Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
Глава 4
– Хватай девку да дуй к лошадям! Ежели не вернусь через полчаса – седлайтесь и полным галопом в штаб, барышню – к Хворину, – приказал я, сгружая француженку с плеч. Та вновь попыталась брыкаться, но я, не церемонясь, влепил ей пощечину. – Ой, молчи, дурная, не то пришибу к ядреной матери!
Иностранка враз обмякла – видать, и без языка поняла, что шутки кончились. Сашка вмиг подхватил её на плечо, запыхтев от натуги. Я же перехватил у Егора свою винтовку да шашку. Бекешу накидывать не стал – не до того, да и кубанку пока при Егорке оставил. Так и щеголял в японской фуражке, словно барин какой.
– Ну, с Богом, братцы-казаки! – перекрестил я их на дорожку, а сам – во весь опор навстречу чуду вражеской техники. Разведчики же припустили к леску, где нас дожидались наши коники.
Шагоход ревел, ломился сквозь чащу, круша деревца, да тяжело увязал в размокшей от дождей грязище. Машина сия, видать, для поддержки пехоты в наступлении создана, а не для погонь по лесам – не чета нашим коням. Раз уж выслали за нами такую махину, значит, конницы у японцев в том селении не имелось. Пешком бы они нас во век не догнали, а на такой машине – только пупок надрывать.
Машина нагоняла нас лихо. Фарами, словно прожекторами маяка, полосовала окрестности, выхватывая из темноты всё вокруг. Сама собой конструкция напоминала железнодорожную цистерну на массивных «ногах», по бокам которой грозно скалились орудия: слева – спаренные пулеметы, справа – пушка, на манер нашей трёхфунтовой. Такая вдарит – мало не покажется. Внутри, по моим прикидкам, сидели трое: механик-водитель, командир, он же наводчик, и заряжающий. Впрочем, если экипаж из японцев-маломерков, то могли и вчетвером набиться. Гадай теперь, кто где сидит… Да только вряд ли я эту «консервную банку» своей винтовкой вскрою.
– Ну и херовина, – процедил я сквозь зубы, нарочито ныряя в придорожную канаву и снимая японскую фуражку. Повесил её на ветку по ходу луча прожектора – пусть оператор потешится, наткнувшись на приманку. Сам же, пригнувшись, быстро пополз по низине.
Объективно говоря, шансов против такой махины у меня не было. Вообще никаких. Штука эта была предназначена для того, чтобы выкуривать пехоту из окопов и укрытий – этакая передвижная огневая точка. Вся наша казачья сотня вместе взятая не обладала такой мощью, какая была сконцентрирована в этой стальной «бочке». Однако не зря ведь такую технику без прикрытия пехоты в пекло не пускают. У каждой железки есть свои слабые места и «слепые» зоны. Разработка-то свежая, в войсках такие машины появились лишь крайние лет восемь. Будь я «первоходом» – давно бы портки сменил, а так – лишь одной штаниной, можно сказать, отделался.
«Консерва» неслась на полном ходу, и вот луч прожектора выхватил оставленную фуражку. Свет замер на миг, и в это мгновение я с короткой дистанции влепил пулю прямо в стекло. Сама машина, может, и бронирована, а стекло у фары – дело нехитрое. Разлетелось вдребезги, ослепляя экипаж. Но япошки оказались не промах: сразу срисовали, откуда прилетело. Дистанция – ближе некуда, пушку на меня не опустить, зато пулеметы заговорили сердито, лихо кромсая кустарник.
Я вжимался в канаву, пока сверху летели щепки. За грохотом спаренной установки я даже перестал слышать треск ломаемых деревьев. Патронов враг не жалел – давил и давил свинцом. Лишь когда щепки посыпались откуда-то издалека, перестав больно колошматить по спине, я решился сменить позицию. И не зря. Зажегся второй прожектор, курсовой – послабее, вроде как под ноги машине светить, но достаточный, чтобы высветить канавку, из которой я удрать успел.
Не обнаружив меня, махина начала ворочать корпусом из стороны в сторону, опасно водя пулеметами и давая короткие очереди по зарослям. Пули лишь сбивали ветки да перепахивали сырую землю. Я уже подобрался к «бочке» на два десятка шагов, поднялся на колено и вторым выстрелом ослепил её наглухо, выбив и курсовую фару. На сей раз ответили мне из пушки. Стрелок, видать, старался, но пока доворачивал орудие, я уже был в другой стороне. Взрыв снаряда догнал меня, обдав спину тяжелым потоком разлетевшейся грязи.
Мне удалось под шумок пересечь дорогу и, «закручивая» машину в смертельном танце, подкрасться к ней со спины. Не будь сейчас глубокая ночь, меня бы приметили в один из триплексов, но время играло мне на руку. Закинув винтовку за спину, я подпрыгнул, ухватился за приваренные скобы и начал карабкаться вверх. Громадина – высотой с трех человек. Не зря я сравнил ее с железнодорожной цистерной: туловище – метров шесть, а на ногах – все восемь будет. Наверняка японцы «усаживают» ее на задницу, чтобы экипаж мог попасть внутрь. Люк – с тыльной стороны, классический, со штурвалом, точно крышка на топливной бочке.
Снаружи его не открыть, если заблокирован изнутри: тут либо выламывать, либо вырезать. Но мне оно было без надобности. Все, что я искал, находилось в пределах досягаемости. Главное – тяга спуска орудия. Казенная часть пушки выходила на корпус, но стрелок физически не мог вручную досылать снаряды, значит, заряжание шло сбоку, а ударник, накольщик капсюля, находился позади. К нему в любом случае должна была идти механическая тяга или тросик для спуска курка.
– Эх, растудыть твою тудыть, – прорычал я, выхватывая из-за пояса саперные ножницы.
Упершись ногами в скобы на спине машины, я правой рукой обхватил ствол орудия, расправил плечи и потянул его на себя. Помимо скрипа металла, затрещали и мои мышцы – от натуги начала рваться даже добротная рубаха. Я не пытался вырвать пушку с корнем, лишь отвел в сторону, приоткрывая подвижный щиток, чтобы просунуть ножницы и, нащупав трос, перекусить его. С металлическим лязгом лезвия перекусили стальную нить, да не одну – я кромсал всё, до чего мог дотянуться. Внутри «консервной банки» поднялся крик: видать, экипаж там лютовал, матерясь на своем наречии. Я же продолжал работу, пока ножницы не уперлись в массивный металл. Пушку заклинило в отведенном положении, и я, шумно выдохнув, прижался к скобам, держась за них всеми конечностями. Короткая передышка была мне жизненно необходима: выдохся так, будто меня два коня в разные стороны тянули, а я их сдерживал.
Шагоход тем временем принялся кружиться, точно буйный конь, то приседая, то наклоняясь – пытался скинуть «блоху», коей я для него являлся. Продышавшись и разогнав кровь, я переполз к другому краю, хватаясь за пулеметную установку. Её отогнуть было куда сподручнее – легче орудия, да и размером поменьше. Зато проводов под щитком – тьма-тьмущая. Кромсал я их без жалости, пока всё не перерубил. Лишь тогда спрыгнул вниз и сразу отпрянул в сторону. Ослепленная и обезоруженная машина более не представляла угрозы. Разве что затоптать могла, но это надо, чтобы невезуха совсем накрыла. Иное дело – отскочить от такого «шатуна» любой сдюжит. Эти машины всё ещё слишком неуклюжи в сравнении с человеком. Хотя поговаривают, будто у англичан есть новые модели – бегающие, на кузнечика похожие, но пока сам не увижу – не поверю.
– Бывайте, ироды, чтоб вас черти в преисподней допекли! – прохрипел я, помахав «шатуну» на прощание, и что было мочи припустил вдоль дороги. Руки – как плети, ни на что силы нет. Прижал кулаки к груди, чтобы ни за что не зацепиться, а в голове – туман. И ножницы саперные где-то обронил… Жалко, добрый инструмент был.
Винтовка на ремне по боку лупит, да и то и дело норовит поддеть за ветки, вздернуть на месте. Пробежал пару сотен метров, пересилил себя, перекинул её на грудь, обнял, точно милую невесту. Вру, конечно: какая уж там невеста у служаки… А винтовка – это другое, это инструмент верный, «точного боя». Даром, что ли, я в ту фару махонькую почти вслепую угодил? Привык к ней за много лет, знаю до последнего винтика. Люблю и берегу. Она мне взамен верой и правдой служит, в лихой час не подводит.
Сколько бежал – того уж не упомню. До точки встречи домчался, словно загнанный конь в мыле, того гляди – повалюсь под ноги братьям-казакам. Благо, Егорка меня заприметил и молча кинулся наперерез. Подхватил под руку, доволок до коня, Сашка помог в седло взобраться. Винтовку в чехол сунули, бекешей укутали. А я и не чуял, как замерз: уши – как ледышки. Понял это только тогда, когда на голову натянули кубанку, и её край больно прижал озябшие кончики ушей к вискам.
– Ну что, братцы, – прохрипел я, кое-как перехватывая поводья. – Помчали в лагерь. Машину я им из строя вывел, так что не нагонит. Поди теперь встали, разбираются, что за лихо на них налетело.
– А чего сотворил-то, дядь Семен? – поинтересовался Сашка, впрыгивая в седло и поправляя лежащую поперёк коня француженку. Девица гневно дрыгала связанными ножками, что-то скулила через кляп, но казачата сработали на совесть: и руки, и ноги ей повязали крепко.
– Лапки ей перебил, – усмехнувшись, я первым пустил коня вскачь. Стоило доложить сотнику об успешно исполненном деле. Пущай задача стояла «просто разведать», да кто мы такие, чтобы выполнять приказ в точности? Мы ж не пехота, чтобы по линейке ходить!
Вот и вышло: вместо простой разведки похитил я ценную иностранку, шибко сведущую в фортификации – если я верно смекнул, зачем эта француженка японцам сдалась. К тому же вывел из строя бронешагоход, что мог бы немало крови попортить нашей колонне. В отличие от обычной пушки, эта зараза могла быстро менять позицию и сектор обстрела – сущий ад в условиях застройки или при прорыве укреплений.
На «Анну» это, конечно, не потянет – не дворянин я, – а вот на премию – вполне. А премия – дело завсегда доброе. Можно в кабаке гульнуть, да и сапёрные ножницы новые прикупить. Эх, жалко те, прежние! Добротные были, немецкой работы – у турецкого сапёра ещё подрезал. А тут, в Маньчжурии, оставил. Но ничего, будет какому японцу подарок. Пойдёт иной крестьянин хворост собирать или ягоду, а найдёт инструмент, что надо!
– Батька! – окликнул меня Сашка, когда я в седле зашатался. Накрывал отходняк. Плечи ныли нестерпимо – видно, сорвал мышцы, пока ту проклятую «консерву» курочил.
– Жив я, – отозвался я, поморщившись. Руками шевельнуть – словно каленым железом по жилам. Кажись, если не порвал, то растянул изрядно. Вот те и «хват» – в первой же вылазке по собственной дури такую небоевую травму схлопотал.
Тем временем мы мчались по ночной дороге, давая крюка, чтобы в случае чего оторваться от погони да следы запутать. К нашим позициям подходили с тыла. Проскакали мимо секретов – пехотинцы на дорогу было выскочили, да завидев наши погоны, решили не лезть. А там уже и палатки видны. Остановив коня у стойла, я сполз наземь, едва не кувыркнувшись через голову.
– Алексеев, девицу хватай и за мной, – начал было распоряжаться я, но нас перехватил посыльный.
– Эй, казаки, вы из разведки? – парнишка прибежал, запыхавшись, слова глотает. – Пленника, значится, привезли? Вас срочно в штаб вызывают! Его высокоблагородие полковник Воронов лично требует!
– Вызывают – значит, будем, – кивнул я. – Ты мне лучше скажи, подъесаул Хворин, командир третьей сотни нашего полка, там сейчас?
– Не ведаю, господин вахмистр, – ответил посыльный, вытирая пот со лба. – Третья сотня в полном составе на позиции убыла часа два как.
Понятно, что ничего не понятно. С чего бы сотне уходить, не дожидаясь нас? Неужто решили посёлок нахрапом брать? Хворин бы так не поступил – он бы в любом случае меня дождался. Да и на обратном пути я их не встречал. Внезапный приказ Воронова? Вполне возможно. Впрочем, чего гадать – в штабе всё и прояснится.
В штабе было пустынно. Пятеро офицеров склонились над бумагами, что-то старательно выписывая. Полковник Воронов стоял у карты, изучая новые отметки. Мы с Сашкой вошли, не привлекая лишнего внимания; полковник лишь бросил на нас беглый взгляд и кивнул на свободное место.
– Вахмистр, значит? А не ты ли на совете тогда сидел? – спокойно осведомился он. – Какая сотня?
– Так точно, ваше высокоблагородие. Третья. Прибыли с разведки населённого пункта, – начал было я, но Воронов приложил палец к губам и выразительно покосился на пишущих офицеров.
Я нервно сглотнул. Тяжело наше дело, если даже в штабе вражьи шпионы или местные предатели могут оказаться. Воронов же, не говоря ни слова, вывел нас из штабной палатки и повёл в соседнюю – видать, в личную. Внутри – две койки, шкаф, стол. Вторая кровать была пуста, но сразу чувствовалось женское присутствие. Неловко как-то: приволочь сюда пленную француженку, которая всю дорогу на горбу у Сашки проболталась.
– Ну, докладывай, вахмистр, – полковник подошёл к шкафу, достал графин с рюмками. – Вижу, досталось тебе. Стоишь, весь трясёшься, руки по швам прижал. Тебе бы в лазарет по-хорошему, да это позже. Говори, что видел.
– В указанном населённом пункте неприятель выстроил крепкую линию обороны, превратив каждый дом в огневую точку со скрытными бойницами, – доложил я, стараясь говорить четко, несмотря на боль. – В проулках – окопы, во дворах – баррикады. Посёлок опоясан тремя рядами колючей проволоки, перемешанной с кольями и волчьими ямами против нашей конницы. Ждут нас там, основательно подготовились. Гражданских в селении не осталось.
Я перевел дух и продолжил: – Обороной руководила пара французов. Мужчину я в ходе короткого боя уложил, при нём револьвер трофейный добыл. А вот инженерку их, что всеми работами заправляла, взял живьём. Охраняли её четверо японских солдат. Видать, девка эта для них особо ценная, да только я в их языках не силён, потому об истинной её должности судить не могу.
Воронов слушал внимательно, не перебивая, а я, пересиливая ломоту в плечах, добавил главное: – На отходе за нами погнался их шагоход. «Бочка» железная. Вывел я эту машину из строя: взобрался на неё, перебил рычаги управления пушкой и пулеметными установками, фары сбил винтовочным огнем. Японцам теперь не меньше суток на ремонт потребуется, если, конечно, запчасти под рукой имеются.
– Вот как? И прямо-таки, лично тобой выведена? – усмехнулся полковник, с прищуром вглядываясь в моё лицо.
– Так точно, ваше высокоблагородие! – тут же ввернул Сашка, чем вызвал у офицера искреннее удивление. – Господин вахмистр в одиночку кинулся супротив машины, пока мы отходили!
Полковник одобрительно покачал головой: – Мда… Мои корнеты порой в атаку-то идти робеют, а тут – один, да против машины… Ладно, оставляйте француженку здесь. Говоришь, языка не разумеешь? Это дело поправимое, я французским владею свободно. А теперь ступай, вахмистр, в лазарет. Пусть лекарь руки твои посмотрит, нечего геройствовать на износ.
– Ваше высокоблагородие, – негромко позвал я, пренебрегая этикетом. – А сотня Хворина куда направлена? Сказывают, пару часов как снялись и убыли.
– На отражение нападения на один из наших постов, – спокойно ответил полковник. – За братцев волнуешься? Тебе сейчас о своём здравии лучше радеть. Мне такие храбрые вахмистры нынче нужны как вода в пожар! Так что иди, лечись, приказ ясен?
Кто я такой, чтобы целому полковнику перечить? Тем более что организм уже вовсю молил о передышке. Поддерживаемый Сашкой, я побрел в сторону палатки с красным крестом. В конце концов, если сотня отправилась на отражение налета, ничего страшного не случится. Перещелкают они этих японцев, как щенят. Мы-то за вылазку скольких уложили: я – минимум шестерых, Егорка с Сашкой – ещё десяток сверху. А тот француз мне за четверых пойдёт, так что в расчёте. Может, и впрямь у япошек зрение не то, раз в нас попасть не могли? Надо будет у Петрухи потом выпытать, он здесь не первый год, поди знает повадки этой публики.
Глава 5
Лазарет – место дивное. Сюда иной раз приползёшь, точно в мясорубке побывавший, а глядишь – через неделю уже на коня взлетаешь. Бывает и наоборот: войдёшь с лёгким насморком, а вынесут вперёд ногами от какой-нибудь лихорадки. Контингент здесь пёстрый, со всех концов империи: некоторые умудряются даже «французской болезнью» обзавестись, не отходя от койки. Меня от соблазнов таких оберегал лишь вид мой потрепанный да возраст почтенный. Не интересен двадцатилетним девицам-сестричкам тридцатипятилетний «старикан». Дамы моего возраста тоже в лазарете обретаются, но всё больше в чинах да на руководящих должностях – им не до романтических бредней, государственные дела вершат.
– О, Гриня, и ты здесь? – усмехнулся лиховатый казачок в белом халате, наброшенном поверх гимнастёрки. Парнишке едва стукнуло двадцать пять, а он уже вторую кампанию тянет. Человек ученый, в Санкт-Петербурге медицину изучал, вот и пристроили его при штабе – по старой памяти в медсанбат.
– И тебе не хворать, Нуляра, – усмехнулся я, подходя к столу, за которым он восседал. – Тебя, как самого языкатого, на приёмку посадили, чтоб всяких праздношатающихся «головотяпов» отваживать?
– Исполняю по мере сил, – хихикнул сотник Нульцев, поправляя халат. – Теперь я, брат, без малого начальник приёмного отделения и дежурный лекарь при штабе.
– Растёшь, чёрт возьми, не по дням, а по часам, – я одобрительно кивнул и, отодвинув ногой табурет, тяжело уселся на него, чувствуя, как ноют мышцы.
– Ну, сказывай, с чем пожаловал? Голова трещит али в другом месте припекло? – врач окинул меня цепким, знающим взглядом, приготовившись к осмотру.
Головожопы, – они же болезные – в лазарете завсегда первые. Кто с похмелья за порошком от головы тянется, а кто – молодняк – с долгих выездов за мазью от натёртостей. В кровь ведь пах стирают, если с непривычки в седле часами болтаться. Ко всему сноровка нужна, а казак с протёртым «хозяйством» – не воин, а мученик, только и может, что скрючившись ползать. Старики-то своё добро всегда при себе имеют, а молодые в лазарет бегут. Бывает, в походе и портянки сменить негде, и постираться не выйдет, вот мази да жирные притирки и выручают.
– Руки, видать, сорвал, – признался я, пожав плечами. – Пушку вражью ворочал, мышцы, кажись, потянул – огнём печёт.
– Эка ты, батька, удружил, – участливо покачал головой Нульцев. – Ну, это мы мигом поправим. Специально для тебя, Гриня, лучшие припарки от доктора Пилы!
– Что за доктор такой? – удивился я. – Впервые фамилию слышу.
– А ты прислушайся, – хихикнул сотник, приложив палец к губам.
Я навострил уши. Среди привычного лагерного гула, что пробивался сквозь брезент, из глубины палатки доносились злые, отрывистые голоса.
– Пилять, я тэбэ сейчас руку-то обратно сломаю, слышишь, да⁈ – разносился из-за полога злой, гортанный голос. Акцент у доктора был мудрёный, не то кавказский, не то иноземный, а ругался он с каким-то особым, хирургическим смаком. Видать, отчитывал какого-то бедолагу-казачка, решившего, что лазарет – место для амурных дел с сестрами милосердия.
– Это он, что ль, Пиля? – прыснул я, кивнув на полотняную перегородку. – Его, что, за это «Пилой» кличут, что он через слово «пилятькает»?
– Тише ты, – ухмыльнулся Нульцев, беря со стола бланк с контурами человеческого тела и принимаясь выводить на нём каллиграфические вензеля. – У него своя правда: человек бывший флотский, лекарь корабельный, на берег списанный. Матом-то ему религия, видать, не позволяет, вот он и изгаляется, как может. Ну-с, вахмистр Гриневич, давай-ка обмундирование долой, будем смотреть, что ты там себе в бою наворотил.
– А что, – выдохнул я с деланной печалью, – никакая молоденькая сестричка руки мои не осмотрит? Эх, беда… А рубаху скинуть – не обессудь, сил нет. Плечи раздуло так, что дышать больно, не то что пуговицы расстегивать.
– Ну, батька, тогда не серчай… – сотник поднялся со своего места и, перехватив край моей гимнастерки, потянул её вверх.
Видит Бог, лучше бы он этого не делал. Я едва удержал в зубах стон, когда ткань с натужным шорохом поползла по израненной коже. Казалось, мышцы под кожей вздулись, точно налитые свинцом, а под подмышками расцвели безобразные, багрово-сизые кровоподтёки. Нульцев, до того беззаботный, помрачнел в одно мгновение. Он нахмурился, вглядываясь в мой «узор» на плечах, и, окрикнув пробегавшую мимо девчушку-санитарку, сухо приказал:
– Срочно неси инструментарий и припарки! Да не мешкай, видишь – человека в куски разрывает!
В итоге резал он меня прямо там, на столе. Сунул в зубы какую-то щепку, чтобы язык не прикусил да зубы не раскрошил, – я её и стиснул со всей дури. Орал я так, что, поди, в штабе слышно было. Доктор даже не думал утешать какими-то байками про «укус пчёлки» – просто придавил мою руку к столу да полоснул. Кровушка из раны так и хлынула, густо, по руке потекла. А он всё шурует инструментами внутри пореза, вычищает что-то, мазями да травами обкладывает. Никакого обезболивающего не вколол. Лишь когда рану нитками стянул да повязкой запеленал, плеснул мне стопку. Я к тому времени уже взмок, будто снова от той проклятой «бочки» по лесам драпал.
– Пей, Гриня, не робей, – хлопотал врач, помогая мне удержать деревяшку у губ и заливая в рот какую-то ядрёную настойку. Не самогон, и на водку по вкусу не похоже – неужто коньяк? Впрочем, с Нульцева станется. Он иной раз такие виски притаскивал – ума не приложу, где брал. Верно, в карты у господ офицеров выигрывал или в качестве гостинца получал.
– Живодёр… – прохрипел я, морщась то ли от боли, то ли от спирта, что обжёг пустой желудок, в котором маковой росинки с самого утра не было.
– А что поделать? – вздохнул он участливо. – Сам виноват, дурной. Здоровенный, как лось, а боли, небось, и не чувствовал, пока адреналин играл? Вот мышцы и пошли на разрыв, сосуды полопались. Ты, Гриня, в следующий раз так себя не жалей – может и не повезти вовсе. Всё, молчи, пьянь, не дыши на меня перегаром!
Он снова сунул мне в зубы деревяшку и принялся за вторую руку. Уж не ведаю, сколько времени он меня кромсал, да только кровушки натекло порядочно – пришлось до своей палатки ковылять, портки менять, а то закапало их по самое не балуй. Так и пошёл, лишь рубаху на плечи накинул. Руки хоть как-то слушались: побаливали, конечно, да что поделать? По уму-то, после такой «операции» мне сутки покоя положены, да где ж их взять?
Только я в палатку заскочил, штаны сменить, как снова посыльный летит. Опять в штаб требуют! Тихо чертыхаясь на судьбу злодейку да на японских «шатунов», я натянул чистую рубаху, а поверх накинул бекешу – прямо на плечи, чтобы не околеть, ибо от потери крови меня всего колотило, точно в лихорадке.
– Вызывали, ваше высокоблагородие? – спросил я, заглядывая внутрь.
Штабных офицеров прибавилось, все вокруг карты толпятся, о чём-то спорят. Полковник, завидев меня, усмехнулся:
– А вот и ты.
Он обернулся к коллегам и представил меня с видимым удовольствием:
– Господа, это вахмистр Гриневич. Тот самый разведчик, что приволок из японского селения ту самую француженку.
Офицеры согласно закивали, поглядывая на меня с любопытством, но от их одобрения мне ни тепло ни холодно. Дали бы отлежаться, гады! Судя по всему, опять в какую-нибудь задницу пошлют, чтобы на сей раз я им англичанку притащил, а то и американку. Глядишь, скоро каждому штабному по бабе в личное пользование подавай будет.
– Без лишних размусоливаний, – Воронов нахмурился и ткнул пальцем в карту. – Вот здесь, по словам той француженки, японцы артиллерийскую батарею окапывают. Руководит строительством другой инженер, тоже не из местных. Батарея эта стоит прямо на пути движения соседней колонны. Весточку мы им отправили, да только пока дойдёт, пока расшевелятся – их уже на марше в щепу разнесут. Так что слушай мой приказ, вахмистр. Бери своих людей, с которыми в посёлок хаживал, и скачите во весь опор к этой позиции. Составьте план-схему пункта, инженера захватите или пустите в расход, а саму батарею – выводите из строя. Взрывчатку получите на пороховом складе, распоряжение уже дано. Выдвигаетесь через час. Исполнять!
От такой задачи у меня чуть глаз не задёргался. Вот те на – повысил планку! Четырьмя казаками да целую батарею развалить… То ли лицо моё выдало все мысли, то ли полковник сам решил пояснить:
– Ну чего замер, казак? Разведчиков таких дерзких у меня в полку по пальцам пересчитать, а ты – боец хоть куда. Вам дотуда скакать часа четыре, а колонна будет на месте через шесть. Всё равно напорется. Так лучше они просто под ружейный огонь попадут, чем под артиллерию. Раз уж мы знаем про засаду, надо попытаться людей сберечь, – он нахмурился, неверно истолковав моё молчание. – Справишься – лично буду ходатайствовать о награде, о звании…
– Не нужно мне ни званий, ни медалей, всё равно в штабных бумагах затеряются, – буркнул я. – Лучше уж денежным довольствием да отпуском… Эх, будет исполнено, ваше высокоблагородие.
Я тяжко вздохнул, сдвинул кубанку на затылок и зашагал к своим. Паршивая складывалась обстановка: «иди туда, не знаю куда, уничтожь то, не знаю что». А впрочем, чего сетовать? Мы – разведка, у нас служба такая.
Нашёл я своих ребят у костра – животы набивали, не теряли времени. Не будь дураком, сходил я до кухни, взял миску рисовой каши с гуляшом из тушёнки и уселся к ним. Пока ели, я обрисовал план: дело нехитрое, суть одна – скрытно подойти, коней оставить в затишке и идти в разведку. Ванька, что в прошлый раз коней стерёг, тут же вызвался на ту же должность. Жалость взяла: парнишке всего семнадцать, первая кампания, а всё туда же. Взял я его по рекомендации Сашки – малый крепкий, работящий, в седле сидит крепко, да и наглости в меру, не трусит. Пусть пока при лошадях, но каждый ведь с чего-то начинает.
– Ну, я тогда за гранатами? – довольно ухмыльнулся Егорка. – Шашками пушки хорошо крошить, да без гранат нам оттуда живыми не уйти. Предлагаю так: по четыре штуки на брата, а тебе, батя, пять.
– Это с чего же мне пять, а вам по четыре? – удивился я.
– А потому, что ты, батя, помудрее нас будешь – поди, этой лишней гранатой инженеришку и приголубишь, – подхватил Сашка, потешаясь. – Так что бери, пока дают. А ежели тяжко нести – не вопрос, я на себя возьму. Сейчас вещмешок у кого-нибудь подрежу, туда гранаты и свалим. А если нужда прижмёт – всей охапкой и громыхнём!
– Егор, дело говоришь, – кивнул я, принимая решение. – Бери гранаты, да и шнура побольше прихвати: свяжем всё в один узел, чтоб разом рвануло, наверняка.
Лихо мы замахнулись: батарею всю разом в щепу пустить! Однако ж и я в подрывном деле не профаном слыл, так что стоило попытать счастья. Одно смущало: охраны там наверняка поболе, чем четыре японца, тут одним револьвером не отмахаешься. Трофейный «Шамело-Дельвинь», что я у инженера отбил, пришёлся как нельзя кстати. Подивился я, когда у наших казаков патроны к нему отыскались – иррегулярная вольница наша с чем только не воевала! Один станичный товарищ, обладатель такого же «француза», отсыпал мне дюжину патронов – два полных барабана, считай. В горячке боя не до перезарядки будет, так что один барабан я зарядил, а остальное – рассыпухой в газырь. Приспособил для дела брезентовую газырницу через плечо: туда же подсыпал патронов к «Нагану» и обойм к своей винтовке. Оружие у меня доброе, «казачья» короткая – самое то для конного строя. Уповал я на то, что всё тихо пройдёт, а пушки рвать будем, когда уже из-под носа у супостата уползём.
Когда же вернулся Егорка, я чуть седины не прибавил. Он-то стоит, довольный, а я на его ношу смотрю – и душа в пятки уходит.
– Ты чего, парень, удумал⁈ – я вертел в руках брикет взрывчатки.
Масса невеликая, но на вид брикет потрёпанный, залежалый – небось, потому пороховники и выдали их с таким избытком, почти по три кило на брата. Этим добром не то что пушку – мост через реку поднять можно! Да только мелинит – штука норовистая, с ним шутки плохи, громыхает будь здоров. А гранаты, как на грех, всё старые – фитильные, пироксилиновые, в простых гильзах. Хотя, постой…
Я присмотрелся к паре штук, что лежали отдельно. Вид у них был непривычный, диковинный, каких раньше встречать не доводилось. О чём я немедля и спросил у Егора.
– Лишёнки, – неопределённо буркнул он. – Говорят, штабс-капитан какой-то совсем недавно спроворил. Здесь же, на фронте. Видать, и его старые фитильные в печёнках сидят. А эти – новинка, в бою ещё не пытали. На склады лишь на днях подвезли, вот и выдали нам на пробу – мол, потом отчёт подадите. Ты глянь, батька, какие ладные: рукоятка форменная, в руке лежит как влитая, на картофельную толкушку похожи, одно слово – сподручные.
– Вот и затолкаем такую «толкушку» инженеру в самую… – начал было Сашка, да я его оборвал на полуслове:
– Отставить балаган! Собирайтесь и по коням. Чем раньше на месте объявимся, тем больше времени на зарисовки останется. Не улыбается мне одной рукой гранату супостату в портки совать, другой пушки рвать, а третьей ещё и план-схему вычерчивать. А чертить надо справно, по всей форме: не разберёт пехота, где наши окопы, а где вражье пулемётное гнездо – полковники нам потом такие «стрелочки» нарисуют, что век переписывать будем.
– Это уж они могут, – хмыкнул Алексеев. – Но, благо, мы, казаки, люди простые, безграмотные – это тебе, батька, со всякими чинами расшаркиваться да карты малевать. Наше дело – зайти да выйти, «приключение» на полчаса и три кило мелинита в придачу.
На том наше военное совещание и завершилось. Погрузились мы по полной, да что для казака наша нагрузка? Скачем-то налегке, не походной колонной, а разведывательно-диверсионным отрядом. Пока основные силы перебазируются, выходят на рубежи развёртывания, нам самый простор. До полномасштабного наступления ещё дни, а из приграничных лагерей колонны выходят разрозненно, чтоб потом, в назначенный срок, сжаться в единый стальной кулак.
Наша задача – чтоб эти колонны на марше не потрепали, вот и отрабатываем свой хлеб. Хотя, если честно, сердце не на месте – лучше б я сейчас со своей сотней был. Тревожно за братушек: угнали их по заданию раньше срока. Да и с тем посёлком одни загадки. Глянул я на карту в штабе: ушла туда пехота, причём силы солидные, никак не меньше трёх сотен. Поди, штурмом брать будут. Да и что тут мудрить? Обработают укрепления артиллерией с подлеска прямой наводкой, стрелков подавят ружейным залпом, а уж как до городского боя дойдёт – тут японцам и крышка. Наши-то ребятки плечистые, в штыковом деле – мастера, а у япошек я винтовочных штыков и не видел, всё какие-то кортики странные. Ну куда с таким «ножиком» супротив нашей шашки али трёхлинейки? Тут исход предрешён: в ближнем бою им несдобровать.
– Ну что, двинули, – я вскочил в седло, на ходу подтягивая ремень и перевязывая брезентовую стропу, чтоб сумка в бока не колотила на скаку.
Оглядел своих – и на душе потеплело. Ребята-то после первой вылазки словно в плечах подались, возмужали. Егорка в седле сидит, как влитой, винтовку ладит. Сашка и вовсе «Лишёнки» свои в ленту пулемётную приспособил – и где ж её, негодник, раздобыл? Распорол ячейки, чтобы гранаты входили, да туда же восемь обойм винтовочных натолкал. Прямо склад боеприпасов на колёсах, а не разведчик! Это от неопытности – поначалу сам таким же был, тащил всё, что под руку попадёт, а уж потом, с годами, понял: сила разведчика не в грузе, а в голове, чтоб из малого – многого добиться. Перекрестил ребят, осенил крестом и себя.
