Текст книги "Вахмистр (СИ)"

Автор книги: Марк Фиттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

– Но он же технарь, – удивился я. – Начальник ремонтной мастерской.

– Был им, – согласился инженер. – Ныне же он командир бронешагоходной дружины. Обучился пилотскому делу, командует взводом из четырёх машин. Выходит весьма символично, что именно артиллерист так лихо разделал его под орех. Полно, приводи себя в надлежащий вид, и двинемся. Да, кстати, обмундирование твоё казачье прибыло. Не поручусь, что сшито именно на тебя, но казаки, что ведали сим делом, обещали, что должно быть впору.

Я поразился и, с непривычной для себя поспешностью, принялся облачаться. В прихожей, вправду сказать, на вешалке красовалась парадная форма. Тёмно-синие шаровары с широкими одноцветными лампасами того же колера; кушак с серебряным шитьём и шёлковой прошивкой, чёрно-оранжевый; рубаха белая – видать, не казачьего покроя, а из офицерских запасов, но ладно сшитая. И мундир, хоть и не по моей мерке, но, поди, подбирали, чтоб впору пришёлся: двубортный, тёмно-синего сукна, без пуговиц – на крючках, со стоячим воротником, щегольски обшитым серебром. Папаха из чёрного каракуля, с синим верхом, увенчанным серебряным галуном, – красота, да и только! Моя прежняя куда скромнее была. Одно утешает: с цветом войска не ошиблись. Глянул на мундир, а там – серебряные эполеты и погоны, отнюдь уже не вахмистрские. Сотник, чтоб его! Лихо же эти япошки в чинах меня возвели.

Хотя бы в оружии не прогадали. Шашка моя, родная, и кинжал при ней – видать, придержали где-то в описи как имущество, со мною прибывшее. Дорого мне эта шашка в своё время обошлась, а сколь крови она приняла, так и со счёту собьюсь.

Но пуще всего меня изумило обилие наград на груди. Все до единой – мои. Георгиевские кресты четвёртой и третьей степеней, три знака «За храбрость», медали за Туркестан, за Памир, за Африку, за Китай; даже новенькая, за нынешнюю войну – и, что примечательно, ушлый япончик и сюда своё серебряное листье приторочил, за заслуги пред их императором. Ну да Бог с ним, на фоне наших крестов она почти и неприметна. А третий Георгий – видать, прошение Щербакова всё же дошло до начальства. Нарядили меня, ничего не скажешь, весь мой боевой путь, как на ладони, выложили.

Лицо моего французского супостата стоило того, чтобы на него взглянуть – пожалуй, ради одного лишь этого зрелища я бы согласился увешаться хоть всеми памятными лентами мира. Жаль только, что правую сторону груди украшал лишь знак стрелка-отличника. Всё же знака об окончании военного училища недоставало. Ну да полно, я ведь ещё жив, ещё успею.

– Ты что тут вообще забыл? – наконец выговорил француз, и вопрос этот застал меня врасплох.

Нас усадили за чай в тесной беседке. Картина выходила прелюбопытная: два офицера в парадной форме, при всех боевых регалиях, но с такими рожами, будто вчера всю ночь кабацкую драку затевали, сидят себе при полном параде и прихлёбывают чаёк. А вокруг прислуживают девицы в халатиках, с лицами, набелёнными так, точно в муке вывалялись.

– Служу, – ответил я и довольно ухмыльнулся. – А ты, как погляжу, по девкам гуляешь да честной народ кулачными боями потешаешь? До чего же низко пали французские интервенты, не находишь?

– На ссору напрашиваешься? – прорычал он, но следом вдруг расхохотался и запросто протянул мне руку. – Жан. Можно просто «Кэп». Давай-ка отбросим всю эту великосветскую мишуру, к чему нам эти расшаркивания?

– Семён, для своих – Гриня, – я улыбнулся, крепко пожимая предложенную ладонь. – Ну, сказывай, чего ты от меня хочешь, Кэп?

– А что, не могу я навестить доброго человека? Тем паче, как выяснилось, бойца достойного и в военном деле искушённого. Правда, на родине твоей, судя по наградам, начальство тебя не особо жалует, – Жан усмехнулся, кивнув на мои кресты. – Маловато будет для твоего возраста. Я видывал молодых казачат, увешанных Георгиями до самого пупа.

– А я видывал французов потише, да только с аккуратной дыркой от пули у виска, – я лишь пожал плечами. – Слушай, Кэп, ты явился старину ворошить или есть дело поконкретнее? Сразу предупреждаю: с бронешагоходами я дела не имел.

Француз довольно осклабился, знаком отослал японок прочь и, подавшись вперёд, перешёл на доверительный шёпот.

– Вот как? А вот донесения у меня на сей счёт сущие противоположности. Не так ли, вахмистр Гриневич? Ведь довелось вам состоять в отряде поручика Щербака, а тот, помнится, командовал взводом лёгких шагающих машин типа «Скоморох», на коих, коли память мне не изменяет, установлены тридцатимиллиметровое орудие да система залпового огня, – Жан довольно осклабился, точно сыщик, распутавший прехитрое дело.

– Это вам госпожа Да Цзе поведала? – я вежливо улыбнулся, пуская стрелу наугад и сохраняя полнейшее хладнокровие. Нужно было нащупать ту нить, что связывала этого неизвестного мне французского офицера с моей личной историей. Слишком уж он был осведомлён о моих делах.

– Истинно так, пластун, – рассмеялся Кэп. – Мгновенно уловили суть. Да, она самая. К слову, она же перехватила ваше письмо, кое предназначалось вашей возлюбленной. Но сдаётся мне, любезный, в тех строках было не токмо нежное послание даме сердца. А посему предлагаю вам сделку, весьма для вас выгодную. Японцы, чтоб им пусто было, никого на пушечный выстрел не подпускают к разработкам противошагоходного вооружения для пехоты. А ведь у них ныне самый передовой опыт – именно на их театре военных действий бронированные шагоходы сошлись в первых крупных баталиях, в товарном количестве.

– Можете не продолжать, – я поднял руку, останавливая его. – Буду для вас стараться, ежели дадите слово передавать мои письма в экспресс-почту, дабы доходили они до адресата без малейшего промедления.

– По рукам! Свою графскую печать на них ставить буду – долетать станут в одночасье! Слово французского офицера! – Он поднялся с места, протягивая мне руку.

– Постараюсь приложить все свои силы на благо наших держав. Слово казака, – ответил я, поднимаясь и пожимая его жилистую ладонь. – Ну а теперь, выпьем за знакомство и успех наших авантюр.

Интерлюдия

– Мусенька, – пожилая нянька, словно вихрь, ворвалась в покой девицы, что корпела над тетрадью для чистописания. – Мусенька, ты где успела эдакого французика подцепить?

Негодованию Софьи Павловны не было предела. Она потрясала зажатым в кулаке письмом, бросая на подопечную укоризненные взгляды. Хоть Мария Игоревна Щербак и была уже невестой на выданье, старушка, знавшая Машеньку и её брата Александра ещё с пелёнок, не оставляла над ними своей опеки.

– Что вы, Софья Павловна, с какими французами⁈ – всплеснула руками девушка, однако взгляд её, полный девичьего любопытства, тут же прилип к гербовой печати. – Да посмотрите же, матушка, оно заказное! А конверт-то, конверт! Я такие только у батюшки видывала. Ну же, дайте его мне!

– Ах, не знакома, говоришь? Ну, погоди, негодница, я всё батюшке твоему доложу, доиграешься! На гимназических вечерах, не иначе, подцепила! Сказывала я Игорю Юрьевичу, что не след тебе на эти собрания ходить, – не унималась прислужница, отчасти из вредности, отчасти от стариковской тревоги. Письмо-то, хоть и скреплено графской печатью да украшено изысканно, могло быть не токмо невинным приглашением, а и смутой для неокрепшего сердца.

После короткой перепалки конверт всё же перекочевал в изящные ручки барышни. Машенька прижала послание к груди, чувствуя в нём некую тайну. В воображении её тотчас возник образ рыцаря на белом скакуне или молодого офицера в расшитом золотом мундире.

Поправив тёмно-синее гимназическое платье и разгладив чёрный фартук, она поспешила в гостиную. Там, в глубоких креслах у догорающего камина, беседовали отец с братом. Мужчины, как обычно, предавались воспоминаниям о восточной кампании Александра, скрашивая досуг бокалами вина.

– Что за письмецо принесла? – удивился глава семейства, с интересом разглядывая конверт в руках дочери.

– А сейчас разузнаем, – усмехнулся брат и, приказав подать серебряный нож для писем, без церемоний вытянул бумагу из рук сестры.

– Сашюр, ну что ты! – вскрикнула Мария, хватая его за рукав.

– Цыц, мала ещё! Чёрт ведает, что за француз тебе пишет, – отрезал старший брат. Вскрыв конверт, он извлёк на свет лист прескверной бумаги. – Это что за пасквиль? Ха! На, читай сама!

Он с пренебрежением протянул ей листок. Машенька опешила от такого разительного контраста между благородным конвертом и грубоватым содержимым. Любопытство, однако, взяло верх, и она принялась читать про себя. К её изумлению, несмотря на нескладный слог и огрехи в правописании, слова в письме были добрые, душевные. Писал явно не француз, а простой солдат – рука дрожала, буквы выводились с трудом. Она явственно представила себе парня, сжавшегося в окопе при тусклом свете лучины, старательно начертавшего каждое слово. Сердце её невольно сжалось от жалости и щемящего тепла.

– Папенька, – промолвила Мария, окончив чтение и подняв на отца растерянный взор, – а разве дарили вы мне какую керосиновую лампу? Никак не припомню…

– Что ты мелешь? – отозвался Игорь Юрьевич, уже и забывший о дочери, до того увлекли его военные байки сына. – Никаких ламп. Ты что там вычитала, дитя?

– А вот, поглядите, – она снова впилась глазами в строки. – «Надеюсь, вы прочтете письмо сие, нежась под теплым светом подаренной мною керосиновой лампы».

– Тьфу, бред сивой кобылы! – фыркнул отец, выхватив бумагу из её рук и пробежав глазами. – Сентиментальная чепуха. Видать, шутка того самого графа: собирает солдатские записки, суёт в конверты с гербами да рассылает кому ни попадя. Не отвечай, милая, – пустой это розыгрыш, недостойный порядочной девицы.

Он скомкал письмо и с досадой швырнул в камин. Бумажка, хоть и не долетела до самого пламени, упала на горячие угли и начала опаляться по краям.

– Отец! – вскрикнула Мария, бросившись к огню. – А вдруг он ждёт ответа? Надобно же поддержать человека! Неужто не жалко? Он там, бедненький, кровь за Отечество проливает… ой!

– Обожглась, дурёха? – подскочил Александр, когда сестра выдернула из огня дымящийся клочок.

– Тут буквы! Погляди, Александр, буквы! – Она с изумлением уставилась на обгоревшую бумагу: среди копоти, на опалённых участках, проступал отчётливый текст, невесть откуда взявшийся.

– Что? Какие ещё буквы? – Отец и брат, ничего не понимая, в недоумении склонились над ней. Но стоило Марии поднести лист ближе, как и впрямь – меж строк проступили чёткие слова.

– Тайнопись! – тотчас сообразил Александр. – Слыхивал я про такие чернила. Ну-ка, что там про свет лампы? Погодите, сейчас мы его выявим. Муся, сдаётся мне, не просто солдат тебе пишет…

Брат, сгорая от нетерпения, сам сбегал за лампой. Приставив опалённый клочок к горячему стеклу, он наблюдал, как на бумаге проступают всё новые строки. Чем дольше поручик вчитывался, тем сильнее менялось его лицо: сперва нахмурился, затем губы тронула усмешка, а под конец он и вовсе разразился раскатистым смехом.

– Ай, вахмистр! Ай, сукин сын, хорош! Орел, право слово! Вот же живучая бестия! Муся, живо за бумагой и пером! Нет, постой – собирайся! – начал командовать он, бережно расправляя лист.

– Ты что удумал, безумец? – в изумлении воскликнул отец.

– Во Владивосток, батюшка! И Муся мне надобна – вернее, её каллиграфический почерк! Ничего, не убудет с гимназистки за два месяца пропуска, тем паче вернётся – глядишь, с медалью, – усмехнулся Александр. На вопрошающий отцовский взгляд он ответил серьёзно: – Это послание от самого отважного разведчика, которого мне доводилось встречать. Ценность его столь велика, что страшно и помыслить. Боюсь даже представить, как он сумел это выведать, да ещё переслать под французской печатью! Он на меня надежду возложил, а я его не подведу. Так что, Муся, три часа на сборы – и в путь! Нет, два… Я ещё в управу заеду, надобно наладить тайный канал связи… Ну, Гриневич, ну казак… Сказывал я ему, что есаулом быть ему на роду написано, а он всё, вахмистр, вахмистр…