: мы супротив них скоростью выигрываем. Броня наша, почитай, лишь от пуль винтовочных да шальных осколков спасает, а случись прямое попадание из такой же пушки – тут уж поминай как звали, всего двенадцать миллиметров стали в лобовой части. Ходят слухи среди нижних чинов, будто пилоты наши – колдуны да маги, барьеры невидимые вокруг машин наводят, чтоб снаряды держать. Да только когда я прошлую подбитую «Бочку» потрошил, никакой чертовщины не приметил, одна механика да железо.
Зато сейчас – увидел! Едва японская машина показалась из-за угла, выставив хобот орудия, как в неё тут же, хлестко да зло, ударила очередь из автоматического пулемёта нашего «Скомороха». Осколочно-фугасные снаряды в щепки разнесли угол дома, проломили стену, а вот стальному супостату – хоть бы хны. Я своими глазами наблюдал, как пред ним вспыхнули недобрым голубоватым светом сполохи магического щита. Принял он на себя и осколки, и, сдаётся мне, снаряд один, что разорвался прямо пред носом у машины, не причинив ей вреда. Значит, не врали солдатики – магичат, ироды!
Ответ последовал без промедления. Японец, выбрав удобную позицию, с ходу угостил нас с главного калибра. Трёхдюймовка рявкнула так, что в ушах заложило, и я воочию наблюдал работу их новомодного механизма отката: ствол с лязгом ухнул назад, на землю с звоном брызнула гильза, а заряжающий уже споро тянул новый снаряд из укладки.
Наш «Скоморох» принял гостинец на щит. Защита вспыхнула яростным голубым пламенем, очертив невидимую полусферу, и тут же, под колоссальным давлением, окрасилась в тревожный фиолетовый цвет. Зрелище, скажу я вам, завораживающее, да только смертельно опасное: щит удержал лишь то, что летело в лоб, а осколки, не попавшие в купол, веером впились в землю перед машиной, выбивая из неё сухие фонтанчики пыли и острые, как иглы, щепки.
Щербак, видать, рассудил, что вступать в прямой «размен» с этой махиной – затея гиблая, и быстро отвёл «Скомороха» за угол здания. Похоже, поспешил на выручку левому флангу, где перестрелка разгоралась всё яростней – наши там на пулемётные гнёзда нарвались. На центральном направлении я остался один, как перст, да только в одно лицо против «Бочки» не навоюешь – не дурак я, чтобы под пулемётные очереди лезть. Дождался, пока враг не вывалил на улицу всей тушей, и сиганул вправо, в узкий проход.
Вслед мне застучали винтовки. Видать, японцы, почуяв безнаказанность, решили пострелять для куражу, да вот метких стрелков среди них не оказалось. После того, как по ним наши крупнокалиберные пулемёты прошлись, ручонки у многих ходуном ходили – палили они больше для того, чтобы собственный страх унять. Психология солдатская, она простая: не стреляешь – так страх тебя в узлы вяжет, особенно когда рядышком товарищи в пыль валятся, сражённые пулей аль осколком. Впрочем, это всё больше на новичков действует, а бывалые… бывалые не стреляют, они выжидают.
С правого фланга наш «Скоморох» только-только приближался к селению. Подавляющим огнём из пулемёта он надёжно укрывал пехоту, что цепью тянулась следом, однако снаряды ложились невпопад: большая их часть вязла в ближних избах, а до улицы и дворов долетали лишь случайные осколки, японцам – что слону дробина. Те, не теряя времени, уже перекатывали во двор свою пушку, норовя ссадить наш шагоход прямым попаданием, да только на беду их я тут как тут объявился.
Десяток, нет, целая дюжина! Двенадцать узкоглазых, и четверо из них в оглобли впряглись, пушку волокут. По приземистому силуэту я враз признал их «Тип-31», калибром семьдесят пять миллиметров. Мы-то по привычке трёхдюймовкой кличем, хоть калибр у них и подгулял. Впрочем, у этих азиатов всё, почитай, меньше, чем у людей.
– Мордой в землю! – зычно гаркнул я, хотя нутром чуял: остальные восьмеро, что при карабинах, приказу не внемлют.
Да на то и револьвер у меня в руке, да и позиция – что надо, преимущество в моих руках. С ходу, без раскачки, я к ближним рванул: одного шашкой – раз! – по самой шее с отмашки полоснул, да так, что голова, словно перезрелый подсолнух, с плеч скатилась. Второй, пулю схлопотав, только заваливаться начал, а я уж сквозь его тело шагнул, пока прочие супостаты винтовки вскидывали, застигнутые врасплох.
Японцы, в рукопашную со мной бросаться не стали, видать, смекнули, что их винтовки супротив шашки лишь на дистанции подмога. Посему пришлось мне самому на сближение идти – благо, сбились они в кучу, почти строем встали.
Орут что-то на своём, а я, прикрывшись телом первого их дружка, прямо в гущу второй пары врезался. Шашкой винтовку сбил, в сторону увёл, да тут же коротким ударом снизу вверх по лицу полоснул. Кисть довернул – и тут же рубящим влево следующего достал. К той поре мой «щит» обмяк, сил держать его не осталось, я его ногой оттолкнул – и сразу наган вскинул.
Мой выстрел опередил врага. Пехотинец в мою сторону оружие вскинул, да я успел нырнуть, на колено припав. Моя пуля ему в живот вошла, а его выстрел мне кубанку с головы снёс. От грохота в ушах зазвенело – будто из пушки в упор пальнули, кроме резкого, противного писка ничего не слышу. Сознание от боли в голове поплыло, да только дело моё не кончено: оставшаяся троица, зубы скаля, уже винтовки на меня наводит.
Пришлось кувырком вперёд уходить. Испачкаю бекешу, ну и пёс с ней – жизнь нынче дороже! В кувырке шашкой ногу одному из пушкарей подсёк – нечего рядом крутиться. Остальные, видя такое дело, пушку бросили, ящики со снарядами побросали, начали винтовки за спины срывать, да зря – охрану их я почти всю порешил.
Супостаты, сгоряча выпалив, угодили лишь в сырую землю и теперь лихорадочно дёргали затворы, пытаясь дослать патрон. Один же, видать, самый отчаянный, выхватил длинный штык-нож и, издав гортанный крик, бросился на меня. Я встретил его коротким уколом снизу, в самую требуху. Япошка напоролся животом, как на вертел, я же, крутанувшись волчком, дёрнул шашку из его бренного тела и, не теряя инерции, с размаху одарил остальных. Добрая сечка вышла, знатная! Каждый под мою сталь попал: кто руку подставить успел, прикрываясь от удара, а кто грудью навстречу напоролся. Силы-то в моих руках не занимать, а коли мочи не хватает – так я её дурью, удалью молодецкой замещаю. А дури-то в голове, признаться, куда больше, чем жильной силы.
От замаха меня чуть не на полкорпуса развернуло, зато узкоглазые, помятые да порезанные, посыпались на землю, как перезрелые яблоки. Остались только пушкари, да тех я с нагана угостил, не дожидаясь, пока придут в себя. Сближаться с ними не стал – рука с шашкой отозваться начала, нехорошей судорогой стянуло. Ох, не везёт мне в эту кампанию! Ещё с тех пор, как по дурости пушку шагохода в одиночку тягал, так и маюсь: стоит лишь малость с излишком приналечь, как мышцу сведёт, и рука долой.
Вражья трёхдюймовка так и застыла посреди двора, а вокруг – лишь стоны раненых да мёртвая тишина. Проверил: в стволе пусто, они её, видать, пустышкой перекатывали. Зато рядом ящики я приметил, а в них – снарядов штуки четыре. Полагали, видать, что сего хватит, чтобы нашего «Скомороха» в щепы разнести. А ежели рассудить здраво – и впрямь хватит. Только пушка-то их без лафета нормального, с рук, так сказать, будет – при выстреле скакать станет, как бешеный зверь. Всякий раз по новой наводить придётся, а лучше и вовсе после каждого залпа перекатывать, а то наши артиллеристы, люди тёртые, вмиг засекут место, откуда дымок пошёл, и закидают так, что мало не покажется.
– Эх, раззудись плечо, развернись рука! – прорычал я сквозь зубы, пряча шашку в ножны, а наган – в сумку.
Вдавился плечом в станину и в одиночку, на жилах, попёр эту махину. Ох и тяжела, бестия! Фунтов триста, не меньше, в ней наберётся. Слава Богу, колёса у лафета целы, крутятся, а то пришлось бы на горбу корячиться. Выкатил я её аккурат к проходу, поставил посерёдке, чтоб стволом она прямо на центральную улицу глазела – самое то для «Бочки» будет.
Сбегал следом за ящиком со снарядами, подволок поближе к позиции. А рука правая, иродова дочь, совсем занемела, словно не моя стала. Бекеша вдруг тяжелее пуда показалась – скинул её в грязь, чтоб не стесняла, следом сумка да винтовка полетели. Кубанка, видать, так и валяется где-то в жиже простреленная. Обошёлся одной рубахой на голо тело, да в штанах с сапогами остался – так сподручнее.
Снаряды японские – сущие игрушки, ежели с нашими сравнивать, да и калибр-то пожиже. А механизм у пушки чудной: вместо нашего привычного клинового затвора – поршень. Да ничего, я и не с такими «иностранками» дело имел! В бытность свою на Балканах, у турков каких только орудий не видывал – и французов, и англичан, и немцев. Мы там, считай, со всей Европой повоевали, хоть и значилось в бумагах, что лишь с султановыми людьми бодаемся.
Зарядил я пушку, прицелился, да и затаился в тени лафета, сжимая в руке третий револьвер. Ждать пришлось томительно долго – время, словно деготь, тянулось. Там, на другом конце поселка, оба наших «Скомороха» вовсю окучивали японские гнёзда: два пулемёта в ответ огрызались, да пушка вражья разок-другой ухнула – видать, супостаты тоже на прямую наводку вышли. А вот справа шум боя поутих, стихло всё. Не пойму, то ли наших подавили, то ли они всех побили, а может, японская пушка, что их там ждать должна была, – так это ж моя добыча, я её нагло увёл!
Я же всё «Бочку» поджидал. К левому флангу ей ходу нет – там, в лоб, её четыре крупнокалиберных пулемета встретят, щит в клочья разнесут, а дальше – дело рук нашей пехоты с гранатами. Значит, полезет в обход. Через поле – не с руки, на виду будет, так что пойдёт, как пить дать, по центру, мимо меня. Я и приму её, родимую, прямо в борт. Одно тревожило: а ну как на правый фланг свернёт, раз там теперь тишина? Но я уповал на Господа, да на то, что за грохотом канонады мой манёвр да пушка припрятанная останутся не замеченными.
И то ли молитвы мои дошли до небес, то ли японцы от пальбы своей совсем слух потеряли – только вижу, ползёт «Бочка». Идёт между изб, по центральной улице, прикрываясь крайними домами, чтоб с поля её не приметили. Выглядывает аккуратно, бочком, словно вор. Слева у неё как раз пулемёты – самое то, чтобы нашу пехоту отсечь. До неё метров тридцать, не более – громадина, прямо над забором возвышается. А вслед за ней, гуськом, десяток пехотинцев тянется. Один руками машет, горло дерёт – приказывает, видать. Мне уж не слышно: в голове звон да гул, будто шмели роятся. Я же, не спеша, навел ствол чуть повыше забора – в самое уязвимое место, в спину этому стальному чудовищу.
– Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пошла! – взревел я, дёрнув за спусковой шнур, и едва успел отпрянуть в сторону.
Грохнуло так, что даже сквозь окаянный звон в ушах почуял нутром мощь выстрела. Пушку мою, ничем не закреплённую, отшвырнуло назад почти на полметра. «Бочка» же, приняв увесистую затрещину прямо в спину, пошатнулась, словно пьяная. Её щит, полыхнув ослепительно-голубым, тут же налился тяжёлым фиолетовым цветом – верный признак того, что магия на пределе. Я же, не мешкая, руки сами собой зашевелились: выхватил из ящика новый снаряд, дослал в камору – всё споро, на чистом навыке.
