Текст книги "Вахмистр (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16

Шагоход, ежели не скован он узами строя да не оглядывается на нерасторопных соседей, способен развить прыть просто немыслимую. Мимо нас, точно в лихорадочном бреду, замелькали стволы сосен, сливаясь в сплошную серую пелену. Мы-то с Алексеевым к такой тряске привыкшие, обтерпелись, а вот Петруха – тот вжался в металлическую станину, будто клещ, изо всех сил стараясь не вылететь из седла под напором встречного ветра. И то сказать: скорость-то наша за шесть десятков верст в час перевалила, судя по прибору хитроумному. А я прибору этому верил. Техника – вещь капризная, магией ли, паром ли движимая, но коли умные люди ее ладили, стало быть, не для того, чтобы солдат голову ломал. Оружие, ежели оно слишком мудреное да с подвывертом, – грош ему цена: пока ты с ним возишься, тебя уж супостат в оборот возьмет. Для нас всё должно быть по-простому: нажал – полетел, прицелился – сразил.

Еще из лекций поручика Щербака помнилось мне устройство машин этих: в шарнирах сочленений скрыты пружины невеликие, да хитрого состава, что давят на трубки медные, нагнетая в них воздух с силой невероятной. Чем бег машины яростней, тем давление выше. А поршень под тем напором сдвигается, толкая стрелку прибора, на циферблате коего – вместо часов – цифры скорости выведены. Да только вот беда: кажет стрелка сия не путь истинный, а то, на что машина в идеале способна, без поправки на бездорожье. А ведь грязь вязкая, кустарник цепкий да лужи бездонные – всё то опоры тормозит, давление на датчик роняет, и врет лукавый прибор, показывая меньше, чем на деле.

У япошек же, по словам Щербака, подход иной. У них мерило скорости – мощь двигателя: какая дурь в моторе заложена, ту и пишут, а что по факту машина едва ползет по болоту – им и невдомек. Важно им одно – чтоб мотор не спалить, не перегреть в горячке боя. А нашим – плевать! Наши «Скоморохи» такую живучесть имеют, такой запас прочности, что движки их мы калим докрасна, не жалея сил. Кабы существовали очи, способные видеть тепло, так посреди лесной чащи зимней машинки наши светились бы, точно пожары великие во тьме ночной.

Глядишь, и дальше дело пойдет. Не удивлюсь, коли скоро появятся машины крылатые, что с поднебесья за полем брани наблюдать станут, да гостинцы свинцовые на головы супостатов бросать. Да только… что с того? Появятся – и ладно. Вон, шагоходы наши вовсю в штурмы ходят, поселки на штык берут, а толку-то? Итог один: пехота в землю зарывается, артиллерия колеса подтягивает. Машина – она лишь прихоть тактическая, подспорье в бою, не более. Нельзя войну одними железками выиграть. Шагоход-то – он в избу не войдет, чтобы за печью затаившегося врага достать, снаряды сам не кует, да и кормить его боеприпасом, поить горючим – всё на человеке держится.

Как ни мудрили бы инженеры, как ни развивалась бы мысль военная, а солдат с винтовкой – была, есть и будет истинной силой, царем полей. Потому как дешево это, надежно, да и, грешным делом, – не жалко.

– Спешиваемся! – скомандовал я, трижды постучав кулаком по холодной броне.

Машина, взревев напоследок, припала к мерзлой земле, укрываясь в тени размашистых елей – шагах в трех верстах от вершины сопки. Механический зверь покорно присел, позволяя нам сползти на снег, не ломая ног.

Я обвел взглядом своих молодцов. Казаки приободрились, в глазах – задор лихой, искры предвкушения. Еще бы! Им, поди, в штабе порассказали сказок, что там, наверху, бастионы вражеские, пулеметами ощетинившиеся, дожидаются. Каждый, глядишь, уже мысленно Георгия на грудь примеряет, геройские подвиги рисует. Что ж, до того креста еще доползти надобно, а по глубокому снегу путь этот ох как не скор.

– Щербак, остаешься при машине, – я обратился к пилоту, чей чумазый лик высунулся в приоткрытый люк. – Мы выдвигаемся наверх. Коли услышишь стрельбу – живо подтягивайся к нам и выручай. А коль тишина – через полтора часа подымайся следом.

Тот коротко кивнул, принимая задачу как должное, – человек он военный, лишних слов не любит.

– Нам бы трубу подзорную, морскую, – мечтательно проговорил Алексеев, поправляя на плече винтовку. – Сказывают, у господ офицеров на флоте трубы такие, что до самого края света видать. Взобрались бы на маковку горы, глянули бы разом на все точки – вот бы житье настало!

– Мечтать не вредно, полезно – языком на морозе не трепать, – оборвал я его. – Двинули!

Я первым шагнул в целину, прокладывая тропку. Идти было споро: чем выше забирались, тем меньше снег забивал сапоги, зато ветер завывал всё яростнее. Холодный воздух, точно тяжелая волна, скатывался с вершины, набирая силу по крутизне склона. Лесок здесь стоял жиденький, чахлый, и пронизывало нас насквозь – дуло не хуже, чем через частокол дырявый. Впереди ждала гора, а что за ней – тайна, которую мы должны были вырвать у судьбы.

Пришлось обмотать лицо тряпками, коих у нас после визита к одной даме припасено было с избытком. Уж и не упомнит она, должно быть, каких цветов были те платья, что мы, негодяи-казаки, пустили на шарфы. Пока дождешься казенного обмундирования – зима сменится весной, а тут просто, сердито, да и тепло. Ну, пусть розоватого отлива – невелика беда! Под ветром, что швыряет пригоршни снежной крупы в глаза, не разберешь: все вокруг белым-бело, и сами мы, в бекешах своих, давно превратились в призраков, занесенных метелью. Только мех на плечах пожелтел да обледенел, отяжелев от стужи.

Шли ходко, молча, норовя шаг в шаг. Лишь ветер заунывно выл в распадках, да изредка похрустывал под сапогами наст. Винтовки берегли, несли их стволами книзу, чтобы снежная пыль ненароком в канал не попала, а затворы в перчатках грели. Знамо дело, винтовка – не барышня кисейная, выдюжит, а ну как осечка в самый горячий момент? Тут расстояния нешуточные, из револьвера не достанешь, а в бою времени на чистку механизма не отпущено. Глупо будет помереть из-за того, что в стволе льдинка застряла.

А глупость на войне – первая погибель. Молодые да неопытные по глупости своей и кладут головы в первом же деле. Вслед за ней идет самоуверенность, а та уж косит ветеранов, да дураков-романтиков, что мнят себя героями лубочных романов. Таких в каждом отделении – десяток, у каждого в голове подвиги расписаны на годы вперед, а биографии трагические – хоть сейчас в газеты отдавай.

Японцев же погубила беспечность. Еще издали учуял я дух похлебки – густой, пряный, с явным привкусом рыбы и острых восточных специй. Специи те – вещь коварная, запах их на триста саженей в морозном воздухе стелется, а тут еще и ветер удачно дул прямо по склону. Так мы их, кашеваров недорезанных, и выследили. Я двумя короткими жестами отдал приказ: казачатам разойтись, взять стоянку в клещи. Рассредоточились мы саженей по пятьдесят, к вершине крадемся, винтовки наперевес, каждый мускул – как струна. Но стрелять не пришлось.

Картина вышла до того нелепая, что я едва удержался, чтоб не сплюнуть. Солдатики ихние – у костра, а вокруг – ни дозора, ни часового, будто и не на войне вовсе, а на пикнике в мирное время. Сидят, миски на коленях держат, ложками скребут, переговариваются о чем-то своем, лапшу из мисок хлебают. Точно приглашение нам выписали: подходи, мол, берите голыми руками.

Десяток молодцов у костра, да двое чуть в сторонке – эти за склоном приглядывали, как раз с той стороны, откуда, по разумению ихнему, мы на шагоходах должны были нагрянуть. А вышло по-нашему: зашли мы к ним с фланга, как снег на голову. Я вышел первым из тени елей, голос мой в морозной тиши прозвучал гулко, по-хозяйски:

– Здорово дневали, господа хорошие! – я неспешно приблизился на пятнадцать шагов. – Руки вверх, коли жизнь мила!

Те двое, что в карауле стояли, дернулись было к оружию, да не успели – из-за елок Сашка вырос, как из земли, винтовку вскинул. Вмиг сбили мы всю их компанию в одну кучу у костра. Пока двое моих казаков оружие наготове держали, третий принялся пленных вязать. Петруха наш в их наречии кое-что смыслил, так что быстро донес до них простую истину: рыпаться – себе дороже. Мы, мол, не из благородных, в игрушки «рыцарские» не играем. Кинжал под ребро пустим, провернем, а после доложим, что так и нашли – с распоротым брюхом. Мол, не сдюжил самурай, осознав, что против матушки-России пошел, вот и решился на харакири от страха.

– Гляди-ка, Семеныч, а это что за диковина? – я принялся ворошить трофеи.

Набралось изрядно: дюжина винтовок, пара револьверов, штык-ножи, да нож один, особый. Такие я у офицеров примечал, но сколько ни пытали – никто из солдат не признается, чья это вещь, притворяются дурачками. Но взгляд мой зацепился не за сталь, а за тубус – ладный такой, кожей обшитый, в каких обычно карты да схемы важные возят. Только вот внутри не бумага оказалась. Лежал там снаряд, да не простой: гильза длинная, в чехле сидит плотно, сработана добротно, не чета обычной укупорке. Калибр странный – в десять сантиметров будет, с пол-ладони моей, да в длину – ладоней четыре. Сбоку на чехле кармашек маленький, а в нем – рычажок железный.

Я, для острастки, по сторонам огляделся, тубус на локоть подхватил да направил прямо на кучку узкоглазых. Те вроде виду не подали, сидят, головы опустив, а та парочка, что в карауле стояла, аж побелела – затряслись, как в лихорадке. Видать, знают они, что за зверь в этой трубке схоронен, и не сомневаются, что штука эта стрельнуть может – да так, что мало не покажется.

Повертел я этот снаряд, поглядел на него внимательней, да и разгадал загадку. На резьбе крышки, коль ее скрутить, – пропилы аккуратные. Чисто мушка! А целик – на самой антабке, за которую ремень крепится. Ежели ремень натянуть потуже, то, считай, и прицел готов: глаз, целик, мушка – всё в одну линию. А карманчик сбоку – стало быть, спуск, рычаг пусковой. Тяжелая штука, килограммов десять, не меньше. Архаика, конечно, дремучая, но до чего занятно! Будь у меня таких хоть с пяток, я бы без раздумий опробовал, а так – приберегу, за спину закинул, пусть до лучших времен побудет.

Тут и к гадалке ходить не надо: выдумали «узкоглазые» супротив наших шагоходов такую вот «карманную артиллерию». Способ, видать, такой: подбежит японец к нашей машине, метров на десять подкрадется, вскинет тубус на плечо да шандарахнет в упор. Надаль не прицелишься – больно уж примитивно сработано, с топором да молотком, видать, на коленке клепали. Дешево, сердито, да только солдатик этот – одноразовый. Стенки у трубы тонкие, как жесть, давление пороховых газов не выдержат, разлетятся, да и стрелка самого, небось, огнем охлестнет так, что мало не покажется. Либо не разумеют японцы прочности металла, либо в свою исключительность верят, либо жизнь людскую ни в грош не ставят – всё едино, расходный материал они у них.

К назначенному сроку из-за кромки леса показался наш шагоход. Щербак правил мастерски, приземлил машину прямо у костра, аккурат когда мы с казаками похлебку доели. Пленников же наших, чтоб дурью не маялись да побега не замыслили, мы уложили мордами в снег, портки верхние спустили до самых лодыжек. Руки-то связаны, а со спущенными штанами по сугробам не больно-то побегаешь, не то что через забор сиганешь. Порядок у нас простой: двое отдыхают, один бдит, а супостат – в снегу да в узде.

– Бесчеловечно как-то, – недовольно проворчал технарь, глядя на то, как Сашка, не терпящий возражений, охаживает пленного прикладом по пояснице.

Японец под ударами задергался, заверещал что-то на своем птичьем языке – видать, особого обхождения к своей персоне требовал, дворянской крови, небось. Алексеев на те вопли по-своему ответил: добавил пленному сапогом под бок, чтоб прыти поубавилось. Не до нежностей нам сейчас, чай, не в благородном собрании.

– Зато надежно, поручик, – ответил я, не оборачиваясь, лишь подбросил в костер лапника, чтобы пламя вспыхнуло поярче. – Мы нынче в таком тылу, где вся «человечность» – роскошь непозволительная. Она там, на передовой, осталась, под присмотром полковых священников. А здесь, ради сбережения своих молодцов, я не то что дюжину японцев без порток в снег уложу – я им эти самые портки в глотки затолкаю, лишь бы стонами своими на нас беду не накликали. Тишина для нас сейчас дороже золота.

Судя по тому, что успел дознаться Петруха, дело пахло керосином. Эту сопку обороняло всего отделение, сменялись они раз в сутки, поутру, в десять часов. Ни палаток, ни землянок – жили впроголодь, костер и тот с боем выпросили. А заняли позицию аккурат два дня назад, строго по приказу: мол, ждите, братцы, группу русских диверсантов на шагоходах, они непременно сюда полезут.

– Херово дело, – глухо выдохнул Щербак, на лицо его легла тень недобрая.

Вывод напрашивался один, и был он горьким, как полынь: операцию нашу слили. Али шпионы японские у нас в штабах гнездо свили, али командиры наши, прости Господи, до того нерасторопны, что веры им никакой нет. Коли нас здесь ждали еще до того, как мы из расположения вышли, значит, предательство идет сверху, с самых верхов. И докладывают врагу, почитай, в ту же минуту, как чернила на приказах просохнут. Не удивлюсь, если японские штабисты наши приказы читают раньше, чем мы сами их вскрываем.

Кому верить, кто там за тридцать сребреников душу продал – думать не хотелось, тошно. Ясно одно: супостат о нас знает всё. А завтра, ровно в десять, когда явится смена караула да найдет здесь лишь остывшие трупы да следы нашего «Скомороха», для них всё станет совсем прозрачно. Начнут искать, прочесывать каждый куст, каждый распадок, и очень скоро выйдут на наше убежище. Время для нас стало течь быстрее, чем песок в часах, и чем дольше мы топчемся в нерешительности, тем вернее петля затягивается на наших шеях.

– Валить надо, – наконец изрек я, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь в полный рост. Снег с бекеши осыпался, точно мука с мешка.

– Куда? – откликнулся Щербак. Он не сводил глаз с гаснущего костра, всё ещё перекраивая в уме карты да расстановки, будто решал задачу на шахматной доске, где вместо фигур – человеческие жизни.

– Тут правильнее будет спросить – кого, – я усмехнулся, подхватывая с земли винтовку и проверяя затвор. – Сашка! Кончай супостатов, без проволочек. Грузимся! На мародерство время не тратим, оставляем всё как есть. На базу идем, да поторапливаемся. Ночка нас ждет бурная, не до гуляний.

– Что задумал, черт старый? – нахмурился поручик, но всё же двинулся к машине, на ходу подтягивая ремень кобуры.

– Да всё проще пареной репы, – я довольно осклабился, вглядываясь в стылую мглу, что сгущалась меж сосен. – Сработаем как положено, по всей науке пластунской. Ударим, как молния в сухой пень, да уйдем, пока супостат опомниться не успел. О том, что мы здесь погостили, они узнают лишь тогда, когда мы будем в тепле, чаи гонять у себя в хатке, да посмеиваться над байками нашей Дашки.

За нашими спинами слышались лишь короткие, глухие звуки. Алексеев не торопился, не выказывал ни злобы, ни жестокости – просто споро, как скотину на бойне, вскрывал пленным глотки верным кинжалом. Без лишнего цинизма, без мудрствования. Знал, парень, что приказ есть приказ, да и толк в солдатской науке разумел: живой враг – это лишний язык, лишний свидетель, лишняя беда. Оставить после себя дюжину трупов – значит оставить тайну, а играть в милосердие, когда на кону своя голова да товарищи – это прямой путь к погибели.

Никаких следов, никаких жалоб, никакой пощады – вот и вся разведка, писанная не чернилами, а кровью на белом снегу. Мы развернулись и пошли к «Скомороху», оставляя за спиной холодное молчание гор.

Обратно летели – только ветер в ушах свистел, едва ли не быстрее, чем на подходе к сопке. Видать, Щербак, как человек бывалый, тоже разумел: времени на подготовку к нашему собственному «налету» – не просто мало, а почитай, что и нет вовсе. В лучшем случае до рассвета дотянем, а там – поминай как звали. Наш вырезанный конный разъезд в свете этих новостей мог боком выйти, да так, что костей не соберешь. Ежели враг был в курсе, что рыщет в округе малая группа на трех машинах, то запросто мог догадаться, что мы разделились, дабы точки связи прощупать. А раз так, то и на каждой из них, небось, сидит такое же отделение с «ручной пушкой», поджидая нас, как волк зайца. Не сдюжат в бою – так хоть грохотом сигнал подадут, а там уж мобильная группа японская мигом нагрянет. Затеются тут догонялки в незнакомом лесу, зажмут нас в клещи, блокируют – и либо в расход пустят, либо в полон возьмут. А я в плен сдаваться не планировал – не по нутру мне этот басурманский каземат.

В любом случае, всю нашу партию противник просчитал на много ходов вперед, словно мы пешки на доске. Это было не просто предательство – это была откровенная продажа. Кто-то там, в штабных чертогах, наши головы на серебряное блюдо выложил, да еще, поди, поторговался за цену. Надеюсь хоть, голова моя чего-то да стоила, не разменяли нас на грошовую любезность. Было бы совсем обидно, ежели за секретные сведения о нас та сволочь получила лишь… ну, скажем, дешевое плотское утешение.

Сама мысль эта вдруг показалась мне до того нелепой, что я не выдержал. Представилось мне: кабинет, полумрак, ордена на столе позвякивают… И та же наша Дашка, закончив работу, не спеша поднимается, утирает губы платком, берет из дрожащих рук господина офицера запечатанный пакет с нашей операцией и, козырнув по-солдатски, уходит, чеканя шаг каблучками.

Не сдержался – хмыкнул, а следом и зашелся нервным, сухим хохотом. Хохотал до самого приезда, пока не заныли ребра. Лишь когда Щегол опустил машину на землю, я спрыгнул вниз, с силой выдохнул и принялся стряхивать с ресниц ледяные слезы, что застыли на морозе. Обидно было до жути, до скрежета зубовного. Впрочем, рано нас еще списывать в расход: не из таких переделок выходили. У нас еще были все шансы заставить предателей захлебнуться собственным ядом.

– Собирай всех, – бросил я Сашке, едва спрыгнув с брони. Тот, почуяв недоброе, лишь кивнул и духу не теряя, помчался созывать остальных.

Вскоре сбились мы в тесный круг. Лица у ребят серые, обветренные, глаза тревожные – почуяли, видать, что дело пахнет гарью. Говорил я прямо, без обиняков, как на духу: операция наша раскрыта, нас ждут, и дальнейшее выполнение приказа – это верная гибель всей группы. Как старший разведчик, я принял решение: налет на ремонтный стан, шум-гам, уничтожение всего, что шевелится и движется, и – ходу отсюда, пока нас не прижали к ногтю.

Минусы имелись: нет у нас ни роты прикрытия, ни пулеметных расчетов, чтобы в городском бою удержать улицы. Весь скарб наш – три «Скомороха». Вся надежда – на прыть да маневр. Стрелять на ходу – дело пустое, снаряды в молоко полетят, но иного выбора не было.

– Тогда я докладываю в штаб? – подал голос Мориц, подпоручик, командир второго экипажа.

Я замер, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость.

– Куда докладываешь? – процедил я сквозь зубы. – Ты что, мил человек, еще не уразумел? Провалена наша миссия именно потому, что кто-то «докладывал» не только в наш штаб, но и прямиком японцам! Неужто неясно, что агенты вражеские средь нас могут ходить? Нет, сматываемся тихо, без донесений!

– Но… – нахмурился подпоручик, и голос его дрогнул. – Я уж доложил о прибытии… И координаты передал, по уставу…

Мы с Щербаком переглянулись, и в этот миг небо для Морица рухнуло.

– ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ⁈ – гаркнули мы в два голоса, отчего птицы в лесу замертво попадали.

Два кулака – мой и поручика – встретились на физиономии подпоручика с таким смачным хрустом, что любо-дорого было послушать. Мориц отлетел в сторону, впечатавшись в мерзлый ствол, а мы обрушили на него весь запас русского мата – отборного, тяжелого, как булыжники. Вопрос «когда» отпал сам собой. Враг уже знал, где мы. И если мы не снимемся с места в ближайшие минуты, то через час здесь будут не наши, а японские штыки, и перепашут они нас свинцом вдоль и поперек.

Ситуация из отчаянной превратилась в смертельную. Оставалось одно – идти ва-банк.

– По машинам! – взревел я, перекрывая гул ветра. – Живее, мать вашу, времени на перекур нет! Всё бросаем, прыгаем в люки, давим на поселок, пока они там пушки свои в нашу сторону не развернули!

Гонка со смертью была проиграна еще до того, как мы осознали, что участвуем в ней: враг уже стоял на финише, приставив к нашим вискам дуло. Теперь вся наша стратегия – это нанести супостату удар такой силы, чтоб он до самой ночи в себя прийти не мог, а пока он в угаре да переполохе мечется, мы, глядишь, и ускользнем в тенях. Убегать, подставив спину – гиблое дело: кинут из поселка погоню, нагонят, перехватят, зажмут – и конец. Стало быть, единственный путь – ударить первыми, в самую глотку. А ежели не выгорит – что ж, помирать, так с музыкой, разменяв наши жизни на ихние жизни да остовы сгоревших мастерских. Пусть запомнят, как русские волки кусаются, даже когда загнаны в угол.

Двигатели «Скоморохов» взвыли, оглашая лес утробным железным рыком. Земля под тяжестью машин задрожала, откликаясь на нашу ярость. Мы рванули с места, не разбирая дороги, проламываясь сквозь валежник и кустарник. Впереди – ремонтный стан, позади – предательство и близкая, холодная смерть. В таком положении, скажу я вам, лишних мыслей не остается – только инстинкт, да холодная ярость, что жжет в груди сильнее зимнего мороза.