Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
В этот миг и наши со стороны поля подсобили, начали поливать вражину крупным калибром. Видал, как мимо пронеслась торпеда – не попала, зато разнесла угол избы в щепы. Обломки брёвен, массивные да неторопливые, красиво взмыли в воздух и посыпались на «Бочку» сверху; щит их пропустил, не заметив, а вот от пулеметных пуль он то и дело содрогался фиолетовыми всполохами. Я не дал ему передохнуть: выждал миг и всадил второй снаряд прямо в то же место – точно в броню над люком на спине.
Раздался сухой удар, снаряд рванул об сталь. Пробил ли – Бог весть, да только экипажу внутри стало так худо, что машину аж перекосило, и она осела набок, зарывшись гусеницей в грунт. Не теряя ни секунды, я уже тянулся за третьим снарядом, чтобы окончательно добить эту стальную тварь.
К тому времени, как я изготовил трофейное орудие к новому выстрелу, на спину «Бочки» уже карабкалась наглая физиономия в кубанке – видать, Сашка Алексеев полез экипаж выкуривать. На центральную же улицу высыпала наша пехота, споро развернув в окопе захваченный пулемёт.
Ефрейтор – парнишка ещё, а туда же, в бой – надрывался, выкрикивая команды, и руками в разные стороны махал, расставляя стрелков по ячейкам. Заметил меня, тоже чего-то проорал, да я лишь по уху себя хлопнул, показывая, что после канонады глух, как тетерев. Ефрейтор согласно кивнул, что-то приказал бойцу, и тот поспешил в мою сторону.
Минуты не прошло, как к моему орудию подвалил шагоход. Из люка высунулась довольная, перемазанная сажей рожа Щербака; лыбится, стервец, точно кот, объевшийся сметаны. Губами шевелит, кричит чего-то, да до меня – ни звука, лишь в голове шум, как на ветряной мельнице.
Поручик, смекнув, что я совсем контужен, укрыл машину за стеной здания, присел на «корточки», да спрыгнул на землю. Подошёл, выудил из кармана папироску да спички. Я с благодарностью принял, присел у колеса нашей трофейной пушки и затянулся густым дымом, ощущая, как унимается дрожь в руках. Справа меж домов промелькнул наш другой «Скоморох», а за ним – пехота волной. Старший их тоже руками машет, отдаёт распоряжения, а для меня весь этот смертный бой слился в один монотонный, вязкий гул.
Сжал в кулаке рукав рубахи, утер лицо от пота да крови – сплошная мазь, не разберешь, моя ли то кровушка со шрамов натекла, аль японская, что на меня в рубке набрызгала. Щербак, глянув на мой вид потрепанный, подался к тому месту, откуда я пушку свою приволок, видать, проверить решил, что я там учинил.
Вернулся скоро, пихнул меня носком сапога в голень, чтоб на него взглянул. Гляжу – а он лыбится во весь рот, в ладоши хлопает, да пальцем большим вверх тычет, мол, молодец! Мне-то что? Пожал плечами, да продолжил папиросину дотягивать. Горькая – мочи нет, в горле дерет. То ли дело табачок мой в трубке, что на базе, в вещмешке, остался. Эх, покурить бы сейчас по-человечески!
Покурил, приложился к фляге – вода холодная, аж зубы свело, зато внутрь будто жизнь вернулась. Натянул бекешу – вся в грязи, хоть сажай картошку, будто ее кто до меня в землю втаптывал, – укутался, и вроде полегчало, дрожь унялась. Щербак еще таблетку подсунул, странную: на вкус – приторно-сладкая. Да только диво случилось: с полчаса прошло, как в голове прояснилось, и звуки к ушам вернулись. Пускай писк противный в левом ухе и остался, да зато слышать стал – и то хлеб!
– Потери каковы? – глухо спросил я, когда шум в ушах поутих и рассудок вернулся в норму.
К тому времени наши «Скоморохи» рассредоточились по дворам, занимая оборону. Щербак так при мне и остался, а чуть погодя к нам подошёл подпоручик, вид имел утомлённый, но деловитый.
– Восемь душ положили, – негромко отозвался пехотный офицер, глядя куда-то в сторону. – Первый взвод с разворота нарвался на засаду, пулемётами их прижали. Ещё десяток раненых наберётся – это уже общие потери, с обоих взводов. Японцы в хатах по норам попрятались, дочищаем помаленьку.
– Оно и ладно… – кивнул я, принимая горькую правду. – Приемлемо, почитай. Саня, у тебя как обстановка?
Технарь, не дожидаясь приглашения, ухмыльнулся во весь рот:
– Во второй машине оператора контузило знатно. Япошка подсуетился, гранату под борт закинул, вот её и тряхануло со стороны парня. А в остальном – всё при нас, строй держим. Техника цела: краску ободрали, где-то вмятины оставили, да броню-то не пробили. Так что воевать можем.
– Слушай, – я прищурился на него, припоминая недавний бой. – А как вы с «Бочкой» разминулись? Я видел, как она в нас залп всадила. Впервой в жизни глядел, как магические щиты на машинах работают. Признавайся, ты что ль из этих… колдунов великих?
– Да каких там «великих», остуди пыл, – отмахнулся Щербак, усаживаясь прямо на землю рядом со мной и протягивая ещё одну папиросу. – На моторе стоит контур магический. Пилот своей силой его разжигает, заклятие накладывает, а потом лишь поддерживает. На движке усилители стоят – они за щит отвечают, контур отдельный, наружный. Ежели щит перегрузишь – он на перезарядку уходит. Пилот, как остынет, снова запитать может, а там контур щита у движка подсосёт – и опять как новенький. На наших «Скоморохах» защита минут десять стынет, если контур целый и выбили только сам щит.
Он прикурил и виновато добавил:
– Слушай, ты это… извиняй, что я так. Бросил тебя там. Думал – всё, хана тебе пришла, не успели, мол, вместе толком повоевать.
– Да я с пониманием, – я взял папиросу, глубоко затянулся – гадость несусветная, а всё одно – в голове от неё яснее стало. – Я-то больше за вас переживал: как бы вас там взрывом по всей кабине не размазало.
– Ну, тут ты в самую точку попал, – усмехнулся технарь, выпуская сизый дым. – Прилети снаряд на вершок точнее, выскребали бы нас изнутри ложкой, да в котелке хоронили. Шагоход-то бронирован, спору нет, да против полевой артиллерии всё одно – жестянка. Эх, зайди мы с другого краю – я б его торпедами накрыл, в клочья. Но тогда б нас пехота с домов гранатами закидала, поминай как звали. У меня-то сто сорок снарядов ушло, у других не меньше. Славно мы сегодня, брат, постреляли!
– Зато ферма наша, – согласно кивнул я и довольно усмехнулся, глядя на поручика, что досель помалкивал. Щербак, заметив его молчаливость, без слов протянул и ему папироску. Я аж изумился: – Да сколько ж их у тебя? Ты что, всех тыловиков в карты до нитки раздел, и они с тобой табаком расплатились?
– Никак нет, по нормам довольствия положено, – довольно ухмыльнулся поручик, выудив портсигар и демонстрируя аккуратный рядок из десятка уже скрученных папирос.
– Жируете, суки, – рассмеялся я и откинулся назад, гулко ударившись затылком о холодный стальной обод колеса. Сталь эта, грубая да надёжная, пришлась моей тяжёлой голове по нраву, и я так и остался сидеть, не обращая внимания ни на ноющую руку, ни на пепел с папироски, что сыпался на пересохшие губы, слегка их прижигая.
Мы выиграли этот бой. Теперь задача ясна: удержать ферму до ночи, пока резервы подтянутся. А там – пускай пехота голову ломает; у них тут артиллерии прибавилось, сумеют отбиться. Да и «Бочку» трофейную на базу тащить придётся, негоже добру пропадать. Вокруг столько тел, столько суеты, а мне… мне до того стало всё равно, что и шевельнуться нет мочи.
Глава 11
Прошло от силы минут двадцать, как отгремели последние выстрелы зачистки. Пехота, не теряя времени, принялась за лопаты – надобно вгрызаться в землю, укреплять позиции, пока супостат не очухался. Подтянувшийся третий взвод занялся делом невесёлым, но нужным: собирали убитых да свозили трофейное добро. В одной из крайних изб споро развернули склад: сваливали в кучу винтовки, ящики с патронами да снаряды.
Я прохаживался по улице, приглядываясь, как бойцы окапываются, как споро ворочают тяжёлый чернозём. Всюду стоял густой, липкий дух недавней сечи: смердило опалённым мясом, едким пороховым дымом да кислым запахом жжёной взрывчатки. Впрочем, это тяжёлое, сладковатое дыхание смерти вовсе не казалось мне омерзительным. Напротив – оно будоражило кровь, мешалось с парами пироксилина, вызывая странное состояние восторженной прозорливости, какое бывает лишь после удачного дела, когда враг разбит, а свои – вот они, живы, хоть и притомились.
Когда к нам подошли резервы, с ними объявился и штабс-капитан – видать, заместитель батальонного или командир соседней роты. Появился он, скажем прямо, нагло. Прибыл на справном коне, с эскортом из прапорщика да десятка молодцов. Все как один чистенькие, отглаженные, сапоги – блеск, словно не на передовую приехали, а на парад в столицу пожаловали.
– Я всегда держался того правила, что всякому виднее, где ему своей головой рисковать. Посему и не стал препятствовать, когда поручик решил идею свою в жизнь воплотить, – невозмутимо отбивал атаки штабс-капитана наш Щербак. Тот, не скупясь на крепкие слова, допытывался, с какой стати мы устроили такой лихой налёт на ферму.
– Вы же, идиоты, хоть разумеете, что фланг нам оголили⁈ – бесновался гость, брызжа слюной. – Живо, я сказал, возвращайтесь на исходные позиции!
– Помилуйте, господин штабс-капитан, но ведь не далее как вчера я получил строгий приказ: ферму штурмовать! – подпоручик, доселе молчавший, вспыхнул и начал было оправдываться.
– А сегодня, малый, приказа на штурм не было! – не унимался гость, не желая слушать. – Ваша задача была ясна как божий день: провести разведку да, ежели представится случай, артиллерию вражью уничтожить. Батарею выбили – молодцы, «Бочку» вражью в хлам разнесли – и вовсе красавцы, почёт вам и слава. Только вот позиции оставлять команды никто не давал! Шагом марш назад, на холм, исполнять!
Спор этот длился долго, почитай, добрых полчаса. Три офицера, сгрудившись, тыкали пальцами в карту, что-то горячо доказывая друг другу. Наконец, позвали и меня – как главного зачинщика всей этой спонтанной авантюры. Когда штабс-капитан, водя перстом по бумаге, с апломбом вопросил нечто навроде, «почему мы, мол, в том проходе влево не свернули», я окончательно уразумел: хаос боя, где не осталось ни «лева», ни «права», а лишь голая жизнь да смерть, – выше его штабного понимания. Для него война – это план на бумаге, для меня же – страстно переживаемая действительность. Я так и ответил: шёл туда, где смерть не настигла, спасая шкуру от вражьего свинца.
– Иди ты к чёрту, штабс-капитан, – спокойно, без тени страха, бросил я, окинув его презрительным взглядом.
– Вахмистр! – взревел тот, побагровев, и судорожно рванулся к кобуре. Но я, человек бывалый, оказался проворнее: прежде чем он пальцы на рукоять наложил, кинжал уже в его горло упёрся, холодной сталью кожу прижал.
– А ну, слушай сюда, ваше благородие, – прорычал я, глядя ему в глаза. – Командовать ты будешь у себя в тылу, там, где тебя за чины да лампасы боятся и уважают. А здесь ты – пришлый. Приехал весь такой нарядный, чистый, сапоги – зеркало. А у меня кубанка японской пулей прошита, на шашке моей с десяток душ сегодня осталось. Я сам вражью «Бочку» в спину поразил из пушки, которую в бою вырвал. А ты теперь, весь такой важный, тычешь мне в карту, мол, кровь здесь пролита зазря, ибо приказ вчерашний устарел? Ну так я тебе повторю: иди ты к чёрту, штабс-капитан. Мы тут, ежели не понял, воюем, а не бумажки в штабах отписываем.
Я спокойно убрал кинжал в ножны и, не оборачиваясь на вопли, зашагал дальше – осматривать, как пехота вгрызается в землю, обустраивая позиции.
– Да что он себе позволяет⁈ – истошно вопил штабс-капитан, багровея от злости. – Я его под трибунал отдам, я его сгною!
– Не отдадите, ваше благородие, – послышался в ответ приглушенный смешок Щербака. – Прикомандированные они, не из ваших.
– Казаки… – с ненавистью процедил штабс-капитан и смачно сплюнул на землю, всем видом выказывая своё пренебрежение к таким, как я.
А мне до его презрения – что до Москвы на карачках: пусть хоть уплюется, верблюдом он от этого не станет. А коли надумает в спину плюнуть – тут уж я ему рожу раскрою, не посмотрю на чины. И не за честь свою поруганную, а за то, что бекешу мне, иродова душа, заплевал. Я её, чай, только-только от грязи отбил, да в порядок привел.
Не впервой мне встречать такого человека: он не трус, просто страшится действовать без указки, на свой страх и риск. Мы ведь нынче в их линии обороны, словно выступ острый, выпираем. Коли мы задачу выполнили и заняли новый участок, теперь с них, со штабных, потребуют вперед двигаться, япошек выдавливать. Ведомо мне, что и его рота атаку готовить должна, да только гляжу на него – чист, как из бани, видать, позиции у них там – одно загляденье. А артиллерия японская, что нам крови попила, была кочующей: пушки за шагоход цепляли, так и таскали по лесам. Теперь, когда мы батарею их выбили, путь нашим стал куда споро и легче.
До самой темноты никто меня не тревожил. Успел даже забыться тяжёлым сном в одном из уцелевших домов – Сашка Алексеев подсобил, указал, где можно кости бросить с относительным комфортом. Он же и перекус организовал. Местные, видать, кашицу варили, когда мы их врасплох застали. К каше той присовокупили походный суп, что мы промеж себя кликали «вода с трофейным огородом»: всё, что в округе нашлось, в котелок побросали, да колбасок, у японского пушкаря отобранных, для сытости добавили. Перчено вышло, хоть мы ни единой приправы не сыпали, зато навар – что надо. После таких харчей спалось крепко, точно убитому.
– Казаки, уходим! – поднял нас поручик, словно по тревоге. – Пехота тут накрепко закрепляется, ещё один пулемёт подтянули, да взвод стрелковый сверху прислали. Позицию держат, а нам здесь боле делать нечего. Только пушки наши трофейные мы с собой потянем – не пропадать же добру.
– Что, снарядов к ним не припасли? – усмехнулся я, прикладываясь к фляжке, не вставая с койки.
– Снаряды-то имеются, да толку? Из всей батареи только та пушка, что ты расчехлил, уцелела, – отозвался технарь. – Остальные осколками нашей «тридцатки» посекло в решето. И «Бочку» вражью надо в тыл эвакуировать – мы с неё весь боекомплект уже подчистили. Пленный япошка-пилот её и поведёт, а ваши казачки присмотрят – всяко в кабине «Бочки» приятнее ехать, чем на подножке трястись, – технарь осклабился. – К тому же, идти будем неспешно, устанешь держаться. Впрочем… мы за «Бочку» телегу хотим зацепить, с гражданскими.
– С какими ещё гражданскими? – удивился Петруха. Вся наша казачья пятёрка отдыхала в одном доме, греясь после боя.
– Местных в избах нашли, в погребах хоронились, – распределил поручик, заглянувший к нам. – Так что старший ваш с ними на повозке поедет, а остальные по шагоходам рассядутся. – Сказал и вышел.
Мы поспешили – через пять минут были готовы. Ещё минут десять ушло на погрузку. Больше всего провозились с телегой: прицепляли её цепями к «Бочке». Моими снарядами ей скобы на спине посносило, а в полевых условиях приварить их – дело пустое. В итоге накинули цепи прямо на стволы орудий, обмотали крепко. Должно держать, а ежели погнёт – не беда, шагоход всё одно трофейщикам отойдёт. Я ведь не дворовой казак, мне такое имущество в личный трофей не запишут, дадут деньгой, да и хватит с меня.
На телеге было тесновато, да и я, признаться, не из тех, кто привык жаться – комплекция у меня не японская, вот и раскинулся, ноги распрямив. Пришлось их вовсе на борт закинуть, укладываясь полулёжа на тюки с винтовками да мешки с патронами. Всё это – трофейщикам, на большие склады; после за всё уплачено будет, да деньгу на весь отряд поровну поделим.
Помимо меня в телеге ехали двое – пилоты вражьи, судя по форме, а также три женщины. Одна, видать, постарше, моего возраста, и две девчонки лет двадцати, хотя поди их разбери – азиаты эти до сорока лет на одно лицо, а потом в момент седеют да морщинами покрываются.
Женщины меж собой перешёптывались, а пилоты молчали, зыркая по сторонам, да время от времени буравя меня злым взглядом. Я же, развалившись вольготно, заставил всех пятерых к одной стенке прижаться – теснились они на свободной половине. Да тут уж не обессудьте: пленникам комфорт не положен. Я человек раненый, от нехватки доброго табака в трубке душой маюсь, мне, почитай, покой нужен.
– Русский, – негромко позвала меня старшая из них.
– Чего тебе? – отозвался я, лениво повернув к ней голову.
А ведь миловидна, чертовка. Лицо – будто с фарфоровой табакерки, румянец лёгкий, волосы смоляные в аккуратный пучок убраны, заколками скреплены. Жилетка на ней меховая, цветочками расшита, а под жилеткой – кофта с рукавами широченными, воротом-стойкой. Прямо барыня восточная, не иначе. Шаровары по лодыжкам подвязаны, узорами завитыми усыпаны, а туфельки – крохотные, почти кукольные, тоже всё в цветах. Богатая, сразу видать – либо купчиха, либо жена чиновника важного.
– Вы командир? – спросила она, слегка растягивая слова. Акцент у неё был забавный, непривычный. Эх, сюда бы Петруху – тот бы уши ей прожужжал, он до восточных штучек охоч, хлебом не корми.
– Я казак, – ответил я, усмехнувшись и покосившись на пилотов: те при слове «казак» невольно поморщились. Знают, значит, наши порядки.
Женщина, заметив их гримасы, обернулась к ним и начала о чём-то расспрашивать. Тут-то меня и осенило: не японка она! Уж больно речи разнятся. С девчонками своими говорит – словно поёт, звуки переливаются, окончания на согласные ложатся, интонация прыгает. А с мужиками – голос ровный, монотонный, звуки совсем другие, всё больше на гласные нажимает. Выходит, два языка в ходу, и женщина эта, судя по всему, из местных, либо из страны какой соседней, что с Японией волею судеб повязана.
– Да Цзе, – внезапно произнесла она, протягивая мне тонкую руку. – Я Да Цзе. Имя.
– Дарья, стало быть? – тихо усмехнулся я, заметив, как женщина торопливо закивала – видать, уж доводилось ей слышать такой оборот на наш манер. Улыбнувшись, я осторожно пожал её хрупкую ладонь. – А я Семён.
– Се Мен? Семяо, – повторила она, ответив мне улыбкой. – Вы – Семяо. Благодарность, непослушный.
Прикрыв лицо широким рукавом, женщина звонко хихикнула. Я озадаченно на неё покосился, не разумея причины такой веселости.
– Я слышать, – пояснила она, и в голосе её прорезались лукавые нотки. – Казак непослушный, ругаться старший.
Сказав это, она, должно быть, перевела свои слова подругам, что до того с любопытством меня разглядывали. Девушки, по примеру Да Цзе прикрыв рты ладошками, принялись тихонько смеяться. Японцы, не разумея, над чем потешаются бабы, лишь недовольно косились в нашу сторону, по всему видно – решили, что я с ними тут развожу флирт прямо под носом у конвоя. Один из пилотов не выдержал, рявкнул что-то злое в их адрес, но получил в ответ такую колкость, что девчонки расхохотались пуще прежнего.
Так мы и тащились: я помалкивал, а Дарья всё донимала вопросами – то про бекешу мою выспрашивала, то про шашку, то откуда родом. Любопытная, ничего не скажешь, да только у меня привычки дурной нет – болтать лишнего с чужеземками. Кто знает, в чьи уши потом её речи попадут? Отвечал я пространно, а коли что разузнать пыталась – обходился коротким словом.
К лагерю подошли уже в глубокую ночь. Патруль нас встретил, на проходной досмотрел, и только потом дозволили к ангарам следовать. Когда остановились да орудия трофейные отцеплять стали, Щербак меня придержал: мол, сам на доклад сходит. Оно и верно – после той перепалки со штабс-капитаном меня к офицерам подпускать опасно, не ровен час – до драки или пальбы дойдёт.
Меня с казачатами направили на постой. Мы не в обиде: сперва в полевую баню сходили, отмылись от копоти да крови, бельё подстирали. Так, в нательном, обратно и побрели. А почти у домика технарей нас Да Цзе поджидала. Стояла, руки в меховую муфту спрятав, с ноги на ногу переминалась – видать, долго дожидалась. Как увидала нас – ошарашенно уставилась, только что глаза не выкатила, глядя, как мы этак, в белых подштанниках да рубахах, маршируем.
– Неужто холода не страшитесь? – молвила она с нескрываемым изумлением, когда я поравнялся с ней.
– А чего его страшиться-то? – усмехнулся я, поводя плечами. – Вам, может, и мороз, а нам – так, чуть прохладнее нашей осени.
Не дожидаясь ответа, я шагнул в дом. Она же, словно верный хвостик, посеменила следом.
– Ваш господин офицер изволил приказать, чтобы я была при вас неотлучно, – уточнила Да Цзе, переступая порог нашей комнаты.
Я лишь плечами повёл – начальству виднее. Приказал Алексееву выделить даме уголок да койку, а сам принялся споро развешивать постиранное исподнее на бечёвки, что были натянуты у самой печи. Ванька, молодец, перед уходом жару поддал, да и сейчас поддерживал в голландке ровный дух. Всё же, под настоящей крышей, в каменном здании, куда как сподручнее, чем в продуваемой ветрами палатке: тут и тепло держится, и никакой сквозняк не проберёт.
К тому же, пока нас не было, в комнату притащили койки – не те неказистые железки, что в полевых лагерях стоят, а почти что полноценные кровати, односпальные. Столы из кабинета вынесли, так что мы впятером теперь могли расположиться с простором. Дарье, правда, пришлось на каркасной армейской кровати укладываться – новенькая ей не досталась. Я хотел было предложить ей махнуться – мне-то, по правде говоря, всё едино, где голову преклонить, – да только она вежливо отказалась, сославшись на то, что у них, мол, не принято так. А что там у них не принято – бог весть, может, просто угодить мне пыталась, ластилась.
Бойцы на неё поглядывали с опаской, да помалкивали. Раз начальство распорядилось, чтобы она при нас была – значит, есть тому резон. Может, особа она важная, и нас приставили её охранять, пока родичи не объявятся? Кто знает. Мы люди простые, подневольные: приказано – исполняем, без лишних слов.
– Ну что, устроились, братцы? – с порога пробасил Щербак, заглядывая в комнату, когда мы уже расселись по кроватям и принялись за чистку оружия. То была моя прихоть: хоть сон и клонил в глаза, а всё одно – почистил себя, почисти и верного товарища, инструмент свой.
– Да, – негромко отозвалась женщина, смущённо потупив взор и поглядывая на нас исподлобья. И впрямь картина вышла причудливая: пятеро мужиков в одних подштанниках сидят на койках, ковыряются в железе, отмывая его от порохового нагара да запекшейся крови. У меня-то и вовсе дел невпроворот: шашка моя в бою крови изрядно хлебнула, а я, олух, не обтерши её, сразу в ножны сунул. Теперь вот маюсь, вычищаю их изнутри ветошью, на шомпол винтовочный намотанной.
– Вот и славно, – довольно ухмыльнулся технарь, потирая руки. – Господин вахмистр, имеете задачу особую. Гостью не обижать, живёт она при вас, вы её от всяческих наглецов обороняете. А насчёт остального… сами можете пользовать, ежели дама не против?
– Как это – пользовать? – удивился Петруха, озвучив как раз то, что у меня на уме вертелось.
– Любовь. Тело. Беседа. За деньги, – вежливо улыбнулась Да Цзе, ничуть не смутившись. – Куртизанка.
– Проститутка, – холодно поправил её поручик, отрезав всякие кривотолки. – Куртизанки – это для высшего света, мадам. А вы, стало быть, проститутка.
– Так она из фанзы? – видя мое недоумение, решил уточнить Петруха. – Ну, это такие местные халупы, фанзами зовутся. Там часто крестьянки «гостей принимают» – эдакие бордели на скорую руку. У японцев-то чайные дома, всё чинно да помпезно, а у здешних – простая хибарка да пара девок, что готовы сразу пятерых обслужить, коли те наскребут, а нас как раз пятеро.
Петруха гыгыкнул и с вызовом уставился на азиатку, но та лишь ласково улыбнулась в ответ.
– Наглый, – пропела она. – Молодой и наглый. Ты, солдат, знавал девок? Ты купить любовь за хлеб, мясо, банка, сахар, табак? – она прикрыла рот рукавом и рассмеялась. – Или пятьдесят копеек? О-о-о, или рубль?
Петруха смутился, лицо его залила краска: видать, Дарья попала в самую точку, и наш казачок уже промышлял по местным домам, предлагая бедняжкам своё скудное жалованье или паёк. А те от голода и не отказывались.
– Хорошая, ухоженная женщина стоить десять рублей за ночь, – улыбнулась Да Цзе. – Для тебя много?
– Ахренеть как много! – возмутился казачок, и остальные не выдержали, прыснули со смеху. Оно и понятно: обычный казак без боевых надбавок примерно те же десять рублей за целый год и получал. Конечно, за службу ратную приплачивали по пять копеек на руки, чтобы мелкая монета водилась, да только на всё про всё хватало: либо пельменей поесть, либо табаку купить, либо вот – к дамам заглянуть раз в месяц, да и то лишь к самым дешёвым.
Конечно, за ратные подвиги жалование приплачивали. За захват артиллерии да «Бочки» нам, поди, на весь отряд сотня рублей и набежит, да только делить будем на всех, честно. И пехотинцам свою долю отсыплю – они в бою плечом к плечу стояли, так что, даст Бог, Петрухе десятка достанется, а то и того меньше, коли технари, по своей привычке, отщипнуть себе захотят. Я-то свою часть казачатам своим отдам, мне лишнего не надобно: табачку и на полевые куплю, кормят нас вполне сносно, а патроны – дело наживное, всегда на что трофейное сменяю. Разве что кубанку обновить надобно, а то негоже вахмистру в пробитой ходить, а латки лепить – только честь казачью позорить.
– Ладно уж, – наконец перестав хохотать, поручик погрозил Петрухе пальцем. – Не шалить. Гостью уважать. Она вам не девка дворовая, чтоб с ней по-хамски обращаться. А ежели прознаю, что кто надругаться вздумает – живо к оврагу выведу и из «Бочки» так отделаю, что только пыль останется. Культурно себя ведите и другим в обиду её не давайте.
Технарь восвояси удалился, а мы так и застыли, ошарашенные тем, какое «пополнение» нам подселили.
– Батька, ты это… письму-то обучен? – первым нарушил тишину Ванька, глядя на меня с любопытством.
– Ну, есть малеха, а чего тебе надобно? – я хитро прищурился, ожидая подвоха.
– Да вот хочу дядьке отписать: мол, отправили меня на границу, жизнь свою за Отечество не жалеть, а я тут, будучи бравым казаком, не супостатов гоняю, а проституток охраняю! – Ванька расхохотался, и нас всех прорвало: мы вновь зашлись в дружном ржаче, пуская шутки по новому кругу. Даже Дарья втянулась в нашу компанию, то и дело вкидывая остроты невпопад – девка она оказалась складная, весёлая, с такой не пропадёшь. Да и мы в обиду её не дадим: любому гаду, кто посмеет на неё косо посмотреть, глотку перегрызём.
