Текст книги "Вахмистр (СИ)"
Автор книги: Марк Фиттер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 17
И всё-таки не зря мы, не дожидаясь рассвета, сразу к поселку припустили. Бросили лагерь как стоял – вместе с запасами, с ящиками снарядными, с пожитками. Черт с ними, с припасами! Не до погрузки было, когда над головой петля затягивалась. Провиант – дело наживное, пару дней и на подножном корму перебьемся, али у местных что подрежем, не впервой. Воду, конечно, жаль – в канистрах при каждой машине запас невелик, – но до колодца как-нибудь дотянем.
Не успели мы середину спуска одолеть, как по нашей горе начались «гостинцы». Уж не ведаю, из каких калибров ворог крыл, но рвалось на вершине знатно, с гулом утробным. Били с двух сторон, утюжили холм перекрестным огнем – как раз от тех высоток, куда мы не дошли, ограничившись одной. Дистанция, ежели по лощинам да оврагам считать, верст восемь будет, а по прямой, по полету снаряда, – верст шесть. Японцы, гады, с умом подошли, сверху нас накрывают. Что примечательно, со стороны поселка – тишина, хотя известно, что там пара «Бочек» схоронена, а у тех пушечки полевые, способные верст на пять прямой наводкой угостить. Стало быть, намеренно нас выдавливают в низину, чтобы там, внизу, и принять, как дорогих гостей.
Или к тракту гонят – что куда вернее. По дороге шагоходу разогнаться – раз плюнуть, не то что в лесной чаще. Это мы с Щеглом до первого поста через жидкий подлесок неслись, а от нашей горки до поселка – посадки густые, стена к стене, там и пешему плутать до ночи, не то что машине железной. Впрочем, половину пути мы уже отмахали, авось проскочим.
Видно, что не в первый раз супостат такие «загонные охоты» устраивает – расставил нас, как зайцев, и гонит прямо под выстрел. Ну, поглядим еще, чья возьмет: догонит ли лиса волка, али волк сам зубы покажет!
Столкновение, как оно на войне заведено, стряслось внезапно, словно обухом по голове. Головная машина, коей правил провинившийся Мориц, вмиг окуталась дымом, словив снаряд в бок – удар пришелся точно, прямой наводкой, со ста саженей, не больше. К счастью, казачат моих в том «Скоморохе» не было, а то б посекло их осколками, как колосья в страду. Я с Сашкой да Петрухой шел во второй машине, под рукой у Щербака, а Ванька с Егоркой – в третьей, под началом Стеганова.
Головной «Скоморох» тотчас юркнул в сторону, скрываясь от второго залпа. Щербак, идущий следом, не мешкая, довернул корпус машины и полоснул короткой очередью туда, откуда прилетел гостинец. Супостат даже замаскироваться не успел: в наступающих сумерках черное дуло орудия на ослепительном снегу было видно, как на ладони. Очередь из нашей автоматической «тридцатки» легла точно по расчету, разметав пушку в щепки вместе с прислугой. На такой дистанции снаряд этот шансов на выживание не оставляет – лишь рваные клочья да древесная труха.
Машину нашу крутануло так, что едва позвоночники в трусы не осыпались. Пилотам-то что – они в креслах вжаты, пристегнуты ремнями, а мы, пассажиры нежданные, вынуждены вцепляться в поручни, что есть мочи. Кабы не страховочные карабины, вылетели бы с брони в два счета – а там уж либо сгубишься при падении, либо япошки добьют. Офицеры-то в плену еще могут на снисхождение рассчитывать, а мы, иррегуляры, для них – что волки в лесу: пристрелят на месте, не поморщатся, чай, не баре какие, а наемники в казенной справке.
Я перебрался поближе к кабине, постучал в стекло Щербаку и, отворив дверь, заорал во всю глотку, перекрывая яростный рык мотора:
– В поселок дуй! Плюнь на эти пушки! Япошки эшелонированную засаду выставить не успели, это так, чтоб нас затормозить, нервы измотать да сигнал подать! Коли промешкаем, сюда их «Бочки» подвалят – и тогда нас точно по веткам развесит!
Поручик лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Понял без лишних слов: не было у них задачи нас похоронить, лишь удержать на месте, пока основные силы не подтянутся, чтоб прихлопнуть, как мух.
В голове крутилась думка о том, что за безумцы решились выйти с пушчонкой против наших «Скоморохов». Либо фанатики, что жизни своей не жалеют, либо самоуверенные гордецы, что не ведают, с кем связались. А может, просто не разумеют, какая мощь скрыта в наших машинах, и мнят, что победа будет легкой, как утренняя прогулка.
Я косился на машину Морица: щит её, магией всполохами играющий, дрожал, светясь болезненно-фиолетовым. Знатная вышла затрещина! Ещё снаряд-другой – и поминай щит, как звали. И не обязательно для этого тяжелую артиллерию в ход пускать: хватит и очереди из «тридцатки», а то и той трофейной «трубы», что у меня за спиной приторочена, – прилетит такой гостинец, и разорвет купол в клочья.
И тут меня осенило: заходя в поселок, мы сами себя загоняем в волчью яму, утыканную острыми кольями. Там же пехоты – тьма! А у той пехоты, поди, таких «ручных пушек» пруд пруди. В такие минуты сердце обрывается, и я жалею, что не имею под рукой парочки стрелковых рот. Лезть в такую заварушку без сотни-другой штыков да пулеметного прикрытия – чистой воды самоубийство.
– Ох, пожгут нас, ох пожгут, черти полосатые! – прошипел я, зло скалясь и срывая с лица шарф.
Морозный воздух, резкий, как нож, ворвался в грудь, обжигая легкие. В ноздри словно раскаленный свинец плеснули, горло дерет так, что хоть вой. Но оно и к лучшему: чем сильнее я себя накручиваю, чем нестерпимей эта мука, тем злее становлюсь. А злость нынче нужна самая что ни на есть боевая, чтоб кровь в жилах закипела, да рука не дрогнула, когда придет черед сеять смерть.
Новые выстрелы раздались лишь тогда, когда наша машина вылетела к ангарам. По броне затарабанило – то пулемет захлебнулся яростью, да только пули, точно горох, бессильно осыпались о магический щит. Щербак, не церемонясь, развернул машину и послал торпеду прямо в тот дом, где в оконном проеме, заваленном мешками, засел стрелок. Снаряд угодил в самый верх рамы, вбил перекрытия внутрь и разметал кладку в прах. Окно превратилось в зияющий пролом в два метра шириной. От взрыва правое ухо заложило так, что мир утонул в звоне. Каково там Сашке, стоящему вплотную к пусковой, и думать не хотелось – дай Бог, не обожгло его пороховым выхлопом. Не рассчитана наша установка на то, чтоб с нее палить, покуда «попутчики» снаружи на броне висят!
– Дальше гони! – орал я, не отходя от приоткрытой двери. – По улице, напрямик дави, не сворачивай! На той стороне – мастерская!
Щербак лишь кивнул, направляя машину по широкой улице, где с легкостью разошлись бы две тяжелые телеги, запряженные цугом. Я обернулся, высматривая своих: вторая и третья машины шли следом, как на параде.
Мориц, сверкая полупрозрачным фиолетовым куполом щита, шел вторым, даже не пытаясь крутить орудием. Стеганов замыкал строй. Он притормозил всего на пять секунд, чтоб запустить снаряд в подозрительное здание, и тут же, в ответ на взрыв, сбоку от него грохнуло – полевая пушка ударила в упор. Шагоход Стеганова вмиг вспыхнул ослепительным куполом. Кто-то из казачат, сидевших сверху, вскрикнул – поймал-таки мелкий осколок, пробивший брешь в защите. Но крик прервался вторым взрывом. Щит, до этого мерцавший фиолетом, лопнул окончательно, осыпавшись мириадами искорок, а машину посекло градом стали и свинца. Самой-то железной твари – хоть бы хны, а вот хлопцев моих, как ветром сдуло. Одна фигура сорвалась сразу, повиснув на страховочном карабине, словно висельник на веревке, беспомощно болтаясь у коленного шарнира. Второй лишь вжался в броню, намертво вцепившись в перекладину, боясь разжать побелевшие пальцы.
Словно пелена с глаз спала, осталась лишь черная, лютая злость. На Стеганова – дурня, что решил выслужиться, сжечь еще одну точку, да подставился под залп подоспевших «Бочек», что ударили аккурат во фланг. Сам-то он своего «Скомороха» увести успел – лихо, не отнять, – только тела моих ребятушек, моих казачат, мотались теперь на броне, точно безвольные куклы, брошенные в грязь. Глядеть на это было – что ножом по сердцу.
А Щербак тем временем до конца улицу прошил, выскочил на широкий машинный двор. Краса! Там три крана, подвесы, а на них – три «Бочки» на весу, технари японские вокруг суетятся, как муравьи, не успевшие схорониться. Щербак не поскупился – по каждой «Бочке» торпедой отработал, а под занавес – еще и в кузню, что с трубой кирпичной стояла, гостинец отправил. Внутри что-то так полыхнуло, что стены вогнулись, а наш шагоход уже мчал дальше, через двор, на другую улочку.
Мориц, идущий следом, на месте развернулся. Решил, видно, погеройствовать – Стеганова вперед пропустил, сам прикрывать остался.
Не видал я, куда он целил, да только готов биться об заклад: с тридцатки своей решил он с «Бочками» пободаться. В ответ – спаренный залп полевых пушек. Грохнуло так, что у меня в ушах зазвенело на все лады. А следом – взрыв протяжный, раскатистый: так рвутся снаряды один за другим, когда боезапас детонирует.
– Писец котенку, – прошептал я едва слышно, торопливо крестясь на развалины. – Упокой, Господи, душу грешную…
Пока Мориц своим «Скоморохом» принимал на себя всю ярость японских пушек, Стеганов, словно ошалелый, рванул вперед, завершая дело, начатое Щербаком. Две торпеды одна за другой влетели в кузню, а следом тридцатка всадила туда короткую очередь, превращая мастерскую в пылающий склеп. Мы же, не сбавляя хода, прошили хлипкий частокол, влетая во второй двор, набитый обозными телегами. Щербак не стал их объезжать – он давил их тушей шагохода, кроша дерево в щепу, вдавливая оси в мерзлую землю, не заботясь ни о краске, ни о целости ходовой. Позади нас, в дыму и гари, непрерывно грохотали очереди пушек и тяжелые разрывы – там кипел настоящий ад.
Я только и успевал вжиматься в холодную броню, пока нас подбрасывало на этом нелепом «танце» по обломкам. Щепки летели тучей, секли лицо, но теплая бекеша держала – не пронять! Наконец, изломав в щепу весь обоз, поручик направил машину к выходу на тракт. Но там нас уже поджидали: конный разъезд, да не простой, а с теми самыми «трубами»-пушками. Двое всадников вскинули тубусы на плечи, едва успев прицелиться, и полоснули огнем. Их обдало густым пороховым дымом, опалив усы, но снаряды легли вкривь и вкось: один просвистел саженях в двух от меня, а второй ударил точно в магический щит. Тот вмиг полыхнул болезненным фиолетовым светом, пошел рябью и начал опасно мигать, давая слабину.
Щербак ответил очередью с тридцатки, хотя патроны тратить было уже лишним: пороховой выхлоп всадников перепугал лошадей так, что те вздыбились, сбрасывая хозяев в снег. А уж по лежачим мы проехались с особым удовольствием, прибавляя ходу, дабы унести ноги из этого проклятого поселка.
Отбежали версту – не меньше – и только тогда остановились, развернувшись лицом к лесу. Надо было перевести дух, оглядеться, да пересчитать оставшихся в живых. А считать-то было, по правде сказать, почти некого. Спустя минуту из дымного марева показался Стеганов – плутал в переулках, бедолага. Его шагоход выглядел как решето: вся броня в отметинах от пуль и осколков, из рваных ран валил густой черный дым. Двигатель стонал, работая на последнем издыхании, с лязгом и надрывом. А тел моих казачат на броне уже не было – видать, стряхнуло их взрывами, остались лежать там, в кровавом месиве поселковых улиц, тихие и холодные.
– Командир, уходи! Не вытянем мы за вами, ходовая в хлам, больше тридцати верст не выжмем! Движок помирает, вот-вот дух испустит, – прохрипел подпоручик, высунувшись из люка. Его лицо, перепачканное гарью, перекосило от бессильной злости. – Мы в лесок отойдем, там и встретим гостей. След в след за нами две «Бочки» чешут – улей мы знатно разворошили! Шесть машин под откос пустили, пехоты положили – не счесть, да два орудия в куски разнесли. Нас теперь с потрохами сожрут, ежели не притормозим!
– Прав он, – отрезал я, не дав Щербаку и слова молвить – просто уперся ладонью ему в плечо, запихивая обратно в кабину. – Сваливай, поручик! Я с ними останусь. Коли «Скомороха» подобьют, за мной по лесам петлять устанут. А труба эта – ты сам видал, как она шагоходы жрет, щит почти в ноль выбила! Сдюжу. И вот что: найди ту падаль, что нас продала, и хлебало ему разнеси в кровь. Не прощаемся!
Я отщелкнул карабин страховочный. Плевать, что Щербак там в кабине матерился, как извозчик – решение было принято. Спрыгнул на мерзлый наст, винтовку к плечу прижал. Щербак колебался недолго – мотор взревел, и машина его рванула по тракту, уходя из-под удара.
Я обернулся к Стеганову. Его шагоход, чадя черным дымом, еле развернулся на месте и приставным шагом ушел в густую хвою, выставив лишь стволы орудий, словно рога затаившегося зверя. Я же перебежал через дорогу, на ходу скидывая «трубу» с плеча. Бог весть, как они её кличут, а по мне – так верное средство супротив железных тварей.
– Идут, черти! – гаркнул Стеганов, и тут же «тридцатка» его захлебнулась яростным лаем, поливая свинцом лесную опушку.
Я припал к земле, вжавшись в сугроб, выжидая. В поселке, откуда ползли наши преследователи, что-то гулко ухнуло – огненный столп взметнулся к небу.
– Есть! – взвыл Стеганов, перекрывая грохот боя. – Еще одну «Бочку» приложил! Аха-ха! Горите, чертяки узкоглазые!
Не успел Стеганов и радостью своей захлебнуться, как в его «Скоморох» прилетел карающий снаряд. Японцы, гады, мстить умели – точечно, без промаха. Болванка, прошив густую хвою, точно хирург, влетела в самое остекление кабины. Машину качнуло, затрясло, и она, словно подкошенная, рухнула навзничь, встав на «мостик» – на согнутые в предсмертном судороге коленные шарниры. Стволы орудий безвольно задрались в черное ночное небо, замерли, как памятник самим себе.
Я тяжело вздохнул, прикрыл глаза и отсчитал до пяти. Тишина. Никто из кабины не выбирался – некому было. Стеганов с напарником там, поди, превратились в кровавое месиво. Хоть в том удача, что боезапас не сдетонировал – видать, всё выплюнули в пылу погони, до самого донышка опустошили ящики.
Я плотнее вжался в кору старой ели, поудобнее перехватил «трубу». Винтовку, подумав, забросил за спину – против железной машины она что щепка, а вот револьвер, что сейчас грел ладонь в кармане, – другое дело. Скорострельность, надежность, да и подпустить я их собирался на верный выстрел, чуть ли не в упор. Помирать, конечно, дело не из веселых, да и не больно-то хотелось, но, видать, удача моя, что доселе шла верным спутником, нынче свернула на другую дорогу.
Земля отозвалась мелкой, неприятной дрожью. Близко. «Бочка» неслась на полном ходу, не жалея металла, а следом – с десяток всадников, топот которых сливался в единый гул. Я нервно усмехнулся, проверяя, легко ли выходит «труба» из захвата. С такой оравой мне, пластуну, не сладить, как ни крути. Но и подарок им будет не из легких. Раз уж суждено голову сложить, так пусть запомнят, какой ценой дается русская кровь. Пусть знают: с казаками тягаться – это не в карты играть, тут и ответка прилететь может, такая, что кишки наружу.
Ну что, господа хорошие, добро пожаловать в ад. Поглядим, кто из нас сегодня с чертом первым повстречается.
– Эх, была не была, где наша не пропадала! – прошептал я, вскидывая «трубу» на плечо и срывая защитные крышки. Оглянулся по сторонам: позади чисто, припасть не к чему. Понятно, как эта штука работает: пороховой выхлоп бьет назад, толкает снаряд вперед – физика простая, как дважды два. Архаичная, одноразовая, но сейчас, когда свои машины остались грудой железа, – единственная надежда. Видать, и у японцев с шагоходами не густо, раз они такое «ружье» в дело пускают.
«Бочка» затормозила метрах в двадцати, разворачивая ствол на остов Стегановского «Скомороха». Щит на ней мерцал фиолетовым – видать, Стеганов перед смертью успел-таки подпортить ей защиту. Я поймал остекление кабины точно на линию прорези, задержал дыхание и вдавил спуск.
Грохнуло так, что свет померк. Левую руку прошило огнем, и тут же её точно не стало – отнялась напрочь, безжизненным кнутом повисла. Звуки мира утонули в монотонном, тошнотворном звоне, а перед глазами заплясали искры. Правая рука не сдюжила, выпустила «трубу», и та отлетела в сугроб, но своего я добился. Снаряд прошил щит, точно бумажный лист, вломился в кабину и расцвел там фонтаном осколков. Следом детонировал боекомплект: «Бочку» так полыхнуло изнутри, что огненный столб вышиб остатки стекол, а полевую пушку сорвало с погона, как щепку, и воткнуло стволом прямо в мерзлую землю.
Я рухнул в снег, едва не теряя сознание от боли, что начала просачиваться сквозь онемение. В ушах звенело, голова гудела, словно медный котел, по которому били молотом. Но сквозь туман я видел: цель достигнута. «Бочка» догорала, черный дым перемешивался с белым снегом.
Всадники, замерев в нерешительности, начали осаживать коней, вглядываясь в густую чащу. А я, собрав последние крохи воли, рванул в лес. Левая рука, онемевшая и чужая, безвольно моталась вдоль тела, а правая слушалась едва-едва, точно через силу. Ноги – вот единственное, что еще держало меня в этом мире. Не ведая как, я умудрился сжать рукоять револьвера в правой кисти. Взгляд прикипел к темным силуэтам елей: знал – если опущу глаза, если увижу, как подкашиваются сапоги в глубоком снегу, точно рухну и больше не встану. Только вперед. Только напролом.
Тишину леса разорвали выстрелы. Я даже не слышал их звука – лишь сухой щелчок и резкая вспышка боли в щеке, когда щепка от дерева, ударенная пулей, хлестнула по лицу. Лицо залило горячим – то ли кровь, то ли растопленный снег, – но я не чувствовал ни боли, ни холода. Ноги наливались свинцом, каждый шаг давался словно через болото. В голове билась одна мысль: упаду – конец. Нужно бежать, пока они спешиваются, пока путаются в конской сбруе и ветвях. Это мой единственный залог времени, мой шанс перевести дух и подготовить ответный укус.
Но судьба, видать, устала играть со мной в догонялки.
Резкий, хлесткий удар в спину. Я даже не успел вскрикнуть – ноги в одно мгновение превратились в вату, и я рухнул в сугроб, зарываясь лицом в ледяную крошку. Сквозь накатывающую черную пелену я, собрав все оставшееся мужество, перевернулся на спину, вскидывая револьвер. Перед глазами плыло: то ли лес сгустился в непроглядную тьму, то ли кровь окончательно застила зрение, превращая мир в багровое пятно.
Я не видел врагов. Я просто знал, что они там – позади, на опушке.
Палец с остервенением давил на спуск. Револьвер подпрыгивал в слабеющей руке, выплевывая огонь в пустоту. Громкие, сухие хлопки эхом отдавались в ушах, пока боек не начал глухо щелкать по пустым каморам.
Последний щелчок прозвучал как приговор. Рука с револьвером бессильно упала в снег. Лес, казалось, затих, прислушиваясь к моему угасающему дыханию. Где-то вдали послышался конский топот – они приближались, осторожно, шаг за шагом, опасаясь западни. Я закрыл глаза, чувствуя, как морозный воздух становится всё слабее, всё дальше… Но даже в этот миг, когда тьма сомкнулась окончательно, я не жалел. Я сделал всё, что мог. А если и суждено было остаться здесь, в этих проклятых снегах, то я по крайней мере не сдал позиций без боя.
Я разжал пальцы, и стальной револьвер беззвучно утонул в пухлом сугробе. Потянулся было к поясной сумке, где покоился второй «верный друг», но рука, еще мгновение назад такая послушная, теперь была чужой – куском дерева, пришитым к плечу. Разум, еще не успевший окончательно выпорхнуть из искалеченной оболочки, с удивлением наблюдал за этим предательством плоти.
Тело превратилось в немую, безразличную массу. Ни холода, ни жгучей боли – лишь где-то глубоко внутри, в самой груди, отчаянно колотилось сердце. Оно выбивало рваную дробь, барабанило в ушах, соревнуясь с противным, высоким звоном, который постепенно заполнял собой всё пространство. Пальцы правой руки еще дергались, бездумно перебирая грубую ткань брезентовой сумки, но я уже не понимал – зачем? Зачем эта суета, когда тишина вокруг становится такой густой, что её, кажется, можно черпать горстями?
Никакого света, что сулили байки у костра, не было. Да и нужен ли он? Передо мной расстилалась лишь бархатная, ласковая темнота. Странно, но она не пугала. Напротив – приносила избавление. Дикая, невыносимая усталость, копившаяся неделями в окопах да на маршах, наконец нашла себе пристанище. Это спокойствие, холодное и неумолимое, навалилось сверху, как тяжелая медвежья лапа, придавливая к земле.
Я сделал последний вдох. Воздух, еще секунду назад ледяной и острый, вдруг перестал обжигать. Он показался мне мягким, почти осязаемым, но легкие уже не слушались – они не смогли раскрыться, чтобы принять его в себя. Глоток застрял в горле, комом горькой невысказанности, замер, не дойдя до сердца.
Я закрыл глаза. Звон в ушах стих, превратившись в далекий, едва слышный шелест ветра в верхушках елей. Наверное, именно так падает первый снег на забытую могилу – тихо, безмолвно, навсегда укрывая собой всё, что было: и ярость, и обиду, и ту далекую жизнь, где мы ещё смеялись у костра. Теперь остался только покой. И бесконечная, глубокая ночь.
