Текст книги "Вахмистр (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 15

Я, не раздумывая, метнулся к машине, вцепившись пальцами в обледеневшие скобы на могучей ноге шагохода. Каждый мускул отозвался глухой болью, а перехваты давались с таким трудом, будто на плечах у меня сидел черт, но я, стиснув зубы, подтянулся и вмиг оказался у самого люка. Злость, жгучая, почти нездоровая, разлилась по жилам, окончательно прогнав сон. Сам не ведал, что за лихо меня понесло на рожон.

– Стеганов! Ты, мать твою, что здесь забыл⁈ – прорычал я, засунув руку в открытое окошко и мертвой хваткой вцепившись подпоручику в грудки.

Тот дернулся, выпучил глаза, ошарашенно глядя на меня. Видать, никак не ожидал, что с его «благородной» персоной будут обходиться столь непочтительно, как с последним обозником.

– Т-так это… приказано было! Машину переставить! – выпалил он, хлопая глазами, словно пытаясь осознать, не морок ли это, не привиделось ли ему всё в пьяном угаре от усталости и недосыпа.

– А ежели я сейчас у старшего спрошу? А, Стеганов? Подтвердит он твою «операцию»? – я не разжимал пальцев, давя на него всей тяжестью тела, а второй рукой вцепился в раму дверцы, чтоб не сорваться ненароком. Махина подо мной снова вздрогнула, заворочалась, и я понимал: одно неловкое движение, один резкий выпад шарнира – и я кубарем полечу вниз, в стылую тьму. Про страховку-то я, окаянный, совсем забыл – впопыхах даже не пристегнулся.

– Семеныч, ты никак совсем сбрендил? Всюду тебе шпионы да диверсанты мерещатся? – Стеганов нервно усмехнулся, но мою кисть накрыл своей ладонью аккуратно, придерживая, чтоб меня от качки не сбросило под ноги машине. – Ты бы это, остыл, передохнул! А то, чего доброго, нервы сдадут – шмальнешь по своим же, а потом ни в жизнь не отпишешься от трибунала.

Я, не сводя с него волчьего взгляда, внимательно проследил, чтобы пальцы подпоручика не коснулись ничего лишнего на приборной доске. Наконец, убедившись, что шалостей он не замышляет, я разжал хватку. Стеганов, потирая грудь, споро переставил шагоход поближе к нашим скудным укрытиям, опустил громадину «на зад» и, не мешкая, полез на броню – сдергивать маскировочную сеть с антенн.

Тут я уж не стерпел. Даже мне, дураку малограмотному, было ясно, как божий день: этот «добрый молодец» задумал эфир слушать да сигналы передавать. А если засекут? Кто ж знает, какие там дьявольские приборы у япошек припасены? Если у нас такие штуки имеются, небось, и супостат не лыком шит – найдет, запеленгует, накроет огнем, и не пикнем.

В три счета я Стеганова спеленал его же собственным бушлатом, скрутил, как нашкодившего кота, и поволок за шиворот будить поручика. Подпоручик, надо отдать должное, даже не брыкался – видать, понял, что со мной нынче шутки плохи. Всё бормотал что-то про «частоты», «периодичность» да прочие заумные хитрости аппаратуры, от которых у меня только зубы ныли. Мне-то на его заумь было глубоко наплевать. Я видел главное: нарушение дисциплины и смертельную опасность для всего отряда. Маскировка – закон, а кто его нарушает, тот либо дурак, либо вражий прихвостень. А с такими у нас разговор короткий.

В бою-то я за этих господ поручусь, как за самого себя, а вот в быту, особливо на скрытых позициях, – дети несмышленые, ей-богу. Машины те же – ежели б не я, стояли бы они как на параде, хоть мишенью обзывай. Война меня чему научила? Чем меньше ты суетишься вокруг маскировки, да чем естественнее ты в ландшафт вписан, тем вернее твоя голова на плечах останется. А тут – антенны стальные, что иглы в стогу сена, на фоне хвои блестят, как начищенный пятак! И пусть кругом снег – глазу зоркого супостата только того и надо: сразу выцепит чужеродные прямые линии, что диссонансом по лесу режут. Такое разбивать надо, ломать силуэт, а не курам на смех выставлять.

Щербак, когда я к нему с резонными доводами припёрся, лишь рассмеялся – эдакий барин, уверенный в своей правоте. Велел отпустить Стеганова, мол, не мешай офицеру службу справлять. Объяснил, что подпоручик, дескать, просто узел связи готовит, а насчет «злобных япошек» – не боись, мол, нет еще у них такой чудо-аппаратуры, чтоб пеленговать нас с такой прытью.

– Ну а ежели наблюдатель какой? – нахмурился я, с неприязнью поглядывая на эту компанию технарей. – Глаз-алмаз у них никто не отменял. Глянут в бинокль, срисуют в одночасье, и прилетит нам гостинец – только держись.

– Так мы и не будем постоянно красоваться, – хмыкнул поручик, закуривая. – Сейчас весточку отстучим – и в нору. Связной «Скоморох» мы и вовсе в сугроб зароем, чтоб антенну лишь на сеанс выставлять. Кстати, Стеганов, ты и будешь в поте лица яму рыть. А господин вахмистр тебе подсобит.

– И чего ж сразу так не сказать было? – я недовольно фыркнул, сложив руки на груди. – Сказал бы: мол, не суетись, начальник, мы только передачку скинем да обратно всё присыплем – я б и пыл поумерил. А то ишь, развернули антенны, как будто на Невском проспекте гуляют!

– Да вам разве ж втолкуешь? – Стеганов, уже потирая онемевшие запястья, бросил на меня презрительный взгляд. – Вы ж, господа, дремучая деревенщина. Ни в технике, ни в науке ни бельмеса. Одно слово – пехота…

– Ты кого это «пехотой» обозвал, червяк мазутный? – тут уж не выдержал Алексеев, выбрашись из-под навеса на шум перепалки, и рука его невольно легла на рукоять шашки.

– Тихо, господа! – Щербак вмиг оказался между нами, пресекая назревающую поножовщину. – Вам, господин подпоручик, объявляю выговор за оскорбление чести казачьего сословия. Тем паче – пластунов. А вам, браты-казаки, спасибо за бдительность, но впредь в работу пилотов не лезьте. Вы своими «бочками» и так антенны погнули.

– Да что им станется, железякам вашим? Поцарапались малеха, чего с ними сделается? – усмехнулся Ванька, выбираясь из своего логова. Следом за ним, учуяв перепалку, подтянулись и остальные отдыхающие.

– А вот это, браты, вы узнаете, когда в офицеры выйдете, – отрезал поручик, напустив на себя начальственного холода. – Как получите звезды на погоны, вот тогда и будете рассуждать о высоких материях. А пока что – дальше приказанного ни шагу! Вы, Семен Петрович, раз такой деятельный и маскировку радеть горазды – ступайте-ка вниз, к поселку. Часа два ходу, не больше. Разведаете обстановку, потолкуете с местными, глядишь, чего ценного и вызнаете. И казачат своих прихватите – им как раз полезно ноги размять, а то языки уже поди отогрели, только и знают, что спорить.

Я лишь молча кивнул, поправляя пояс. Поручик прав: в лесу, да под прицелом глаз вражьих, споры – дело пустое, а вот хорошая разведка – подспорье нужное.

– Раз господин приказал – стало быть, исполним, – я усмехнулся, дернув щекой, и издал короткий, резкий свист, на который мигом откликнулись мои казачата. – Алексеев, Петруха – остаетесь. Ванька, Егорка – за мной. Пять минут на сборы, и – ходу. Сашка, гляди у меня: будете шалопайничать, пока я дозором хожу – уши пообрываю, не посмотрю на чины.

– А чего это он, а не я⁈ – Петруха, не выдержав, ткнул пальцем в сторону Егорки. – Я ж и поопытнее буду, да и в здешнем «колорите» побольше вашего разумею!

– А потому, – отрезал я, – что молодежь пусть учится, а вы мне с Сашкой ой как понадобитесь, когда по сопкам пойдем. А нынче – дело простое, чисто разведывательное. Чтоб дома пересчитать да людей поглядеть, много ума не надо – тут ноги да глаза нужны.

Хмыкнув, я пошел собираться, ладно подгоняя снаряжение. В двух часах Щербак, конечно, просчитался. До домишек тех версты три будет, да всё по сугробам, по пояс в снегу. Вниз-то оно споро лететь, а вот обратно – взмокнешь сто раз. Да только перечить – не дело, а молодёжи «прогулка» пойдет на пользу. Вытрясет из них всю дурь, всю излишнюю прыть, а то ишь, начали за мнимыми патрулями по лесу гоняться. Лишний шум нам на стоянке – что нож в спину. Пускай лучше вернутся, да сопят в две дырки от усталости, технарям не мешая.

Да и самому мне прогулка не во вред. Прав был тот подпоручик-мазутник, почудилось мне чего-то, аль сердце не на месте было… Хотя, старая моя солдатская аксиома проста: на войне всё неведомое – к смерти ведет. Потому и полез разбираться. Для меня эти шагоходы – что зверь диковинный, вроде и в руках, а вроде и непонятный. Надеюсь лишь, что в поселке том никакой «бочки» вражьей не окажется. А то ведь пошли почти налегке – только винтовки да пара обойм. Против серьезной силы с таким добром не повоюешь, разве что пугнуть. Ну да на то мы и пластуны, чтобы ходить там, где другие не пройдут, и видеть то, чего другие не приметят.

Спуск, вопреки моим опасениям, пролетел лихо: благодаря Егоровой смекалке мы сократили путь с трех часов до сорока минут. Парень догадался соорудить подобие санок из крышек от торпедных ящиков. Подвязались, оттолкнулись – и только снежная пыль столбом! Где катились с ветерком, где тащили эту колымагу на себе, но добрались быстро. На подходе к окраине деревяшки мы побросали в овраге: ни клейм, ни маркировок, поди разбери, чей это скарб. А след от санок – не чета нашим сапогам: замело метелью, и поминай как звали. Трое мужиков в лесу – это ведь явная тропа, а тропа – это к беде.

Местные-то тут, видать, не хаживали. Ножки у них мелкие, след не наш, да и не видел я отпечатков в сторону сопки. Места глухие, ни зверя, ни охотника – пустошь.

Поселок на глаза показался к полудню. Жили тут явно мастеровые: на отшибе, будто врытые в землю бочки, виднелись пара ангаров. Не для шагоходов, тесновато, а для телег – в самый раз. Трубы из них торчали в небо, точно стволы орудий, застывших в ожидании команды – того и гляди, пыхнут черным дымом. К ангарам вела дорога – чистая, прибранная, с краями снега, острыми, как по линейке. Глаз резало: гражданские так не прибираются. Это почерк казарменный, армейский. Видать, заставляли тут солдат махать лопатами до седьмого пота, чтоб всё было по уставу, а службы нерадивой не было.

Супостаты объявились споро, будто из-под земли выросли. Едва мы успели припасть к земле, укрывшись за густой хвойной чащобой, как из правого ангара, со скрипом и лязгом, выкатилась телега. Азиаты – десяток молодцов в форме, на фуражках канты желтые, как у ос, полыхают – выдают себя за версту, дураки, да и только! Следом за телегой лошаденки в упряжке тащили сани, а на них – кусок брони клепаной, изогнутый стальной лист. Я приник к биноклю, вгляделся: истинно так, с «шагохода» содрано, весь металл в рваных пробоинах, словно червями изъеден. Похоже, японцы здесь не просто гарнизон держат, а устроили целую мастерскую, где наши «железяки» либо латают, либо, что того хуже, на части кромсают, раздирая на трофеи. Недоброе это место, ох, недоброе, веет от него могильным холодом.

Не успели мы и дух перевести, как взамен увезенной детали, минут через десять, в ангар на таких же санях приволокли иные листы, искореженные да рваные. А дальше, в самой глубине поселка, меж серых халуп, ударили молоты. Тяжелые, паровые, грохочут – будто церковные колокола на поминках по нам звонят. Но сквозь эту нестройную какофонию я уловил звук, от которого сердце в пятки ушло: утробное, тяжелое поступление машин. Шагоходы! По меньшей мере две твари железные рыскали на той стороне поселения.

– Ремонтные цеха, стало быть? – шепнул Ванька, подкравшись и усаживаясь подле меня. – Свозят побитых зверей, шкуры с них дерут, на новые меняют. А ангары те – склады, выходит?

– Быть может, – кивнул я согласно, не отрываясь от наблюдения. – Полевая мастерская, не иначе. То-то они нас и не приметили – за грохотом металла да звоном молотов они и пушечного выстрела не услышат. Однако охраны здесь, почитай, не меньше двух сотен штыков, да те механические чудища… Нет, брат, надо уходить. Не по нутру мне это место, чует сердце – бедой пахнет.

– Батька, ну может, хоть полюбопытствуем? – взмолился казачонок, глазами сверкая, и в голосе его – тоска собачья. – Прошвырнемся по окраинным хатам, нас и не заметит никто!

Видно, нафантазировал себе мальчишка, как утрет всем нос, приволокши в штаб японского офицера али ящик с документами секретными.

– Цыц! – оборвал я его. – Разведчик, он не только тот, кого не видали, но и тот, о чьем присутствии и догадаться не смеют. Давай-ка живо, тихо поднялись – и ходу отсюда. А если еще раз ослушаешься, да своевольничать начнешь, вместо того чтобы сидеть, где приказано, – всыплю десяток горячих плетей, чтоб впредь неповадно было геройствовать!

Я отвесил ему чувствительный подзатыльник и, не мешкая, начал отползать в чащу, подальше от этого проклятого гнезда.

Весь обратный путь к вершине казачата брели, опустив головы, точно нашкодившие коты. Понурые, пришибленные – неудача вылазки жгла им сердца. Думали, раз «языка» не добыли, да сундуков с картами не приволокли, стало быть, и проку от нас никакого. Глупые! Не ведают еще, что истинный разведчик не только саблей да винтовкой орудует, но пуще того – глазом зорким да умом пытливым.

А я, пока плелся следом, в уме всё увиденное по полочкам раскладывал. Многое удалось подметить, если знать, куда смотреть. Во-первых, супостат в поселке хоть и укрепился, а расслабился не на шутку. Видно, командует там не вояка-офицер, знающий цену каждой пяди земли, а какой-нибудь интендант тыловой, хозяйственник сухорукий. Порядок-то наводят, а вот страха перед врагом не имеют: ни дозоров тебе по округе, ни окопов вырытых, ни засек – один лишь беспечный лязг телег по дорогам. Лес кругом дремучий, дуб да сосна в обхват, а они и частоколу не поставили, и гнезд для стрелков не подготовили. Живут, словно в глубоком тылу, будто и нет войны вовсе, будто фронт остался где-то за тридевять земель, а не под самым их носом.

Далее: поселок, по всему видать, прибран к рукам плотно. Народ местный либо в полон угоден, либо к работе на ремонтных станках приставлен – палаток-то я не приметил, стало быть, японские солдаты по избам китайским расселились. В поселке домов-то – раз-два и обчелся, сотни полторы от силы. Раз там две сотни штыков, а то и больше, значит, под завязку набито. Питаются из общего котла, обозы с провиантом по тракту тянутся – жизнь у них налажена, размеренна, случайным бродягам там делать нечего, сразу заметят. И работа там кипит нешуточная: грохот молотов до самой горы долетает, хоть и три версты до них, не меньше. Бинокль наш старенький дальше самой кромки домов ничего не выхватывал, но и того достаточно, чтобы общую картину сложить.

И покуда молодежь все грезит захватом донесений секретных, будто в бумажках вся правда и сокрыта. А я-то знаю: бумага – она стерпит всё, особенно коли пишет её писарь в теплом кабинете, по карте водя пальцем. В донесениях у них всё гладко, да на деле – сущая профанация. Напишут в отчете, что батарея боеготова, а на деле у них порох в снарядах от сырости в кашу превратился, или пулеметы затрофеенные в углу гниют без присмотра.

Настоящий разведчик не на донесения молится, а на окопную правду глядит. Увидишь, как снаряды под дождем бросают, или как стволы у пулеметов ржавчиной покрылись – вот тебе и вся стратегия неприятеля, без всяких там гербовых печатей. Бывает, что взгляд внимательный да мысль трезвая стоят дороже целого обоза с «секретными» донесениями, в которых и правды-то на грош.

Потому и поговаривают в войсках: «Разведка – глаза армии, а глаза должны видеть суть, а не призраков». Опытный пластун, воротившись из-за линии, не станет с порога кричать о том, что увидал, а сперва переберет добытое в уме, отделит зерна от плевел. Иной горячий голова доложит всё подряд, как сорока, – что видел, что почудилось, что сам домыслил. А командир, человек занятой, поверит на слово, не станет доискиваться правды, – и вот уже полк летит в ловушку, под перекрестный огонь, которого «в отчетах не значилось».

Бывает, ворог пулеметы свои припрячет, на станины в окопы опустит, укроет брезентом – и не видать их в бинокль с пригорка. Разведчик, коли глаз не наметан, доложит бодро: «Чисто, ваше благородие, позиция оставлена!» Пойдут наши цепями в рост, под гармонь да с удалью, а из-под земли, как черти из преисподней, – пулеметный стрекот, и всё, пошла косить коса сермяжную правду. И ведь разведчик вроде как не лгал – не видел он пулеметов, – а выходит, что подвел под монастырь всех. Эх, наука эта ох какая нехитрая на словах, да горькая на крови написанная.

– Что-то вы споро, никак не солоно хлебавши? – раздался голос Алексеева. Он поджидал нас у небольшого костерка, скрытого в распадке так, что ни огонька, ни дымка не выдать. Мы подошли, грея на угольях котелок с водой – ни чаю, ни заварки, всё кипяток вприкуску с сахаром, чтоб запахом дурным не выдать себя чуткому носу супостата.

– Да смотреть там, почитай, и не на что было, – отозвался я, тяжело опускаясь на притоптанный снег и вытягивая окоченевшие ноги к спасительному теплу.

Подъем и впрямь занял положенные три часа, да и путь был не из легких – тащили за собой сани импровизированные, к полозьям которых привязали хвойные лапы. Тяжело, зато след за собой заметали споро, словно ветром припорошило, не всякий сыщик разберет, где человек ступал, а где зверь прошел.

– А? Чего? – из глубины землянки, кряхтя и потирая заспанные очи, вылез Щербак. Вид у него был самый что ни на есть мятый, спросонья он еще не разумел, где небо, где земля. – Сказывайте, сколько времени по часам?

– Обернулись за четыре часа, как и полагается, – молвил я, хмыкнув в усы и кивнув на казачат. Те уж споро, по-хозяйски, разбирали сани, пряча следы нашего присутствия. – Местечко, скажу я вам, прелюбопытнейшее нам сунули. Уж не знаю, чья это добрая воля – али злая шутка, – но внизу, в долине, сущий ремонтный стан. Японцы там «шагоходы» потрошат, латают, на части разбирают. По моим прикидкам, три роты пехоты там у них окопалось, не меньше, ну и парочка исправных машин рыщет, а в ангарах – почитай, еще кладбище искореженного железа.

Щербак нахмурился, лицо его, еще секунду назад сонное, вмиг стало жестким, как мостовой булыжник. Он плотнее закутался в шинель, словно пытаясь отгородиться от дурных вестей, и присел к нашему скудному огню.

– Да ну, побойся бога, не может того быть, – проворчал поручик, глядя на меня исподлобья. – Не стали бы нас посылать устанавливать аппараты связи под самое брюхо к японцам. Это же самоубийство в чистом виде, верная гибель в первой же перестрелке.

– О том и речь, поручик, – я задумчиво почесал небритую щеку, чувствуя, как жесткая щетина колет пальцы. – Неладно что-то в нашем штабе, чует моё сердце, неладное. Предлагаю вот что: дождемся вечерних сумерек, часиков этак к девяти, прыгнем на пару наших «шагоходов» – и махнем по точкам, что нам наметили. Надо бы проверить эти сопки, пока темень укроет.

Я сделал паузу, вглядываясь в дрожащие тени от костра.

– Боюсь я, братцы, как бы мы на тех холмах не наткнулись на передовые японские заслоны. И не вышло бы так, что отправили нас туда не ради связи, а чтоб мы, как наживка, выманили их силы да затеяли переполох, отвлекая супостата от истинных замыслов наших стратегов. Попахивает тут большой кровью, а мы в ней – лишь разменная монета.

– Вот теперь-то всё и складывается, – хмыкнул Щербак, потирая переносицу. – Теперь понятно, зачем нам в приказ три машины вписали, хотя по делу хватило бы и двух.

Он споро сходил за своей сумой, выудил оттуда пожелтевшую от времени и частых сгибов карту. Склонился над ней, припав почти вплотную, и замер, точно коршун над добычей. Пять минут – тишина, лишь фитиль в плошке коптит да в лесу дерево потрескивает от ночного холодка. Только линейка по бумаге поскрипывает, да карандаш грифелем чертит – вжик, вжик, – помечая неведомые нам знаки. Наконец он поднял глаза, и в них блеснуло нечто иное – уже не сонное марево, а стальной блеск человека, знающего цену жизни.

– Знаешь что, Семеныч? – голос его прозвучал неожиданно твердо, с той особой интонацией, что бывает у офицеров перед верной сечей. – Если Господь милостив будет и мы из этой передряги живыми выберемся, даю тебе слово: в училище тебя за руку отведу. Запихну, не посмотрю на упирательство! Больно мне, право, видеть, как такой голова, такой знаток ратного дела, всё в вахмистрах прозябает. Тебе полками командовать, стратегические планы строить, а не в лесу с нами снег топтать. Ты ведь, черт возьми, обстановку читаешь лучше любого штабного академика – без карт, без подзорных труб, нутром чуешь, где быть беде, а где – победе.

Я лишь усмехнулся в бороду, протянул руку к кружке Алексеева. Тот, не говоря ни слова, пододвинул мне горячего кипятку, в котором сахарно поблескивала единственная крупица – роскошь в нашем походе.

– Еще раз, поручик, заикнешься про училище, – я пригубил обжигающую воду, – ей-богу, нос отгрызу. Стар я для гимназических забав, каково это мне – с безусыми юнцами за партой штаны протирать? Вон, лучше Сашку, казачонка этого, направь. Ему еще век служить, а я свое отпел. Последняя это моя война, ох, последняя. Не полезу больше ни в какие авантюры, хочу заиметь дачку где-нибудь на северо-западе, под Виипури. Там воздух – что хрусталь, места – почти Карелия, покой да тишина. Душу бы там отвел…

Щербак расхохотался – искренне, беззлобно, по-товарищески.

– Чего зубы скалишь? – не понял я, нахмурившись. – Аль места плохие?

– Места-то дивные, Семеныч, – отсмеявшись, отозвался поручик. – Я про то, что война «последняя» – это ты заливаешь. Ой, насмешил, Гриневич! Такие, как ты, службу не бросают – они ею дышат. Вы служите, пока бог не призовет, или пока пуля не найдет. А ты, поди, из всех моих знакомцев дольше всех в строю, да всё по краю, всё на острие, в первых рядах, где смерть в глаза заглядывает. Так что не убьют тебя – не по зубам ты им, – а до старости еще как до луны пешком. Так что готовься: впереди у тебя еще много «интересных» кампаний. И компаний тоже.

Я покачал головой, вглядываясь в черную пасть ночного леса. Прав ли он? Быть может. Но за Виипури всё же зацепилась мысль, точно крючок за корягу. Далеко ли до тех спокойных мест, или всё это лишь морок, привидевшийся меж двумя боями?