Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
– Ну-с, смелость успех даёт, а успех – смелость, – изрёк я философски и, тронув поводья, первым пошёл в сторону от лагеря.
Пропустили нас без задержек, даже пропуска не спросили. Глянул я на часы и тяжко вздохнул: скакать до рассвета, потом по сопкам ползать… Хотя, может, оно и к лучшему: подкрадёмся к сонным японцам, когда у них веки от дрёмы слипаются. Я в своей бекеше там как по Невскому проспекту прогуляюсь! Одно опасение: как бы наши же караульные на обратном пути, когда будем к своим прорываться, спросонья не пристрелили. А кто в соседней колонне старшим значится – нам даже не сообщили. То ли сами не ведают, то ли не верят, что мы вернёмся. Ну да ладно, план-схему на месте старшему вручу, а не в лагерь попру. Разберёмся, как и всегда.
Глава 6
Три часа верхом, да на пределе – эдак и лошадей загнать немудрено. Мы то и дело сбавляли ход, переходя на рысь, особенно на лесных прогалах – не хватало ещё напороться на вражий разъезд. Поля-то пролетали, будто не замечая, а вот деревни да хутора обходили стороной, чтоб не поднять шума. Ночью и без карты ориентироваться сподручно, а лезть в сумку за бумагами да карандашами было лень – руки и так еле пристроил.
А в седле держаться – одно мучение. Ужасно ныли свежие порезы на руках. Пусть доктор и напичкал меня чудотворными мазями да снадобьями, но надеяться на чудо – дело пустое. Тут бы эликсир какой знатный, да где ж его взять? Разве что у тех некромантов поспрашивать… Да куда там! Ушлые они, до ужаса. Вспомнить хоть ту кампанию против турок: эти «чернорясые» только офицерство да «благородий» из петли вытаскивали, а на нас, простого солдата, плевали с высокой колокольни. Той самой колокольни, которую, ирония судьбы, мы же им потом и выстроили. Уж больно им по душе было свысока на мир грешный поглядывать.
– Где-то здесь, – бормотал я себе под нос, делая широкий крюк мимо густого ельника.
Согласно штабной карте, сразу за лесом открывалась поляна, а посреди неё – холм. Невеликий, метров десять над дорогой, да стратегически важный: отличная позиция. Вот там-то, судя по всему, японцы и окопались, превратив высоту в занозу для наших колонн.
Решено было спешиваться у опушки. Ванька, по обыкновению, отвел коней под сень деревьев, где и притаился в густой тени, маскируя животину лапником и оставаясь на охране. Мы же с Егором да Александром, оставив седла, двинули сквозь чащу, держа винтовки на изготовке. Вариант разведки боем мы тоже помышляли, да только супротив такой силы с нашим числом соваться – чистое безумие; подобные дела вершатся силами сотни, ну, в крайнем случае, крепкого взвода.
– Мать честная, – ошарашенно выдохнул Сашка, первым добравшись до края леса и замерши за старой сосной, прильнув к биноклю.
Я аккуратно придвинулся к нему. Как чуял, что свой окуляр в спешке забуду – надеялся на Алексеева, и не ошибся: тот без лишних слов ссудил мне оптику. Прильнул я к стеклам, глянул – и сердце упало.
– Нет, Сашенька, это уже не «честная», – прошептал я, едва сдерживая дрожь в голосе.
Передо мной был не просто пологий холм, а самый настоящий укреплённый район: с хитроумными привязками, траншеями и засеками, которые так просто не возьмешь.
Японцы выбрали позицию на славу. Дорога тянулась вдоль холма на расстоянии двухсот метров – как раз под прямой прицельный огонь. Пространство между лесом и холмом, протяжённостью в сто метров, было сплошь усеяно колючей проволокой; спонсоры супостата на заграждения не скупились. Плетение проволоки было столь густым и хаотичным, словно витки укладывали один поверх другого: проползти было невозможно, а попытка прокусить проход заняла бы не менее двух часов.
Тыловая дорога, свежая и накатанная, также была наглухо перекрыта колючкой, создавая впечатление, будто узкоглазые заперлись на этом холме всерьёз и надолго. По контуру возвышенности тянулись траншеи с брустверами, сложенными из мешков с песком, плетёных фашин и укреплений из дерева. Укрепления так густо покрывали склон, что самого холма, диаметром чуть более пятисот метров, почти не было видно за насыпями и торчащими отовсюду стволами. Хотя артиллерию скрывали, я был уверен, что она укрыта в закрытых позициях на самой вершине. На нашу сторону глядели как минимум два пулемёта и около десяти стрелковых ячеек.
– Ну и как полезем? – робко спросил Егор, с трудом сглотнув ком в горле.
Сашка, не ходивший с нами в тот посёлок, откровенно трусил. Он вцепился в бинокль, когда я вернул его обратно, надеясь, видимо, отсидеться в сторонке в качестве наблюдателя, но надеждам его сбыться было не суждено.
Я тяжко вздохнул, сдвинул кубанку на затылок и обернулся к бойцам.
– Шапки долой, братцы, – тихо произнёс я.
Сашка и Егор послушно стянули кубанки. Я шумно выдохнул и перекрестился; они в точности повторили мой жест, следя за каждым движением, как за движениями старшего и бывалого. Я уже хотел было начать молитву, но вовремя осёкся: долгие псалмы лишь размажут дух, вызовут недобрые мысли о конце. Вместо этого, глядя в суровые лица ребят, я негромко выговорил:
– Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века… Аминь. Ну что, братцы, покажем этим япошкам, что от казака спасения нет?
– Веди, батька, – тихо, но твёрдо отозвался Сашка, поправляя кубанку и выпрямляясь, будто с плеч его разом спала всякая робость.
Приосанившись, мы снова припали к биноклю, выискивая слабое место в этой ощетинившейся колючкой твердыне. Теперь, когда страх был отброшен, нужно было думать лишь о том, как нам, трём казакам, достать врага в его же берлоге.
Наша тройка осторожно двинулась вдоль опушки. До рассвета оставался час – самое время, чтобы попытаться просочиться в логово неприятеля. А окопался супостат на совесть, словно местный инженер приехал с сундуком золота и решил воплотить в жизнь все свои фортификационные кошмары. Впрочем, военные везде одинаковы: с той стороны, где пролегла накатанная дорога, обнаружилась тропка. Тонкая, едва приметная, но выданная утренним инеем. Солнце едва начало выбираться из-за горизонта, и кристаллы льда на траве вспыхивали, словно россыпь алмазов. Там, где недавно прошли люди, трава казалась темнее – иней был примят, отражение света сменилось. Снега не было, а земля за ночь схватилась морозцем, так что следов не отпечаталось, приходилось уповать лишь на внимательный глаз. Но даже так, путь я высмотрел. То, что дорогу стерегут – к гадалке не ходи. Я вновь оглянулся на бойцов: наши бекеши да кубанки на фоне стылой земли маячили, словно вывески, но пока спасала предрассветная серость. Главное – не захрустеть промерзшей травой под сапогами.
Я ступал первым, наказав ребятам идти след в след. Сапоги то и дело тяжело вдавливали траву, и та тихонько похрустывала, отчего сердце ёкало. Но то ли караульный на посту «закемарил», то ли отошёл по нужде – мы беспрепятственно добрались до колючей проволоки, что перекрывала путь к первой линии. А там, под самой проволокой, уже виднелся аккуратный лаз. Нырнув в него, я выпрямился с другой стороны и тут же прижался к шершавым мешкам с песком. Дорога пролегла меж двух огневых точек: одна смотрела прямо на тропу, вторая – чуть вбок, но с неё запросто можно было накрыть «подошвенным огнём» любого, кто осмелился бы подобраться к брустверу. Но и там, по всей видимости, никого не было. Оно и понятно: укрепление не в осаде, и никто не станет смотреть в оба на тыловых подступах, когда дорога впереди важнее. Скорее всего, дозорные дремали в полный рост. На часах – половина шестого, светать только-только начало.
Махнув рукой, я подозвал Сашку и указал ему на бойницу по ту сторону дороги. Егорку же притянул к себе, прижал спиной к мешкам с песком и лёгким хлопком по плечу велел пригнуться. Он сразу смекнул, что к чему, и подставил ладони «лодочкой». Опираясь на них, я оттолкнулся и перемахнул через мешки, тут же нырнув в траншею.
Что и требовалось доказать: боец на посту отсутствовал, бойница пустовала. Это была крайняя позиция в линии, за которой траншея уходила кругом. Заглянув за поворот, я приметил небольшой отворот, где у тлеющего костерка прикорнули несколько японцев. Бедолаги едва держались на ногах, вздрагивая от любого шороха и что-то бормоча во сне. Дальше ход сообщения уводил вглубь холма, где, по всему видать, располагался блиндаж с отдыхающим гарнизоном.
Ох и зудело же в руках – хотелось подобраться с кинжалом, вскрыть глотки спящим, а после учинить кровавую расправу в самом блиндаже. Да только понимал: не с руки это, драгоценное время уйдет. Скрепя сердце, я вернулся к бойнице, ухватился за верхний ряд мешков и, подтянувшись, перевалился обратно наружу.
Хитро осклабившись в ответ на недоуменные взгляды своих казачат, я, не таясь, бросился по дороге, лишь слегка пригнувшись. Парни, хоть и опешили сперва, смекнули, что враг нас здесь совсем не ждет, и припустили следом. Мы проскочили вторую линию окопов, что притаилась в двадцати шагах позади первой, и уперлись в деревянный частокол пулеметного гнезда. По сути, мы пронеслись прямо под носом у пулемета, но ствол его в бойницу выставлен не был – мы зашли туда, где нас и в помине не чаяли. Теперь оставалась задача посложнее: не просто здесь оказаться, а выполнить приказ и, что немаловажно, выбраться живыми.
Обогнув стену с правой стороны, мы вышли к небольшому лагерю. На площадке диаметром в полторы сотни шагов замерли шесть орудий неизвестной мне конструкции. Скрытые за деревянным щитом, они ждали своего часа, а рядом с ними зиял вход, похожий на погребной – явно пороховой склад. И вот у входа в этот «погреб» стоял часовой. В отличие от тех, что дремали у костра, этот службу нёс справно: переминался с ноги на ногу, напевал что-то себе под нос, чтобы сон отогнать, а винтовку держал на манер посоха, уперев приклад в землю. На конце ствола у него красовался тот самый диковинный кинжал, что у японцев вместо штыка идёт.
Палатки в лагере выглядели не по-армейски: скорее как гражданские шатры серого цвета, что наводило на мысль об офицерских или артиллерийских квартирах. Из труб тянулся лёгкий дымок, свидетельствовавший о том, что внутри установлены походные печи. На первый взгляд караульных у палаток не было, однако при внимательном наблюдении в тени одной из них обнаружился силуэт. Фигура прислонилась к стене, выходящей на дорогу, и отчётливо ёрзала от холода, пытаясь согреться; для японцев такие десять градусов мороза были аномальными, тогда как нам такая погода привычна.
Отвернувшись от лагеря, я тихо проинструктировал бойцов, притянув их за уши, чтобы обеспечить скрытность:
– Караульных двое, – шепнул я, притянув ребят так, что те аж пригнулись, впитывая каждое слово. – Один у погреба, другой – у забора. Сашка, сейчас я тебя подсажу, ты на ту сторону кошкой прыгай да за погребом хоронись. Я же меж палаток ужом проскользну, прямо к тому, что у забора стоит. Как увидишь, что я своего в оборот взял – тут же на своего сигай. Егорка, ты Сашке подсобишь, коли что пойдёт не так. И глядите мне: ни звука, чтоб ни единой души не спугнуть!
Спина моя от таких гимнастических упражнений ныла немилосердно, да и руки, после недавних-то порезов, протестовали. Впрочем, сейчас, на этаком лютом азарте, боль словно бы притупилась, отошла на задний план. Главное – чтобы кураж этот не испарился раньше срока, а то ведь скрутят нас, сирых, и не пикнем. Попасть в плен – дело нехитрое, да позорное: потом в штабах будут рассказывать, мол, «казак до последнего не сдавался», хотя на деле просто пошевелиться не смог.
Сашка с глухим стуком, точно кошка, приземлился на ту сторону стены. Я же, не теряя ни мгновения, пригнулся и перебежал к противоположному краю, ныряя в спасительную тень первой палатки. Шёл вдоль забора, стараясь слиться с темнотой, а слева, из-за натянутого брезента, доносился мощный, размеренный храп. Поди знай, во сколько у них здесь побудка, но бог весть, как бы им не приспичило вставать ни свет ни заря.
Насчет наблюдателя я оказался прав: узкоглазый, укутавшись в шубейку да замотав лицо тряпками, дежурил с биноклем, высматривая дорогу. Оружия при нем не приметил – небось, схоронил под одежей, да только что его короткий ножишко супротив моего кинжала? Не раздумывая, рванул я к нему. Враг успел лишь издал короткий гортанный вскрик, но я уже мертвой хваткой прижал его к стене, одновременно загоняя клинок под ребра, снизу вверх. Кисть моя сама собой довернула сталь, потроша нутро, а чтоб наверняка – выдернул лезвие и тут же всадил его снова, уже в шею под самую челюсть, целясь прямо в основание черепа. Еще подрагивающее тело обмякло, и я плавно уложил его наземь. Кинжал вытирать не стал – так, в крови, и прибрал, зато бинокль, добытый с супостата, ладно лег в мою сумку.
Оглянулся на пороховой погреб: Сашка с Егоркой, молодцы, уже тащили тело второго часового за бугор, скрывая с глаз долой. Верно рассудили: мертвеца как живого не припрячешь. Теперь оставалось лишь прочесать палатки, найти инженера, да пушки отправить к праотцам.
Нужную палатку я почуял сразу. Среди ряда однообразных серых шатров, приземистая коричневая палатка выделялась чужеродным пятном. Видал я такие еще во время своей африканской кампании, когда мы плечом к плечу с бурами англичанам бока намяли. Точь-в-точь в таких укрывались французские офицеры, что прибывали помогать бурам. Сразу видать – заезжий специалист пожаловал.
Подобравшись к палатке, я осторожно отогнул край полога и заглянул внутрь. Там, на походной койке, в коконе из одеял, угадывался очерк человеческого тела. Я двинулся следом, сжимая в деснице кинжал. Внутренняя тьма шатра, густая, словно дёготь, не давала ничего разглядеть, и мне пришлось замереть, давая глазам свыкнуться с мраком, дабы не совершить роковой ошибки впотьмах.
Видать, моё присутствие, само дыхание незваного гостя потревожило спящего – тело на кровати едва заметно шевельнулось. Мужчина плавно потянул руку к изголовью, под подушку. Глаза мои ещё не до конца притерпелись к темноте, но медлить было смерти подобно: миг – и он выхватит оружие, сорвёт всю нашу затею. Я, не раздумывая, навалился всем весом на койку, рванул одеяло в сторону и локтем пригвоздил его руку, тянувшуюся к револьверу.
Схватка вышла короткой, но жаркой. Я скрутил руки француза, заломив их ему за голову, и налёг всем боком на грудь, а предплечьем так притиснул его к ложу, что горло у него перехватило, лишая возможности издать хоть писк.
– Vous êtes venu me tuer? – прохрипел он, едва ворочая языком, выпучив глаза в безуспешной попытке разглядеть меня в полумраке.
Я надавил на горло ещё безжалостнее, перекрывая ему воздух.
– Vous êtes russe, n’est-ce pas? Épargnez… – сипел он, захлёбываясь хрипом, и в его голосе отчётливо дрожал животный страх перед скорой расправой.
Договорить он не успел – я прижал его к ложу пуще прежнего, всем весом навалившись на собственную руку. Француз забился, словно пойманная в садок рыба, но кровать, на диво, не скрипнула – лишь одеяла с шорохом соскользнули на пол. Брыкался он на удивление яростно, минуту, не меньше, пока совсем не обмяк. Для верности я, не разжимая хватки, плавно вогнал кинжал под самую челюсть, второй рукой надавив на макушку – знаю я этих «доходяг», притворится околевшим, а в спину пустит свинец. И чутье не подвело: под подушкой обнаружился револьвер, точь-в-точь как у того, первого, – тяжёлый, снаряжённый, готовый к бою.
Пока время позволяло, я рысью обшарил форму, висевшую на стенке, и удача мне улыбнулась. Небольшая сумка с картами, схемами, личным блокнотом и патронами пришлась впору, аккурат в мою заплечную торбу, благо место в ней освободилось. Шашки со взрывчаткой я прихватил и поспешил к орудиям. Там Сашка с Егоркой уже вовсю орудовали: укладывали бруски в казенники, выводя шнуры наружу. И правильно – мало просто ствол попортить, надо саму казенную часть изувечить, патронник деформировать, чтобы при попытке выстрела пушку разнесло в щепки, а гильзу в ней намертво закусило. На что именно «япошки» рассчитывали, не ведаю, но калибром их орудия походили на наши полевые.
Оставив молодняк у пушек, я поспешил к пороховому складу – грех было не пустить его на воздух за компанию. Но только я заложил бруски меж стеллажей со снарядами да потянул шнур, как над лагерем истошно завыл горн, созывая всех к побудке. Судя по нарастающему гвалту и суматошным крикам, дело пахло уже не подъемом, а полноценной обороной. Вслед за этим раздались первые ружейные залпы – с той стороны, где мы оставили дорогу, наши уже вовсю схлестнулись с врагом.
Тихо выматерившись сквозь зубы, я швырнул горящий шнур вглубь погреба, даже не тратя время на его аккуратную укладку, и стремглав выскочил наружу.
В лагере поднялся невообразимый гвалт, но Сашка уже был там: выхватив с перевязи «Лишенки» одну за другой, он закидывал их прямо в офицерские палатки. Егорка в это же время запалил шнуры у пушек. Спустя мгновение земля содрогнулась от глухих разрывов – это гранаты начали свою кровавую жатву в тесных шатрах. И хоть Сашка, азартный негодник, и выгреб у Егора все запасы, палаток было столько, что всем достаться не могло. Да только цель была достигнута: паника и неразбериха сковали врага. Солдаты и офицеры, в чем мать родила выскакивавшие из шатров, даже не глянули в нашу сторону – мы же, не теряя ни секунды, тенью прошмыгнули за частокол.
С высоты нам было как на ладони видно, как засуетились японцы в траншеях вдоль дороги. Я побросал парням припасенные «Лишенки» – Сашка с Егором, не раздумывая, метнули их в бойницы, где уже начали занимать места проснувшиеся враги. Оставшиеся три снаряда я зашвырнул в ту сторону, что перекрывала нашу тропу отхода. Взрывы ударили нам в спину, когда мы уже ползком пробирались под проволокой. Пока по нам не стреляли, но стоило добежать до опушки, как за спиной полыхнул пороховой склад. Да так рванул, что горячая волна чуть не сбила с ног, опалив спины. Хотелось бы оглянуться на фейерверк, да не до того: как только мы оказались у кромки леса, воздух задрожал от пулеметной очереди. Опомнились, черти, заметили нас на фоне встающего солнца!
Впрочем, было поздно: со стороны наших позиций на дороге уже грозно ухнули тяжелые орудия, начав методично перепахивать укрепрайон, который теперь мог отвечать лишь редкой ружейной дробью да парой замолчавших пулеметов.
Хохот прорвался из груди помимо воли – дикий, надрывный, сродни ржанию степного жеребца, почуявшего волю. Я бежал по лесной чаще, и с каждым вдохом этот смех становился всё неудержимее, заглушая даже рокот артиллерийской канонады за спиной. Руки начало скручивать судорогой, правая – в огне, словно её клещами драли. Не стерпел, сбросил с плеча бекешу – на рубахе, пропитав полотно, расплывалось багровое пятно. И от этой картины меня накрыло новой волной веселья – так захотелось хохотать, что аж дух перехватило.
– Батька, кажись, того… контузило тебя, – отозвался Сашка, сноровисто подлетая к коню. Ванька, почуяв неладное с первых же залпов, уже держал коней наготове, спрятав их в лощине за густым кустарником.
– Братцы, а ведь смогли! – выдохнул я, едва сдерживая улыбку, и, ухватившись за седло левой рукой, одним махом, через боль, вскочил в седло. – Сдюжили! Теперь наши не просто пройдут, они тем укрепрайоном, как лафетом, переедут! Ну-с, братцы, давай, не зевай! Помчали, пока след не простыл, а там я им такую зарисовку сделаю, какую только пожелают. Осталось лишь свою подпись на той французской схеме поставить – и дело в шляпе!
Мы рванули с места, оставляя позади горящий холм и гремящие выстрелы, и в этом бешеном скаку я чувствовал, как жизнь, выплеснутая в такой риск, возвращается ко мне сторицей. Нас ждала дорога, и теперь, когда вражья оборона была вскрыта, успех был лишь вопросом времени.
Глава 7
– Как бы нас на всём скаку из «Максима» не прошили, – сетовал Егорка, когда мы уже вовсю неслись вдоль проселка, заходя с фланга к растянувшейся походной колонне.
– Ага, «самураи» доморощенные, – усмехнулся Сашка, нарочно прищурив глаза и кривя рот в издевательской гримасе. – Я – Ми-Хер-Сунь-Чай, великий воин из династии Хер-Сунь! Представляю знаменитое японское казачество, ваше благородие!
– А что, похож, – хохотнул Ваня.
Он единственный среди нас выглядел по-настоящему расслабленным. То ли по молодости лет, то ли от того, что не видал воочию того осиного гнезда, из которого мы только что едва выкарабкались. А мне от его слов стало не по себе. Тревога Егора была мне куда ближе: зазевается какой-нибудь пулемётчик из флангового дозора наших же войск, примет в горячке боя за супостатов – и свинцовый дождь нам обеспечен. У них ведь в донесениях значилось, что в сем районе наших пластунов и в помине нет. А тут мы – «красивые», пыльные, на взмыленных конях, во весь опор летим прямо под свои же стволы.
– Попридержите коней, – буркнул я, чувствуя, как рана на плече отдает в такт каждому прыжку лошади. – Сигналим, как учили. Сбросить шапки, поднять ружья вверх стволами, чтоб издалека видать было – свои! Иначе положат, не спросят, как звать.
Смерть от «своей» пули была куда обиднее, чем от японской, и эта мысль, холодная, как утренний иней, вмиг остудила мой боевой раж. Мы летели навстречу своим, надеясь, что нас признают прежде, чем ударят по нам.
И чутьё меня не подвело: охранение я приметил раньше, чем они нас. Десяток бойцов, сгрудившихся в телеге, напряжённо вслушивались в далёкий гул сражения. Наше внезапное появление из лесной чащи стало для них полнейшей неожиданностью.
– Фьють! Фьють, фьюююють! – я свистнул в два коротких и один длинный. Неведомо, как у других, а у нас этот сигнал служил верным опознаванием «свой-чужой». Слова можно подслушать, условные знаки – разгадать, да и цифры подогнать, но такой свист – дело навыка, его за пять минут не зазубришь. А уж тем более – так громко и чисто.
Мужики на телеге всполошились не на шутку. Винтовки в нашу сторону вскинули, однако, к счастью, с пальбой повременят. Встал их старшой – усатый малый лет двадцати пяти, на плечах – ефрейторские погоны, самый, видать, бывалый среди рядовых.
– Стопорись, казаки! Чьи будете⁈ – зычно крикнул он, недвусмысленно наставив на меня наган.
– Вахмистр Гриневич! – отозвался я, поводя конём и сбавляя ход, чтобы не задеть никого сгоряча. – Заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского. Командир разведывательно-диверсионной группы. У нас срочное донесение до старшего колонны, живо проводите!
– А откель мне знать, что вы не шпионы? – осклабился ефрейтор, но револьвера не опустил. Стрелки, попрыгавшие с телеги и укрывшиеся за её бортом, напряглись, взяв нас на мушку, пальцы легли на спусковые крючки.
– Можем и постреляться, коли охота пуще неволи, – отрезал я, не сводя с него глаз. – У меня три револьвера в кобурах, у ребят – по паре у каждого. Только коли положишь нас, выжившим из твоей десятки достанется донесение, которое срочно должно быть в руках у старшего. И когда полковник Воронов, командующий южным направлением, проведает, что ефрейтор не пустил его разведывательный дозор, поминай как звали – одним трибуналом не откупишься. Не дури, парень, у самих кровь кипит, и на глупости времени нет.
Видать, имя Воронова да угроза судом подействовали отрезвляюще: ефрейтор с досадой прищелкнул кобурой, убирая наган, и козырнул.
– Старший колонны, полковник граф Шувалов, следует ближе к голове, – доложил он, уже без прежнего гонора.
Мы, не теряя ни секунды, тронули коней и поскакали дальше. Удивительно, конечно, что такой важный барин, как граф, лично ввязался в наступление на столь горячем участке. Хотя, если помыслить, оно и ясно: карты сказывали, что иного перевалочного лагеря, подобного нашему, у них поблизости нет. Наш полк стоял ближе всех к передовой, и по всему выходило, что Воронов использует нас лишь как прикрытие, бросая казачьи сотни в разведку и отвлечение врага, пока основные силы колонны только подтягиваются. Слишком уж спокойно он вёл дело, не выводя ни пехоту, ни драгун за пределы лагеря, полагаясь в деле лишь на казачью удаль.
Колонна графа растянулась доброй верстой, если не двумя. Чего тут только не было: и конные строи, и пехота, и обозы снабжения, и артиллерийские передки – в общей сложности тысячи две душ наберётся. Меж ними то и дело мелькали кареты – видать, уже успели что-то трофейное отжать. Вся эта рать пялилась вперёд, где головной дозор, судя по гулу, схлестнулся с врагом на высотах: треск ружейной пальбы мешался с сухим лаем пулемётов. Пока мы пробирались сквозь этот поток, я, не теряя времени, выудил французскую схему и быстрым, уверенным росчерком карандаша нанёс пометки, скрепляя всё своим «автографом».
Штабных признал сразу. Десяток офицеров, укрывшись за грудой телег, разложили на импровизированном столе карту. Иные то и дело отбегали к самому краю, выглядывая из-за повозок, чтобы доложить обстановку.
Наше появление вновь встретили вскинутыми винтовками – охранение штаба сработало на диво. Два десятка молодцов в ладных, припыленных, цвета промёрзлой земли одёжках, выросли перед нами словно из-под земли. Ловко, черти, настолько, что я сам чуть не напоролся на выставленный в мою сторону штык. Лица у них были укутаны тряпицами по самые переносицы, а из-под низко надвинутых шапок смотрели лишь зоркие, настороженные щели глаз. Настоящие пластуны, отборная косточка.
– Стой, казаки! – голос старшего, вышедшего из-за телеги, был сухим и холодным, как мартовский наст. – Куда прёте? Господин полковник заняты!
Я осадил коня, вскинул левую руку, демонстрируя, что намерения мои мирные, и прямо глянул в глаза часовому:
– Вахмистр Гриневич, – отчеканил я, не дожидаясь приглашения. – Донесение от разведывательной группы Первого Верхнеудинского. Дело государственной важности, шкуру на кону держим. Доложи графу – или он сам выйдет, или мы пойдём к нему через ваши штыки.
– Эка вас занесло, вахмистр! – осклабился капитан, окидывая нас внимательным, оценивающим взором. – Взрыв на горе и пожарище – ваших рук дело?
– Точно так, ваше благородие, – ответил я, не сводя глаз с графа. – Моя группа вывела из строя шесть орудий, прибрала иностранного инженера-фортификатора, француза, да приложила руку к уничтожению двух десятков японцев вместе с их пороховым погребом.
– Лихо, ничего не скажешь, – полковник Шувалов, до того скрытый за широкими спинами адъютантов, шагнул вперёд, и в его взгляде читалось неподдельное одобрение. – А что с донесением?
– План-схема укреплений и сумка с бумагами, взятая в палатке того самого француза, ваше сиятельство! – я сдержанно кивнул и шагнул к столу.
Разведчики, до того преграждавшие путь, по едва заметному знаку своего старшего мгновенно растаяли в тенях телег и кустарника, будто их и не было. Документы мои пришлись как нельзя кстати: в этот самый миг к столу притиснулся артиллерийский офицер. Вид у него был озабоченный – доложил, что батарея развёрнута и готова бить навесом через лесную чащу, да вот беда: без точного целеуказания огонь будет впустую. Требовался опытный человек, способный пробраться к японским пулемётным гнёздам и навести артиллерию.
Я почувствовал на себе взгляды офицеров. Теперь, когда карта легла на стол, а моё слово подтвердилось делом, стало ясно: наш «рейд» был лишь прелюдией. Настоящая работа только начиналась.
– Окак, оперативно, – ошарашенно протянул артиллерист, с жадным любопытством впиваясь взором в схему.
– А то ж! – граф довольно хохотнул, поглядывая на меня с таким выражением, будто я был редким зверьком, принесшим ему на блюдечке победу. – Да и в ответ по вам никто не огрызнётся.
– Это как так, позвольте? – удивился командир батареи, хлопая глазами. – Ваша светлость, там же наверняка пара орудий притаилась!
– А вот казаки подсобили, – полковник расплылся в довольной улыбке. – Шесть орудий подорвали, да склад в щепки. Слыхал, как громыхало? Вахмистр, это на Георгия тянет, не меньше!
– Служу Отечеству и вере православной! – ответил я, чеканя слова, хотя нутром чуял всё лицемерие полковничьей речи.
Внутри всё кипело от горького понимания: уничтожение вражеской батареи припишут какому-нибудь холёному лейтенантику из штабных, что трётся при Воронове. Официально-то нас здесь и духу не было – не посылали, не приказывали. Лейтенантик потом поднесёт полковнику подарок, смажет лапу, и тот ни в жизнь не признает, что горстка казаков с риском для жизни вскрыла японскую оборону. Не было нас здесь. И быть не могло по бумагам.
– Отдыхайте, казаки. А вы, вахмистр, ступайте к врачевателям, пусть вашу руку посмотрят, – граф обронил это с напускной заботой, а в глазах читалось явное желание поскорее спровадить меня подальше. Дабы не мозолил глаза своим запыленным видом, не смущал «бравых» офицеров, что благоразумно укрылись за повозками, в сотне метров от опасной передовой.
Я отвесил поклон, как того требует устав, и подался прочь. Вскочил в седло, бросил ребятам команду на отход в тыл колонны, но на полпути всё же не сдержался – обернулся. И меня пробило на горькую, тихую усмешку: над столом, где лежала моя схема, рука офицера уже шустро затирала мою фамилию. Всё верно: подвига не было. Вернее, не было моего подвига, как и меня самого в этой войне, пока не пришло время снова умирать за чужие звёзды на погонах.
Молодые, глупые, они и не чуяли, как легко их мечты разбиваются о гранит штабного равнодушия. Весело переговаривались, впитывая слова графа про Георгиевский крест, точно те уже жгли им грудь.
– А долго наградная идёт? – вклинился Ванька, и в глазах его уже полыхало видение: вот он, при параде, возвращается в родную станицу, а грудь сияет серебром. – К весне успеет дойти? У меня контракт-то до середины мая, боюсь, как бы не затерялась где по дороге, пока домой буду добираться.
– А ты не бойся, Вань, – усмехнулся я, глядя в сторону штабных повозок. – Она обязательно затеряется. Как пить дать.
Сашка, услышав мой горький ответ, заржал на весь лес, точно конь, почуявший овёс. Повернулся к пареньку, начав подтрунивать, пугая тем, что штабные, не ровен час, сглупят и дадут ему сразу третью степень, минуя четвёртую, да ещё и именную, с грамотой в пол-аршина. И обязательно впишут туда «доблестное несение службы по охране коней», пока мы, мол, там «прохлаждались» да трубки курили.
– Так и напишут в приказе: «лично сотню супостатов положил»! – продолжал издеваться Алексеев, не в силах остановиться.
Ванька, ещё не смекающий, куда клонит Сашка, лишь насупился, честно пытаясь понять причину такого веселья.
– А чего сотню-то? – проворчал он, не находя в словах товарища ничего смешного.
