Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)
– А чего их, басурман, жалеть? – Сашка, задыхаясь от хохота, хлопнул молодого по плечу так, что тот едва из седла не вылетел. – Ну, коли тебе мало – так и две сотни впишут, не жалко!
Глядя на них, я лишь сильнее сжал поводья. Пусть смеются. Пока они смеются – они живы. А до правды, что наши кресты уже давно поделены между теми, кто сидел за телегами, им ещё расти и расти.
В какой-то миг мне стало до боли жалко этого простодушного мальчишку, и я прикрикнул на Сашку, чтобы он унял свои насмешки. Одно дело – подтрунить по-братски, а другое – изводить человека до того, что и в морду схлопотать недолго. Драк нам сейчас только не хватало: в вылазках, почитай, без увечий обошлись, не хватало ещё сейчас, на обратном пути, физиономии друг другу разрисовывать.
Впрочем, насчёт отсутствия травм я, видать, сглазил. Едва мы добрались до медицинской повозки, лекари обступили меня со всех сторон, точно коршуны. На счастье, среди них оказался толковый врачеватель – сработал как надо: заговором да умелым руконаложением боль снял в один миг. А дальше всё пошло по привычному сценарию: дощечку в зубы – чтоб не орал да челюсть в пылу не повредил, руку на стол, и ну колупаться, вскрывать, да латать разошедшиеся швы. Доктор ругался так, что уши вяли, и всё грозился списать меня в тыл. Я в ответ лишь зубы скалил, а он, не шутя, бумагу выправил.
– Ваше благородие, может, не стоит? – я покосился на заполняемую справку, чувствуя, как внутри всё протестует. – Я ж ещё в силе, повоевать годен. Хоть сейчас в строй! Да разве ж это рана, так, царапина…
– Вахмистр, – он зыркнул на меня исподлобья, с тяжёлым недовольством. – Ты чего, без рук остаться мечтаешь? Всё, разговор окончен. Твоя война на этом завершена, слышишь меня? В госпиталь, на излечение. Месяц – это минимум, поменьше даже не проси!
Оставалось мне лишь тяжко вздохнуть да принять злосчастную бумагу, хотя на душе кошки скребли: врач, супротив моих надежд, не поленился сделать пометку в своей книге. Впрочем, много ли шансов, что он вспомнит о моём скромном лице? Стоило нам отъехать от колонны на сотню шагов, как я решительно скомкал предписание, чиркнул спичкой и скормил бумажку огню. Ишь чего удумали – в тылы меня списать! Вернёмся в лагерь – Нуляра, если прижмёт, подлатает куда вернее всякого штабного эскулапа.
Выкинув в поле догорающий огарок, я пришпорил коня, направляясь к нашему стану. Казачата, сперва приунывшие из-за моей «отставки», теперь глядели на меня с нескрываемым изумлением, наблюдая, как справка обращается в пепел. И пускай эта бумага была единственным свидетельством того, что я вообще находился здесь, в этом аду – цепляться за неё было пустой тратой времени. Давно уж я отучился искать правду в армии. Мы, иррегуляры, для них – лишь расходный материал, годный только на то, чтобы затыкать дыры там, где честная пехота пасует. За это, конечно, и деньгами не обижают, и в чинах прибавляют прытче, и даже землицей за особые заслуги пожаловать могут. Да вот беда: для таких милостей нужно с начальством дружить, в десны целоваться, а я – птица вольная, для штабных неудобная, да, как на грех, до неприличия живучая. Будь я дворянином – вся грудь бы в Георгиях сияла, а так – всего лишь вахмистр.
Обратный путь выдался на диво скучным. Где прошла такая прорва армейского люда, партизанам ловить было нечего: всех их либо перещёлкало дозорное охранение, либо выбили императорские разведчики из Особой сотни, шедшие в составе колонны.
– А в лагере сейчас поди кашу с тушёнкой подают, – мечтательно протянул Егорка, когда мы уже час как были в пути, сглатывая слюну от голодных дум.
– Ну вот приедем и пожрём, не дави на больное, – недовольно буркнул Алексеев, которому пустой желудок не давал покоя больше, чем свежая рана.
Я лишь усмехнулся про себя: этим троим после прибытия, глядишь, и удастся выгадать пару часов на отдых, а вот мне покоя не видать. Предстоял доклад полковнику, а Воронов, зная его натуру, вряд ли даст передышку – наступление-то уже на носу. Я был уверен: едва успею глаза сомкнуть, как снова пошлют в какую-нибудь деревню «досматривать» да вынюхивать.
Однако судьба распорядилась иначе. Едва мы поравнялись с въездом в лагерь, как путь нам преградили караульные.
– Группа вахмистра Гриневича? – строго поинтересовался пехотинец, перехватив винтовку наизготовку.
Я молча кивнул в ответ.
– Вам приказано: по прибытии немедленно следовать в расположение сотни для проведения реорганизационных мероприятий, – отчеканил боец.
Слова про «реорганизационные мероприятия» отозвались в груди странной тяжестью, какой-то нехорошей догадкой. Смысла я до конца не уловил, но почуял – дело пахнет переменами, и вряд ли они придутся мне по душе. Не дожидаясь лишних вопросов, я лишь коротко кивнул караульному и, пришпорив коня, повёл парней прямиком к нашим палаткам, гадая, что же там стряслось за время нашего отсутствия.
У костра, словно на привале у лихих разбойников, кучка казачат в грязище по самые уши прихлёбывала спиртное, горланя непотребные песни. Вокруг же суетились тыловики, сноровисто разбирая наши палатки и растаскивая койки, будто нас решили извести под корень или враз перебросить на другой край света.
– Чего буяните, казарла⁈ – рявкнул я, едва сдерживая ярость при виде этой вакханалии. – А ну, по струнке, пока нагайки не отведали за бесчинство! Где ваш командир, чёрт возьми⁈
– Убили, – донёсся глухой, до боли знакомый голос.
Я в один прыжок спрыгнул с седла и, не раздумывая, шагнул к компании. Под коркой запекшейся крови и дорожной пыли я не сразу признал Петруху – нашего балагура, что знал все местные обычаи назубок. Сейчас от него осталась лишь тень.
– Как убили⁈ – прохрипел я, глядя, как он, не мигая, вновь прикладывается к бутыли с мутной сивухой.
– Вот так… убили, – тяжко уронил он слова, глядя куда-то сквозь меня, в пустоту.
– А ну, стройся! Живо! – гаркнул я, не давая оторопи взять верх.
Пришлось с силой выпинывать одуревших казаков из палаток, отгонять их от костров, приводить в чувство. Итого насчитал восьмерых – всё мальчишки, ни единого офицера, ни одного усатого дядьки, кто мог бы взять на себя командование. Ещё четверо, как выяснилось, лежали в лазарете при смерти, ожидая отправки в глубокий тыл. От нашей лихой сотни остался сущий ошмёток, растерзанный и осиротевший.
Осознание ударило под дых, тяжелее любого кавалерийского удара: пока мы рыскали по вражьим тылам, уничтожая их орудия, нашу собственную сотню перемололи в труху.
– Господин вахмистр, – выдохнул Петруха, с трудом удерживаясь на ногах. – Разрешите доложить?
Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает ярость, сменяющаяся мертвым холодом. Случилось ровно то, чего я опасался: когда нашу сотню бросили в поддержку пехоте, те легко отбили японскую атаку. Враг побежал, и молодой хорунжий Саянский, решив, что схватил бога за бороду, бросил свой взвод в конную атаку, намереваясь ворваться на плечах отступающих прямо в их окопы. Хворин, прикрывавший другой фланг, увидел этот безумный маневр слишком поздно – хорунжий был уже далеко, и вернуть его назад было невозможно.
Понимая, что взвод несётся прямо в пасть к зверю, Хворин поднял оставшиеся два взвода и бросился следом, пытаясь вытащить «героя» из западни. Как и следовало ожидать, сотня угодила в грамотно расставленную засаду и была встречена яростным пулеметным огнем с флангов. В кровавой кутерьме пешими удалось выбраться лишь горстке бойцов под началом приказного – того самого, что сейчас лежит в лазарете с пулей в боку.
Полковник Воронов воспринял весть о гибели сотни с ледяным равнодушием. Наш командир полка об этом побоище ещё не ведал, находясь в отлучке со второй и третьей сотнями, а штабные лишь отмалчивались, как воды в рот набрав. Только начальник штаба в разгар всего этого куда-то таинственно убыл.
Слова застряли в горле. За двадцать лет службы я хоронил товарищей, терял командиров, но чтобы вот так – одним махом выкосить почти всю сотню?.. Семь десятков крепких мужиков сгинули из-за мальчишеского азарта одного-единственного хорунжего, возжелавшего орденов на чужих костях. Глядя на опустошенные лица своих парней, я не чувствовал ничего, кроме тяжелой, давящей пустоты. Распустил строй, перебранкой вырвал у тыловиков право на одну целую палатку – больше нам не требовалось.
Дни потянулись серые, тягучие. Я гонял казаков до седьмого пота: помывка, стирка, чистка винтовок, которые у многих были в таком состоянии, будто их неделю в болоте топили. Кто-то из молодых в панике бросил оружие, когда оно заклинило на морозе – пришлось восстанавливать, выбивать, рыскать по обозам.
Вечером заявился корнет-драгун: мол, заступайте в караул. Пришлось ставить на посты моих ребят-разведчиков – остатки сотни лежали мертвецки пьяные, заливая горе дешевой сивухой, и поднять их было невозможно.
Пока армия снималась с места и уходила маршем на Инкоу, мы превратились в обыкновенных сторожей при брошенном лагере. А тридцатого декабря вернулся начальник штаба. Даже не потрудился выйти к нам лично: прислал посыльного с клочком бумаги. «Явиться в тылы для рассортирования». Ни благодарности за разведку, ни разбора побоища, ни даже офицерского рукопожатия. Нас просто вычеркивали, как бракованный товар.
Собрал я оставшуюся дюжину бойцов – вот и всё, что осталось от сотни, – и двинулся к железнодорожной станции. Идти было тошно: казалось, что с каждым шагом мы всё дальше уходим от той войны, где ещё имели значение честь и присяга, в ту, где мы – лишь досадная помеха в штабных бумагах.
На самой станции, нас встретил молодой хорунжий, двигавшийся нам на встречу. Вытянутый, плечистый, с тем самым горящим взглядом, с каким когда-то в бой рвался Саянский – вылитый Хворин в свои лучшие годы. Ещё один «герой», ещё одна будущая жертва чужого тщеславия и пулеметных очередей.
– Эй, вахмистр! – крикнул он, гарцуя на коне у самой платформы. – Где тут первый Верхнеудинский базируется?
Я стоял у обшарпанного вагона, наблюдая, как мои притихшие бойцы – остатки того, что когда-то было боевой сотней – тяжело грузятся внутрь. Посмотрел на хорунжего, на его новенькую, еще не успевшую пропитаться гарью форму, и в душе шевельнулось гадливое чувство.
– А вы кем приходитесь? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Командир первого взвода четвертой сотни, хорунжий Чугуевский! – отозвался он с такой лихостью, что зубы свело.
Я указал рукой в сторону пыльной дороги, уходящей за горизонт:
– Как от станции поедете, второй отворот направо. Через два посёлка, и прямиком к лагерю выйдете. Не ошибётесь.
– А вы кем будете? – напористо уточнил казачок, с любопытством разглядывая наши измождённые, серые от пыли лица.
– Бывший заместитель командира третьей сотни Первого Верхнеудинского, – ответил я, чувствуя, как внутри всё перегорело. – Удачи тебе, хорунжий. Она тебе там очень понадобится.
Я печально усмехнулся – не ему, а самой судьбе, что снова посылает на убой свежее мясо. Шагнул на подножку, ухватился за поручень и запрыгнул в вагон. Внутри пахло прелой соломой, гарью и гнилью. Поезд дёрнулся, тяжело лязгнул сцепками и медленно, со стоном, пополз прочь от фронта. Назад, в глубокий тыл, где нас ждало только расформирование и забвение, но зато – там не было пулеметов и штабных «стратегов».
Глава 8
Пока эшелон неспешно тащился через заснеженные просторы, в вагоне стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь скрипом пера по бумаге. Казачата писали письма домой – единственное, что связывало их с нормальной жизнью. Опытных бойцов, кроме Алексеева, почти не осталось, и потеря большинства товарищей подломила ребят: даже Ванька, вчерашний мальчишка, постарел лет на десять. Только Петруха держался бодрячком, хотя я нутром чуял, что это лишь до поры до времени.
Правду о нашем пути знал лишь я. Ребята тешили себя надеждами на тыловой покой, но предписание было неумолимо: нам предстояло явиться в штаб 171-го Кобринского полка, сражавшегося в составе 2-й Маньчжурской армии. Путь наш лежал к станции Суцзятунь, и, наперекор всем армейским байкам о «забытых и брошенных», нас там действительно поджидали.
Едва состав лязгнул буферами и замер на станции, в вагон, не дожидаясь приглашения, вскочил юный ефрейтор. Взгляд его, цепкий и торопливый, сразу выделил нашу группу.
– Казаки? – бросил он, хотя ответ читался по нашим потрёпанным бекешам и помятым кубанкам.
Не дожидаясь ответа, он махнул рукой в сторону выхода:
– Отлично, не задерживайтесь! Все за мной!
Мы выгрузились молча. Глядя на моё невозмутимое лицо, казачата тоже прикусили языки и потянулись следом за ефрейтором в сторону полевого лагеря. Это был настоящий острог: брёвна, насыпные габионы – всё говорило о том, что здесь совсем недавно полыхал бой, а теперь армия спешно окапывалась, готовясь к новому витку противостояния.
Ефрейтора с ребятами отправили на постой, а меня, как «старшего по званию», повели прямиком к штабу – основательному двухэтажному дому. На входе упёрся в постового, который даже на моё предписание лишь хмыкнул – пришлось ждать, пока спустится посыльный. В итоге на второй этаж, в кабинет, я поднялся под конвоем. Ожидал увидеть командира полка, но попал к подполковнику.
– Вахмистр Гриневич, – начал я, но он оборвал меня на полуслове.
– Сколько с тобой прибыло? – вопрос прозвучал резко, по-деловому.
– Одиннадцать казаков, ваше благородие. При каждом – винтовка и шашка. У меня и троих моих разведчиков – дополнительно револьверы, – доложил я, стараясь быть кратким.
Подполковник нахмурился, и на его лице промелькнуло явное удивление.
– Разведчиков? – переспросил он, прищурившись. – Разве ты не заместитель командира сотни? Не фельдфебель?
– Командир разведывательной группы, ваше высокоблагородие. Сотенным хозяйством ведал вахмистр…
– Насрать, – отрезал офицер, едва заметно усмехнувшись уголками губ. – Ныне уже насрать. Стало быть, на тебе сотенная разведка держалась… Это хорошо. Весьма хорошо! Видишь ли, любезный, ваш штабной полковник обязан мне был парой офицеров и двумя десятками казаков в подкрепление полка нашего. А вышло так, что прислал этот негодяй лишь тебя да неполную дюжину… Однако ж, слава Богу, что разведчик. Стало быть, вся группа при тебе? Чую, живы вы остались токмо потому, что в поиске были. Слышал я, сотню вашу наголову разбили, почитай, под корень извели.
– Истинно так, ваше высокоблагородие, – ответил я, вытянувшись во фрунт. – Из изначального состава только трое казаков при мне. Господин подполковник, если будет на то ваша милость, дозвольте мне с моими людьми врозь держаться. Группу мою прошу укомплектовать ещё одним бойцом, а прочих, что со мною прибыли – в караул определить. Пущай по нарядам ходят, ибо сопляки они, пороху толком не нюхавшие, чудом смерти избежали.
– Понимаю-с… Ну что ж, вахмистр, будем знакомы: Василий Иванович Солонина, командир стрелкового батальона. Выходит, нуждался я в стрелках, а пожаловали ко мне «пластуны» да охранная прислуга, – он задумчиво поскрёб щетину на подбородке. – Ну… И то хлеб. Слушай же, вахмистр: будешь при батальонной разведке. Ни в чьё подчинение тебя не отдам, будешь лично мне докладывать, по моим приказаниям работать. Ты ведь не юнец безусый, чтоб под началом всяких соплежуев бегать, к тому же казак… Небось действительно пластун? Моим разведчикам, поди, уж морды набьёшь, а они народ гордый, обидчивый, из-под тишка гадить начнут. А лет тебе, часом, сколько? Небось уж яйца сединой поросли?
– Тридцать пять будет, Василий Иванович, – признался я, не удержавшись от кривой усмешки. – Вот такой подход мне по душе. Коли мы будем под вашей прямой десницей, то готовы хоть к чёрту в пекло полезть, да хоть хвост ему вырвать. Группа моя в деле не раз бывала, сработана на совесть, как братья родные.
– Ну, хвастай, хвастай, вижу, что глаза у тебя горят, – рассмеялся Солонина, и в его взгляде, до того холодном и цепком, промелькнула теплота.
– Да что там хвастать, ваше высокоблагородие. Под покровом ночи в укреплённый посёлок просочились, инженера-француза супостатского упокоили, девицу его похитили – доставили в штаб. При отходе малый шагоход их разворотили. А в другой раз, во время вылазки, того же инженера-фортификатора на тот свет отправили, десяток офицеров ихних прибрали, да полсотни солдат положили. Шесть орудий под корень извели, склад артиллерийский в щепки разнесли. Только фамилий наших вы в бумагах не сыщете. В первый раз полковник Воронов похищение француженки себе в заслугу поставил. Во втором случае – полковник Шувалов, – тут я, не моргнув глазом, выложил всю правду-матку, сдавая этих господ с потрохами. – Работаем мы честно, Василий Иванович. Наград не выпрашиваем, лишь бы руки не связывали.
Солонина покачал головой, глядя на меня с долей сожаления.
– А вот это, вахмистр, ты зря. Зря не просишь. У нас в полку порядки иные – всё чин по чину. У меня даже иные рядовые с медалями «За храбрость» ходят. А коли ты со своей бандой по моим задачам работать будешь – не обделим, по справедливости всё будет. Но учти: задачи предстоят не из лёгких, сродни той, что вы в посёлке провернули. Сейчас ступай, располагайся. Ты со своими разведчиками особняком заселяйся, подальше от остальной оравы. Скоро будет вам работа, не сомневайся. Ступай, оформляйся.
Я козырнул и, покинув штабные покои, принялся за хлопоты. День выдался беготливый: отметился в строевой, к тыловикам на довольствие встал, у оружейников боезапас вытребовал. Заглянул и к эскулапам, чтоб карты сдать. Врач, приметив мою руку, ругался изрядно, причитал, но резать, слава Богу, не стал – обошёлся привычным делом: наложил повязку с мазью столь ядрёной, что глаза слезились.
Лишь к обеду добрался до своих. В разведчики я первым делом Петруху взял – парень башковитый, местные обычаи знает, такой в поиске на вес золота будет. Остальных же, что побезливее, ефрейтор под руку подхватил и увёл в казармы – сторожить склады да ворота. Нас же, разведчиков, поселили особняком, поближе к ангарам. Поначалу-то я и внимания не обратил, думал – цеха или склады какие, ан нет – то были ангары для шагоходов.
Поселили нас в одном здании с технарями, и, как выяснилось, не без умысла. Тут же, за стенкой, располагался класс, где экипажи машин науку постигали. Нас определили в бытовку: выставили раскладушки, матрасы кинули, овчинные одеяла выдали – жить можно.
– Александр Щербак, – представился коренастый, крепко сбитый мужчина в поручичьих погонах, подавая руку для крепкого рукопожатия. – Командир звена шагоходов, а за одно и начальник всей нашей технической части.
– Семен Гриневич, – ответил я, отвечая на его жест. – Командую отдельной казачьей разведывательно-диверсионной группой. По высочайшему распоряжению подполковника Солонина работаем при нём напрямую.
– О-о, значит, теперь вы – наши «глаза и уши», – одобрительно закивал Щербак, поблескивая глазами. – Давно я Василию Ивановичу твердил, что без пешей разведки в нашем деле – никуда. У меня-то звено из легких машин состоит, вооружены они по большей части спаренными пулеметами крупного калибра да установками бомбардными. Коли есть охота – милости прошу в ангар, покажу товар лицом.
– Позвольте, Александр, а разве шагоходы не для того сотворены, чтобы пехоту в наступлении поддерживать? – удивился я, припоминая наставления. – Слышал я: коли пехота в цепь развернётся, шагоходы следуют позади и поливают супостата свинцом, словно артиллерия подвижная.
Щербак лишь досадливо махнул рукой:
– То – машины средние и тяжелые, им такая роль в самый раз. Да только нет их здесь, не подвезли-с ещё. В наличии токмо легкие, а они – зверь иной. Ох и хлебнули мы горя после боев за реку Шахэ, когда технику в дело ввели! Ведь как думали: пройдёмся лёгким маршем, а погоды-то и не рассчитали. Да и кто же мог предугадать, что самураи у реки свои машины выкатят, да с таким прицелом, что весь наш расчёт – в тартарары?
– Ты про те «бочки»? – поинтересовался я, живо припоминая, как в одной из стычек мне довелося перебить орудийную установку такому «гостю».
– Про них самых, – подтвердил поручик, кивнув. – Японский лёгкий шагоход. Имена у них мудрёные, по-нашему не выговоришь, но да – «бочки». По обыкновению несут трёхфунтовую пушку да пулемёты: бывают одиночные, случаются и спаренные, а иные модели ещё и зенитным сверху оснащены. Машины сии универсальны, но в основном японцы пользуют их как маневренную полевую артиллерию. Боезапас – тридцать снарядов к орудию да восемьсот патронов к пулемётам. Что же касательно наших «Скоморохов»… Машины совсем иного толка. Боезапас – четыре сотни патронов да всего шесть бомб. Назначение их – быстрые рейды, дерзкие налёты. А бомбарды те – только в ангаре и зарядить. Но чего я всё языком чешу? Пойдём, покажу!
Щербак буквально горел своим делом, едва ли не светясь от нетерпения предстать перед вверенной ему техникой. Мне же, признаться, самому было крайне любопытно взглянуть на это диво дивное. Оставив своих ребят на отдых, я последовал за поручиком, который провёл меня в ангар через неприметный служебный ход.
Ишь, как широко живут – места для железа не жалеют! В ангаре, где можно было бы без тесноты разместить четыре японские «бочки», сиротливо приютились всего два шагохода. В высоту они были метра под четыре, ладные, на двух ногах, коленями выгнутых назад. Тушка у них – не чета бочкообразной японской, а складная, как коробок. Спереди моторное отделение, а позади – два места: водителю да стрелку. Окна – всё как полагается, решётками и бронелистами наглухо прикрыты.
С правого борта «Скомороха» пулемёты спаренные висят – грозные, стволы длиннющие, вдвое против наших станковых, да и калибр, судя по всему, никак не меньше тридцати пяти миллиметров! И что примечательно – без кожухов водяного охлаждения, видать, конструкция позволяла обходиться так. С левого борта – блок диковинный, с шестью сквозными отверстиями. Сразу смекнул: это и есть бомбомёт. Как раз в этот миг техники, одетые в чёрные рубахи да штаны, снаряды грузили: тащили длинные трубы и укладывали их на ложементы позади машин.
– Впервые вижу такое, – указал я на запаянную с двух сторон трубу. – Неужто бомба столь странного вида?
– Для разумения простого вояки – да, сойдёт за бомбу, – кивнул Щербак. – Но мы-то зовём её торпедой. Устройство хитрое: треть – боевая часть с начинкой взрывчатой да оболочкой, что при разрыве на смертоносные осколки разлетится, а прочее – сжатый воздух да пороховой заряд. В блоке механизм особый: порох поджигается, вышибает торпеду из направляющей, как пулю, она разгоняется, а дальше, за счёт резкого выпуска сжатого воздуха, и управляется в полёте. Но это, если совсем по-простому, без лишней механики.
– Ясно, – протянул я, подходя к шагоходу и вглядываясь в спаренные стволы снизу. – А на какую дистанцию эта штука бить может? С пулемётами-то ясно, пуля летит, пока заряд есть… Кстати, какой у них калибр? Это ведь почти что пушка!
– А это, любезный, самая что ни на есть пушка, да автоматическая! Подобна пулемёту, только калибр солидный – тридцать семь миллиметров. Закупаем такие у англичан: по их табели проходит как однофунтовое скорострельное орудие. Почитай, тот же «Максим», кабы ему раздаться в плечах, – усмехнулся технарь, подходя к машине и с нежностью, словно к верному коню, поглаживая броню на сочленении ноги. – Коли спросишь про дистанцию – до трёх вёрст из пушки приложиться можем весьма лихо. Торпеду же на версту пускаем, но сие, конечно, при идеальном штиле. Самый же удачный наш промысел случился седмицу назад. Японская «бочка» с пешим дозором наши позиции у реки изводила – так мы звеном вышли, да перекрёстным огнём её и взяли. Каждому по две торпеды пустить довелось: одна в ногу угодила, вторая – прямиком в башню. Разорвало супостата пополам, только щепки полетели.
– Силён зверь, – одобрительно кивнул я и принялся обходить машину, присматриваясь к деталям.
Видно было, что «Лешка» по здешним буеракам да хлябям набегался изрядно: маньчжурская грязь въелась в сочленения столь глубоко, что и клинком не выковырять, краска пооблупилась от лихих дорог, а выхлопные патрубки покрылись копотью. Понятное дело – сердце машины питалось магическим контуром, дабы зело не тратить горючее, коего в этих краях днём с огнём не сыскать. Имелся лишь резервный бак литров на шестьдесят – лишь для того, чтобы запустить механизм и напитать силою само энергоядро.
Поручик ещё добрый час прохаживался вокруг машины, с охотой разъясняя мне устройство её нутра. Показывал щербины на броне – следы от пуль да осколков, учил, как экипаж из чрева стального доставать, ежели случится беда. Продемонстрировал и сноровку: на правой ноге машины выступы литые, куда руку или ногу в опору поставить, на корпусе подножка, а за ней – броневая дверца. Прыгать с трёхметровой высоты – дело не для слабонервных, да только сейчас шагоход на вытянутых ногах стоит, а в бою-то он силуэт пригибает, припадает к земле, чуть не до самых тридцати сантиметров зазора, становясь мишенью куда менее уязвимой.
Удивило меня устройство наводки: автопушки да блок с торпедами закреплены намертво, никакой тебе вольности. Хочешь прицелиться – изволь всей машиной, корпусом на ногах поворачиваться. Зато и ломаться тут нечему – не чета японским «бочкам», где проводку враз перебьют. Подивился я и на японские махины, что Щербак на рисунках показал: восьмиметровые исполины с пятидюймовым орудием и даже с мечом на руке. Смешно, на первый взгляд, а поразмыслишь – каково это, ворваться такой махине в людскую толпу да начать крушить всё направо и налево?
Наконец, окончив сию лекцию, поплёлся я к своим. Парни уже в котелках суп да рис с курицей раздобыли – вкусно, сытно, по-солдатски. После обеда развалились мы на койках, потянуло в сон, да и немудрено: последние дни нас вымотали донельзя. На душе же – кошки скребут. Тяжко осознавать, что те, кто ещё вчера плечом к плечу стоял, сегодня лишь строчкой в списке значатся. А дома их семьи ждут, не ведая, что весточкой о них станет лишь сухая похоронка, коли вообще сподобятся тела предать земле, а не оставят в чужой маньчжурской степи гнить.
Тяжелые думы, словно свинец, навалились на сердце. Сон бежал от меня, как от огня; лежал я, пялился в закопченный потолок, силясь отогнать прочь черные видения. Ребята тоже места себе не находили, ворочались – особенно Сашка, которому эта война тоже не впервые, да и знакомых полегло немало. Лишь Петруха, не ведая душевных терзаний, уснул первым – захрапел этак лихо, да еще причмокивать во сне начал. Под его мерное бормотание, вопреки всем треволнениям, сморило и остальных.
А разбудил нас не рассвет, а визгливый, режущий уши вой сирены. В коридорах казармы поднялась суматоха, загрохотали сапоги – видать, не только нас, но и технарей тревога с послеобеденного сна сорвала. Дверь распахнулась, и на пороге, поправляя на ходу кобуру наплечную с верным револьвером, возник поручик Щербак, наспех застегивая куртку на меху.
– Семен, подъем! А, вижу, уже на ногах. Отлично! – выпалил он, не заходя внутрь. – Вооружайтесь, живо! Грузитесь на «Лешек» десантом, в походном порядке!
Он тут же исчез в коридоре, а я, не теряя ни секунды, рявкнул:
– Слышали, браты? В ружье!
Первым вскочил с койки, хватая винтовку. Собираться нам было недолго: снаряжение у каждого при себе, подсумки снаряжены, шашки на поясе, у меня – бинокль на груди. Все готово к бою, как учили.
Когда мы выскочили из казармы, ангары уже стояли распахнутыми, и оттуда, тяжело топая, выбирались три «Скомороха». У самого входа, склонившись над картой, толковали Солонина со Щербаком. Комбат, завидя меня, махнул рукой: мол, подходи, не медли.
– Кого режем, ваше высокоблагородие? – бросил я на бегу, поправляя винтовку за спиной.
– Боевой настрой – дело доброе, – хмыкнул подполковник. – Слушай задачу: тут в верстах ферма с полями, хат с десяток. Оттуда по нашим позициям артиллерия работает, житья не даёт. Пойдёте в поиск. Две машины – на прикрытии, на случай серьёзного наката супостата, а с третьей – прямиком к хутору на досмотр.
Я взглянул на карту, прикидывая путь: – Тут болотина, а по левую руку – лесной массив. Не выйдет ли так, что мы прямиком под жерла их пушек выскочим? Не положат ли нас там всех?
– А вот это, вахмистр, уж твоя головная боль, – отрезал Солонина. – Техника вам в усиление дана. Ваше дело – подойти скрытно, хаты досмотреть, а ежели встретят плотным огнём – «Скоморохи» в долгу не останутся. Их бомбарды домики эти в щепки разносят, любо-дорого смотреть. Всё, ступайте. До позиций вас подбросят, а там уж – на своих двоих. Выдвигайтесь живо, пока те черти пушки свои на новую позицию не укатили!
– По машинам! – гаркнул я, не теряя ни мгновения.
Подскочил к ближайшему «Скомороху», где уже возился у бронедвери поручик Щербак. Тот ловко юркнул внутрь, а я уцепился за холодный поручень, вскидывая тело на подножку. Оглянулся на своих: Алексеев, как верный пес, пристроился рядом, Егор с Ванькой облепили второй шагоход, а Петруха, не лыком шит, вскарабкался на третий.
– Держитесь крепче, братцы! – крикнул я, чувствуя, как под ногами задрожала вся конструкция. – Трясти будет – не приведи Господь!
Машины с лязгом тронулись, и я понял, что конная атака – сущий балет по сравнению с этой тряской. Шагоход шел размашисто, переступая через кочки и мерзлые рытвины, вздымая комья стылой земли. Ветер, колючий, зимний, тут же начал пробираться под бекешу, больно стегая по лицу. Я покрепче нахлобучил кубанку, пригнулся, вжимаясь в холодную броню «Лешки». Мысли о том, чтобы разжиться какими очками или шарфом, сразу отошли на второй план: впереди маячил хутор, и надо было не сорваться с этой железной спины, да не упустить момент, когда придет черед прыгать в снег.
Сейчас, пока мы летели навстречу вражьей артиллерии, я был лишь тенью, приросшей к механическому зверю, готовой в любую секунду спрыгнуть и развернуться в цепь.
