Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Случай представился как нельзя кстати – ровно за день до показательного выступления. Вели меня на тренировочную площадку, и мимо кухни проходя, я ткнул пальцем в сторону продуктовых запасов, потребовав луку али редьки квашеной. Сперва солдаты упирались, как бараны, но я надавил: мол, без того мощи богатырской не выйдет, лук наш – залог здоровья и силы русской, мы его, дескать, с хлебом едим по три пуда в неделю. Почти и не соврал, а они – поверили.
Вернулся я в свою келью с целым мешочком крепких головок. Вечером, опосля репетиции с Кадзаном, где мы знатно помяли друг другу бока, упражняясь в «красивых» падениях, заперся я и принялся за тайное дело. Сперва накатал письмо обычное, для отвода глаз – якобы даме сердца, дворянке Щербаковой. Жалостливое, по-солдатски незатейливое: и о службе доблестной, и о хворях, и о жалованье недополученном. Положил на видное место, да и солдатам промеж делом обмолвился, дескать, горю желанием весточку милой передать. Те, дурни, покивали понимающе – мол, посодействуем. Пусть думают, что это и есть моя главная забота.
А как за полночь весь лагерь погрузился в сон, я встал с койки да извлек припрятанный лук. Выдавил сок в тарелку – густ, зараза, пишет плохо. Пришлось разбавлять по капле водой, выверенно, чтоб не переборщить. Взял тонкую щепку, заточенную поострее, и приступил к главному – к письму истинному.
Щербак как-то в разговоре обмолвился про свою родню – то ли сестру, то ли кузину в наших краях, вот на то и был мой расчет. А чтоб адресат догадался, как письмо сие прочесть, я в поддельном послании к «возлюбленной» вставил приметную фразу: «Надеюсь, вы прочтете мое письмо, нежась под теплым светом подаренной мной керосиновой лампы». Поймет – нагреет бумагу над огнем, и проступят бурые строки, что сейчас для неумного глаза выглядят как чистый лист. Теперь оставалось лишь уповать на удачу, да чтоб эта «гвардия» японская не вздумала прежде времени самолично письмо вскрыть и прочитать, но тут уж – риск дело благородное.
Хитрость с лампой – верная, да только риск велик: кто знает, не вздумают ли японские церберы прожарить бумагу на манер бараньей туши? Бумага, коей меня снабдила девка, была дрянь – темная, рыхлая, сплошь из очесов, но для моей затеи лучше и не сыскать: на таком «пергаменте» бурые пятна от лукового сока почти не выделяются. Писал я осторожно, едва касаясь поверхности щепкой, стараясь не оставить бороздок, выдающих тайное письмо. Текст ложился меж строк видимого послания, местами расплываясь – надеялся лишь на то, что Щербак, как человек бывалый, сумеет разобрать мои каракули. В основном письме – мольбы о помощи и жалобы на житье, в скрытом – крик души о шагоходах, трубах и просьба найти канал связи.
Закончив, я вычистил «контору»: щепку в печь, луковую требуху доел, дабы следов не оставить – даже крошки смахнул. Письмо вложил в простенький конверт из того же сора. Что греха таить: Итиро наверняка прочтет его первым. Значит, цензура неминуема. В тексте – лишь туманные намеки, общие фразы, ни одного точного указания, что могло бы выдать меня с головой. Весь расчет – на то, что японский цензор не додумается прогреть бумагу или учуять еле уловимый запах лукового духа. Иначе – конец. Пристрелят, как паршивого пса, и даже могилы не оставят.
Теперь – главная забота: как переправить эту депешу? Солдаты – люди подневольные, за пределы лагеря не сунутся. Служанка-учительница – предаст в тот же миг, едва я отвернусь. Остается лишь одна дорога – вербовать иностранцев. Французы… они здесь свои люди, снуют по лагерю, логистикой заведуют, к ним у Итиро доверия больше, чем ко мне. Да вот беда: ни «бельме» по-ихнему не знаю. Впрочем, язык жестов – он повсюду одинаков.
Надобно мне присмотреть среди них человека с глазами умными, не одурманенными войной. Может, найдется такой, кто за приличный гонорар – или за правду-матку – согласится отправить пакет в дипломатическую почту. Главное – выцепить его в толпе, во время завтрашнего «представления». Будет трудно, будет опасно, да только отступать некуда. Позади – карцер и петля, впереди – призрачный шанс сослужить службу Отечеству. Завтрашний день покажет, чего я стою на самом деле. Либо пан, либо пропал.
Глава 23
– Ты над кем смеешься, окаянный? – прорычал я, разглядывая «сценический наряд».
Костюм, что приволок Итиро, был сущим посмешищем: ярко-красные шаровары, да косоворотка, на груди разорванная так, словно меня медведь драл. Где он откопал сей деревенский гардероб – неведомо, но вид у него был самый что ни на есть нелепый. К штанам прилагались грязные обмотки да пояс с пряжкой размером с блюдце. Но венец сего «убранства» – папаха, сшитая явно на великана, да маска-капюшон из грубой ткани. Прорезь лишь под правый глаз, остальное лицо скрыто. Выглядел я как бродячий шут, но делать нечего – маска хоть шрамы мои прикроет, и то хлеб. Хорошо хоть мои перчатки – вещь серьезная, кожа толстая, мягкая – позволили мне хоть как-то сохранить офицерское достоинство.
Всучили мне еще и деревянную шашку, вытесанную из дрянной швабры. Взмахнул – она и затрещала, того гляди развалится. Клоунада, да и только! Но деваться некуда: все мои дни проходили в этой проклятой мастерской. Таскал стволы, ящики с порохом, да и сам не раз выходил на стрельбище, демонстрируя этим узкоглазым, как работает моя «труба». Солдатиков обучал, да толку чуть – тяжелы они в обращении, а расчет из трех человек и вовсе делает орудие бесполезным. Итиро сам это видел: «Не то, – ворчит, – проще пушку взять, чем с этой дурой ползать».
А я – в сторону. И так уже подтолкнул их прогресс, что Итиро за восьмой вариант взялся. Трубы их выходили длинные, метра по два, тяжелые – ни в сказке сказать, ни пером описать. Материал у них был паршивый, легкой трубу не сделаешь, а тяжелую – не потаскаешь. Отдачи почти нет, двое японцев ее удержать могут, да только толку ноль: в техническое задание не вписываются, дальность ни к черту.
Пусть мучаются. Чем дольше они будут копаться в своих чертежах, тем меньше у них шансов создать что-то путное до того, как наши разобьют их в пух и прах. А пока – пора на арену. Посмотрим, как японская публика примет моего «Хангана-хорунжего». Лишь бы только среди зрителей нашелся тот француз, что станет моим спасительным билетом из этой дыры.
Ишь ты, как оно обернулось: я-то полагал, что мы тут кустарничеством занимаемся, а оно вон какая игра. Итиро – не просто частник, а игрок в большой лиге, и, стало быть, его «труба» – фаворит в гонке между Токийским и Осакским арсеналами. Неудивительно, что он так трясется над «Ханганом»: с моей подсказкой он вырвался вперед, обойдя конкурентов, а теперь еще и на шоу решил подзаработать, чтобы дыры в бюджете латать.
Афиши, значит, расклеены, публика ждет, восемь бойцов на арену – масштаб! Только вот все это – театр теней. Сценарий расписан, как в балагане: сначала Кадзан, потом – сумоист-переросток, эдакий «пудовый» гигант, с которым мы будем валяться в пыли, изображая титаническую схватку. Все ради того, чтобы Итиро мог поднять куш на ставках, а потом, когда я стану «звездой», красиво слить меня в решающем бою. Что ж, играть в их спектакле я согласен – на чужой манер не без того, как на свой лад.
Главная же печаль – лагерь наш ликвидировали. По документам он есть, а по факту – сплошной полигон да мастерская. Ни одного русского лица, кроме меня, и не сыскать. Значит, надежда только на тех иностранцев, кои сюда с товарами заезжают. Выходит, мой француз – единственный шанс.
Надо держать ухо востро. Шоу закрытое, приглашенные – сплошь свои, японские воротилы да офицеры. Ни одного нашего, ни одного союзника. Значит, мне придется действовать на виду у всех, под личиной «Хангана». Буду надеяться, что господин француз окажется человеком смышленым и поймет мой немой призыв. А коли нет… что ж, значит, придется мне в этом спектакле играть до конца, ожидая, когда судьба подаст мне новый шанс. Скрытность – вот мой главный козырь. Пока они считают меня «дрессированным медведем» в маске, я буду высматривать путь к свободе. Главное, чтоб в той французской делегации нашелся тот, кто сумеет разглядеть за театральным гримом офицера Империи.
Всё оно верно. Палыч да Алексеевич – люди мелкого пошиба, с таких станется и донести, и в штаны наложить от одного упоминания про шпионаж. Трусость – она ведь, брат, заразнее холеры.
А вот на почтальона я глаза давно положил. Ишь ты, «простачок»! Кобура у него висит так, что рука сама на рукоять ложится, страховочный ремешок змейкой уложен – такие повадки ни в какой сельской почтовой конторе не привьют. Это выучка, школа, да не простая. Скорее всего, разведчик, да чей именно – большой вопрос. Может, британцы хвост распушили, а может, и американцы здесь свои интересы блюдут. Вон как вынюхивают, на японцев поглядывают.
Тут, конечно, соблазн велик – попытаться через него сношение наладить. Да вот только боязно: засвечусь перед ним, а он либо сам за японцев работает, либо, того хуже, сдаст меня Итиро, чтобы укрепить доверие к своей «почтовой» личине. Риск не оправдан. Пусть он сам по себе рыщет, а я – сам.
План у меня такой вызрел: раз уж лагерь – фикция, а вокруг полигон, надо искать слабое звено в цепочке поставок. Почтальон – фигура приметная, за ним глаз да глаз, а вот возницы, что телеги с провиантом да порохом таскают, – народ проще. И пускай в телегах под мешками с рисом лежат ящики со взрывчаткой, возницы на всё это смотрят замыленным глазом. Это для них рутина, серая обыденность. Им что мешок зерна, что бочонок с порохом – всё едино.
Вот через таких, «невидимых» работяг, и надо действовать. Завербовать возницу – дело плевое: кому копейка, кому простое человеческое участие, а кого и запугать можно. И тогда передавать весточки через почтальона – это уже будет вторая ступень моей «почты». Глядишь, и дойдет пакет до адресата, не вызвав подозрений у тех, кто за ним приглядывает.
Пока же моя задача – завтрашнее шоу. Буду работать «Ханганом», буду смешить японских офицеров, а сам в оба глаза смотреть: кто из гостей смотрит на меня с интересом, кто не в меру любопытен, а кто – как тот почтальон – слишком уж ловко управляется с мелочами, не свойственными штатскому. В этой игре, где цена – жизнь, главное не торопиться. Итиро думает, что сделал из меня цирковую обезьяну, но я-то знаю: на арене цирка часто происходят самые что ни на есть настоящие, кровавые дела. Завтра будет видно, на чьей стороне госпожа Удача.
Вон оно как: под носом у японцев целый муравейник, и каждый тащит свою соломинку. И фельдъегерь этот «почтовый», и солдатик при стволах, и грузчики у столовой, и, что самое паскудное, свой же собрат-инженер, что «канавки» на листах давит – все они, видать, шпионы, да каждый на свой лад. Тот, что с бумагами возится, опаснее прочих: ежели застукают его – он первым делом «Хангана» в соучастники запишет, чтобы свою шкуру спасти. А Итиро-то и рад будет – дурака-казака обвинить куда сподручнее, чем своего «ценного» специалиста.
Ну да ладно, пусть играются. Моя задача – быть при них «необразованным, но смышленым» медведем, чья интуиция зачастую вернее их сухих формул. Они чертят да считают, а я вижу суть: где металл поплывет, где порох взорвется. Итиро вот на полном серьезе учит меня прыгать со столба под тридцать градусов, как будто на цирковом манеже, а не на глазах у врага. Я киваю, поддакиваю, а сам прикидываю: в бою все будет по-моему. Прыгну, упаду – да так, чтобы враг переломался, а не я.
С сумоистом Тампу – отдельный разговор. Парнишка хоть и тяжел, да на кулаках он мне не чета. У него сила от жира и лени, у меня – от каторжного труда да опыта военного. Обидно, конечно, что хват левой рукой сдал – пальцев-то нет, одни обрубки в перчатке с деревяшками. Итиро обещает протез сделать, мол, «починит» меня. Жди от него, «починит» он – небось, какую железку прикрутит, чтоб я еще ловчее его снаряды таскал. А мне бы пальцы… да хоть бы и деревянные, лишь бы хват держать.
А что до остальных шпионов – надобно мне с ними поосторожнее. Ежели «инженер-чертежник» попалится, мне надо быть первым, кто заявит, что ничего не видел и не слышал, мол, «моя твоя не понимай, моя только сила имеет». Пусть считают меня дурачком, лишь бы до своего дела довели. Завтрашнее шоу – испытание не только для моих мышц, но и для моей выдержки. Выйду на арену, в маске, в шароварах этих дурацких – и буду ждать, не сверкнет ли в толпе прищуренный глаз того самого француза или кто там еще решил полюбоваться на «русского медведя». Главное – в нужный момент ударить, а уж по столбам сигать – дело десятое.
Организаторы, надо признать, выложились. Помост на мешках, присыпанный песком, с этими восьми столбами и веревками – чем не ринг? Пускай это больше на восьмиугольник смахивает, но для местного люда – зрелище невиданное. Богатеи на трибунах, народ внизу за веревочным ограждением – всё дышит суетой и ожиданием чуда. Строили, видать, наспех, с самого утра, а пыль до сих пор в воздухе висит.
В палатке-раздевалке – скудное угощение: лепешки да сыр ломтиками, такими мелкими, что с голодухи только зубы потешить. Итиро, конечно, экономит на всём, кроме рекламы. Глянул я на остальных бойцов: каждый – как попугай в зоопарке. Тампу, сумоист наш, вырядился в синее, маску натянул с витиеватой вышивкой – «Снаряд», значит? Ну-ну. В нашей «тыловой» гвардии такие «снаряды» с ящиками пороха на спине бегали – только пятки сверкали, а этот увалень и шага-то толком сделать не может.
Наконец, ударили барабаны. Завыли трубы, гармоники подхватили – эдакий марш с народным надрывом, будто гремучая смесь военного парада и свадебной гулянки. Играют, к слову, недурно, хоть и лишний балаган. Кавказский бубен тут бы куда лучше лег, да где его возьмешь?
Я поправил маску. Ощущение – странное: обзор сузился, левый глаз вообще в темноте, только правый видит весь этот ярмарочный бедлам. Перчатки мои кожаные – единственное, что связывало меня с прежней жизнью, с настоящим делом. Ну что ж, «Ханган Хорунжий» готов. Пора выходить на подмостки.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри закипает привычная холодная ярость. Пусть они думают, что я – забавный зверь в красных штанах. Лишь бы только в этом шуме и гаме, за маской и театральным гримом, меня не заподозрили в том, что я сейчас пристально сканирую толпу. Где же ты, господин француз? Или кто другой, способный принять мое «письмо» и не выдать меня с потрохами?
Надо будет держаться поближе к краю помоста, когда начну «сражаться». Буду вертеть головой, высматривать. Итиро, конечно, будет доволен – скажет, мол, «артист вжился в роль», а на деле я просто ищу свой путь домой. Барабаны гремели всё громче, и я шагнул из палатки прямиком в ослепительный, пыльный свет прожекторов. Игра началась.
Толпа взревела, как раненый зверь. «Злостный захватчик» против «простого крестьянина» – примитивно, но на вкусы здешней публики ложится идеально. Кадзан в своей нелепой шляпе и с деревянными граблями на плече выглядел так, будто только что с рисового поля сбежал, если бы не та самая красная маска с языками пламени, придававшая ему вид какого-то демона из их сказок. Мой же вид, судя по всему, внушал почтение: красный, как кровь, костюм, массивная папаха и эта маска-мешок, скрывающая изувеченное лицо.
Я прохаживался по периметру, притаптывая песок. Непривычно: твердая почва, устланная мешками, пружинит под ногами совсем не так, как обычный грунт. Важно не увязнуть, не оступиться в самый ответственный момент.
Кадзан начал свою партию: орал на меня, грозил кулаками, призывал толпу к расправе над «захватчиком». Я, в свою очередь, вошел в образ, выплевывая в ответ оскорбления, от которых у любого приличного человека уши бы в трубочку свернулись. «Кривозубый коротышка», «рисовый червь» – бред, конечно, но толпа впитывала эту ненависть, как губка. Люди на трибунах подались вперед, кулаки сжимали, глаза горели жаждой крови.
И вот – старт. Я рванул вперед, имитируя дикий яростный выпад. Деревянная шашка свистнула в воздухе – вложи я в этот удар хоть малую толику реальной силы, да окажись у меня в руках настоящая сталь, от Кадзана бы ошметки полетели. Но я затормозил в последний миг, давая ему возможность подставить древко грабель. С глухим стуком дерево ударилось о дерево.
Кадзан охнул – или сделал вид, что охнул – и отпрянул. Толпа зашлась в исступленном визге. Я же, пользуясь моментом, окинул беглым взглядом трибуны. Офицеры, богатеи, нарядные дамы – все здесь. Где-то среди них должен быть тот, кто приехал сюда не ради балагана.
Я начал теснить Кадзана, обмениваясь с ним ударами – медленно, нарочито неуклюже, чтобы не помять «крестьянина» раньше времени. В голове пульсировало: если сегодня не высмотрю «своего», всё это представление – просто потерянное время и лишний риск. Кадзан подмигнул мне – насколько это было возможно под маской – и вновь замахнулся граблями, имитируя отчаянную контратаку. Игра продолжалась.
– Значит, ты выбрал смерть! – проорал Кадзан, и в этом его крике было столько театрального пафоса, что я едва удержался от усмешки.
Он замахнулся граблями, а я, едва заметно кивнув, подставил голову. Удар пришелся вскользь, папаха слетела с меня, как простреленная, и улетела в песок. Красиво. Толпа взвыла, предвкушая развязку. Началась наша «рубка»: стук дерева о дерево, громкие кряхтения, бестолковые, но эффектные взмахи. Я «споткнулся», дал себя сбить с ног, прокрутился в кувырке, картинно выронил шашку за черту – всё по нотам.
Когда я вскочил и с хрустом переломил древко граблей в руках, Кадзан изобразил ужас. Финальный аккорд прошел безупречно: рывок, подъем, имитация удушения, и мощный бросок на песок. Японец раскинул руки, словно сраженный наповал богатырь, а я, чувствуя себя клоуном в окровавленном (надеюсь, краска) тряпье, поднял кулаки к небу и издал утробный рык.
В меня полетела чья-то недоеденная лепешка – промах. Я, тяжело дыша, медленно обвел взглядом трибуны. Офицерские мундиры, расшитые халаты, лощеные господа в европейских костюмах. Французы, немцы… И тут сердце пропустило удар, а затем забилось в горло.
Среди дам, с презрением взиравших на «грязного захватчика», одна не сводила с меня глаз. Она не хмурилась, не перешептывалась – она смотрела так, словно видела не наемного бойца, а призрака.
Это была Да Цзе.
Мороз пробежал по коже, несмотря на духоту арены. Что она здесь делает? Эта женщина была связана с событиями, о которых я предпочел бы забыть, но главное – она была частью тех, кто стоял за исчезновением сто семьдесят первого Кобринского полка. Если она здесь, значит, либо полк перестал существовать, либо… либо меня продали не те и не туда.
Я медленно опустил руки, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под липкой тканью маски. Если Да Цзе узнала меня, мой статус «дрессированного медведя» Итиро мгновенно превращается в смертный приговор. Теперь вопрос был не в том, как передать чертежи, а в том, как выжить в ближайшие десять минут, не выдав того, что я – не просто «Ханган», а тот самый человек, который должен был сгинуть вместе с моим полком.
Глава 24
Наши взгляды скрестились. Узнала ли? Поди разбери, но я, не подавая виду, отвесил едва заметный кивок и поспешил скрыться в палатку. Едва за пологом дух перевел, как налетел санитар – глаза испуганные, бормочет что-то невразумительное. Оказалось, в первом же заходе я Кадзану поясницу приложил куда как крепче, чем по уговору, а господа офицеры из публики, почуяв неладное, в раж вошли – требуют теперь «честного боя», без поддавков. Стало быть, финал нашего представления перестал быть томным – сулят мне поединок всерьез.
Ну, сумоиста я в песок уложил знатно, коли охотники до драки не угомонились, значит, им мало было. Пусть хоть «задохлики», хоть рослые – донесу до каждого: я не груша боксерская, а человек опытный, битый жизнью, и поддаваться не обучен.
– Ты, главное, не прибей его, казачок, – скалился тот самый подпоручик-судья, что намедни сам по канатам прыгал. Русский язык у него – чисто наш, разве что акцент слегка выдает. – Против тебя выйдет главный над техниками, что шагоходы наши обихаживают. Лютый зверь! Его только с передовой отозвали, он там с вашими казаками счеты сводил, крови попил немало. За ним, глядишь, дам с пяток хвостом ходит – пришел пофорсить, ну а может, и вправду сцепиться захочет. Обучен в академиях, не чета прочим!
– Посмотрим, что за «технота» такая, – буркнул я, оправляя маску и готовясь к выходу.
После двух-то побед и у меня своя компания нарисовалась, пускай и пожиже, чем у соперников. А на песке уже дожидается мой «финалист». Ишь ты, не японец вовсе – француз! Здоровый, плечи в сажень, ручищи – как у кузнеца, а усики по-щегольски завиты. Сразу видно: не из тех «аристократов», что только шампанское в гостиных потягивают. Мускул, видать, трудом да потом нажит. Но самовлюблен, как павлин: ходит, красуется, машет руками, в мою сторону хулу всякую несет – задирается, стало быть, хочет на публику поработать. Ну, погоди, мил человек, поглядим, чего стоят твои академические ухватки против моей казачьей закалки.
Почуял я нутром: Итиро, каналья, ухмыляется в усы. Ему что так, что эдак выгода: побьют меня – толпа довольна, побью я – снова ставки взлетят, а там уж он меня, битого-перебитого, подставит под нужного «героя».
– Ну, сучий потрах, – прорычал я сквозь зубы.
К чертям эти театральные реверансы! Забыл про всякий церемониал, сиганул на помост, поднырнул под канат – и сразу в атаку. Честного боя ему подавай? На войне, голубчик, честность – товар неходовой. Главное – врага огорошить, дух из него вышибить, прежде чем он в стойку встанет.
Влетел в него, как таран, обхватил за поясницу, оторвал от земли – аж жилы зазвенели – и на плечо. Француз, надо отдать должное, крепкий, барахтается, рубаху мою рвет, да куда там! Я на бок завалился, вбивая его спиной прямо в песок, что был на помосте насыпан.
– Кха! – только и выдавил из себя этот петух галльский.
Не дал я ему очухаться, прижал локтями, коленом в ребра – раз, другой! Ударил знатно, с оттяжкой, думал – захрустит. Ан нет, извернулся, поджался, да еще и меня за руки уцепился, пытаясь растянуть, как на дыбе. Лежать под ним – последнее дело, распластаться – значит проиграть. Рванулся, отпрянул, вмиг на ноги вскочил, стойку принял.
Француз поднялся, рычит, матюгается по-своему – а ведь рубаха-то его атласная, щегольская, вся в пыли да песке, вид товарный потерян. Отряхиваться он не стал, лишь кулаки к подбородку прижал и попер на меня, как паровоз. Выкинул «двойку» – мощно, коротко, прямо в челюсть метил. Уклонился я, голову увел, да тут же с отшагом пинок ему под колено вкатил. Удар – смачный, по мышце, от которого любой японец бы на песок осел, как подкошенный. А этому – что слону дробина! Стоит, ухмыляется, мышцами играет.
Ну, голубчик, поглядим. Ишь, здоровяк, кость широкая, мышца каленая, к боли привычный – таких на передовой не разберешь, ежели голыми руками не возьмешь. Да только была меж нами разница, о которой он, дурень, и не подозревал. У него – техника академическая, на «красиво» рассчитанная, а у меня – опыт каторжный, когда каждый твой шаг либо к жизни ведет, либо в яму сырую. И биться мы будем не за приз, а за живучесть.
Француз-то сытый, кровь с молоком, а я – скелет обтянутый, из подвала сырого вылезший, да еще под нож хирурга не раз подставлявшийся. И этот лягушатник, видать, просек, где у меня слабое место: всё в мою слепую зону лезет, слева норовит приложиться. Тут не «балаган» – тут зубы повыбивать могут в два счета. Порхаю по помосту, а самого в сторону ведет, то и дело в серию влетаю. Бьет он справно: левой, левой, правой – а под конец как даст с разворота, того гляди, голову с плеч снимет. Я-то под его рукой проскальзываю, пригибаюсь, да по печени, по бокам прикладываюсь – злю его пуще прежнего.
– Бейся! – орет, а сам слюной брызжет, глаза налились яростью. – Чего бегаешь⁈ А⁈ Казак ты или где? Позоришь сословие, чертов трус!
Толпа взревела, а уж когда он рубаху с себя рванул, да шрамы свои ветеранские показал – крики такие поднялись, что барабаны свои я перестал слышать. Вскипело во мне всё, до самых печенок! Обидно стало до чертиков. Сорвал я свою красную косоворотку, маску эту проклятую в сторону швырнул, перчатки отшвырнул – пусть Итиро хоть на плаху меня тащит, плевать! Не один он тут вояка, не один шрамы носит.
Оголил я свою тушку иссеченную, лицо в ожогах выставил – глянь, сукин сын, на кого ты лапу поднял! Француз аж опешил, замешкался на секунду, а я этим и воспользовался. Ухватил его своей трехпалой левой за ключицу, да как приложусь кулаком в переносицу – хотел сразу в нокаут, да крепок оказался, гад. Ухватил меня за плечо и понеслась душа в рай: начали мы с ним друг друга дубасить, как два мужика в кабаке за последнюю стопку.
Удар – ответ. Удар – ответ. Лицо его – сплошное кровавое месиво, бровь в лохмотьях, глаз не видать. А мне что? У меня левый глаз и так в потемках, зато в каждом ударе – весь гнев мой, вся боль за полк, за плен, за жизнь поломанную. Переносицу мне разбил, кровь во рту солоноватым железом стоит, в ушах звон, будто колокола на звоннице сорвались, а я всё бью. Словно и не люди мы уже, а два зверя, сцепившихся в предсмертной схватке. Чья голова окажется крепче? Моя – на каторге кованная, или его – в академиях выученная? Поглядим!
Первым поплыл «лягушатник». Не то чтобы я ему череп вскрыл, нет – просто кровь из рассеченных бровей так залила ему глаза, что он бить стал по площадям, всё по плечам да по шее моей лупил. А я, дурак старый, сам свою левую сторону подставлял, прикрывая рабочую правую. Всю жизнь так – слепой глаз не помеха, когда чуешь врага нутром.
Мы разошлись, как два быка, тяжело дыша, харкая кровью. Оба шатаемся, глазами вращаем, пот глаза ест, а ноги – словно ватные. И опять сошлись. Не сговариваясь, как по команде. Я ему «двойку» в бок – он мне по плечу сверху. Да только у него запал вышел, полез он голову мою в «замок» брать, удушающий применить. Эх, мил человек, знал бы ты, что у нас, у казаков, борьба в крови! На земле мы половчее кулачных бойцов будем.
Я его под поясницу – раз! Подсечку – два! Грянулся он наземь, аж воздух из него с хрипом вылетел. Тут уж я его оседлал, прижал всей тяжестью, да и давай «молотить» – кулак в кулак, да ребром ладони, как кувалдой по наковальне. Раз, другой, третий… Вижу – обмяк супостат, руки плетьми упали. Встал я, шатаясь, в глазах черно, в ушах колокол церковный заливается. Спина ноет – видать, успел он мне пару раз в спину приложиться, пока я его на песке елозил.
Помню, как Итиро на помост выскочил, руками машет, горло дерет – а я только гул слышу. Как в палатку волокли – как в тумане.
Очнулся я уже в повозке, трясет – мочи нет. Закутан в одеяло, в руках кубанка сжата, а на душе – кошки скребут. Провалил дело! Ни связи, ни помощи, ни Да Цзе не разыскал… А потом вдруг – словно ледяной водой по хребту. Сунул руку в подклад шапки, где письмо зашито было, – а там пусто! Пальцы по шву шныряют, а бумаги нет.
Сердце – в пятки, руки затряслись. Перетряхнул кубанку, изнанку вывернул – нет! Сгинуло! То ли выронил в пылу той драки бестолковой, то ли вытащили, пока я без памяти лежал… Если письмо у Итиро в руках – считай, покойник я. А если у кого другого? Хоть бы кто из наших, хоть бы шпион какой… Хотя, ежели письмо прочитают да поймут, о чем там, – считай, выдал я себя с головой. И ведь как обидно: всю жизнь – по острию ножа, а тут – такая оплошность. Или это не оплошность? Кто-то же знал, куда я его спрятал. Кто-то из своих…
Я помалкивал, зубы сцепив. Лишнее слово в такой обстановке – что веревка на шею. О пропаже – ни гу-гу. Одно лишь в голове билось: неужто выронил? Иль какой ушлый «доброхот» приметил, как я письмо в шапку прятал, да выудил? Теперь вся надежда на то, что коль нашли, так прочтут да в нужное место снесут, а не в печку выкинут. Впрочем, дураку ясно: на авось полагаться – верный путь к петле. Надобно новое писать, да пуще прежнего скрывать. Сперва контакт наладить, хоть с кем, лишь бы весть ушла – мол, живой, гады, живу и пользу приношу, да не ту, что вы чаете.
Отрубился я в телеге – усталость, будь она неладна, навалилась пластом. А очнулся от того, что в харю плеснули ледяной водой, да так, что аж дыхание перехватило. Лежу, лицо – будто огнем горит, в нос шибает едким духом трав да аммиака. Итиро стоит, лыбится, как сытый кот.
– Пора работать, – цедит, гад. – Подзарядился, отдохнул, хватит баклуши бить.
– Чтоб тебя трубой переебало, – процедил я сквозь зубы, по-русски, чтоб не понял ни черта.
Японец лишь хмыкнул, глаза в кучку сбежались от веселья: – Из уважения к твоим доходам, сделаю вид, что не слышал. Иди, собирай кости в кулак, да на стрельбище марш. Есть у нас обновки, как раз по твоим чертежам с противовесами вышли.
Я поднялся, пошатываясь – ребра болят, спина гудит, будто меня телегой переехали. Схватил полотенце, лицо вытер, чувствуя, как морщится кожа от ссадин.
– Что, деньжата потекли, так ты сразу в конструктора подался? – усмехнулся я, глядя ему прямо в глаза. – Раньше-то на один вариант еле наскребал, а теперь вон, «линейку» открыл. Видать, знатно на ставках поднял, пока я там с французом кости ломал?
Боли я не показывал. Наоборот, расправил плечи, хоть и хрустело всё внутри, как сухой валежник под сапогом. Итиро, конечно, думает, что я – зверь дрессированный, на привязи у него. Пусть думает. Чем больше он уверен, что я – лишь придаток к его «трубе», тем меньше он будет ждать от меня подвоха. А я пойду. И на стрельбище пойду. Может, там, среди порохового дыма да лязга железа, удастся мне так «настроить» его «противовесы», что при первом же залпе они разлетятся в щепки, да еще и прихватят с собой всю мастерскую. Оружие – оно ведь, мил человек, хозяина себе ищет, а мое сердце с Итиро не в ладах.
– Пожалуй, так оно и есть. Бои принесли изрядную прибыль. Господа военные неохотно жалуют капиталы на дела с неверным исходом, хотя мы всё еще впереди прочих партий, – Итиро согласно кивнул головой. Отношения наши нельзя было назвать дружескими, но, по крайней мере, мы уже держались как добрые приятели. – К тому же, то, что ты сподобился намять бока начальнику бронешагоходного отряда, – дело немалое. Ха-ха! Как только он проведал, что ты артиллерист из отдела разработки противошагоходных орудий, так немедля сюда примчался. Крайне жаждет встречи с тобою. Собирайся, брат, пойдём докажем ему, что век его жестянок давно прошёл. Впрочем, сперва он просил устроить вам более уединённое свидание. Сказывает, желает побеседовать с идейным противником.
