Текст книги "Конец партии (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18.1

Очередная прогулка в багажнике все-таки не проходит мне даром – в Меце я сваливаюсь с особо противной простудой. К счастью, происходит это не где-нибудь под забором, где меня точно приняли бы за бомжиху, а уже в гостиничном номере.

Трофейных денег хватает на то, чтобы заселиться в номер с двумя кроватями по одному паспорту – да тут, впрочем, и не такой строгий контроль документов, как в нашем времени. Потом мы с императрицей приводим себя в порядок, отправляемся на телеграф, чтобы связаться с нашим послом, занимаемся еще какими-то мелкими делами и ложимся спать – а утром становится очевидно, что я заболела.

Следующие три дня Илеана занимается вопросами нашего спасения без меня. Она куда-то ходит, звонит, договаривается и изредка приходит в номер с едой или лекарствами. Вздыхает: в нашем положении опасно болеть! Я соглашаюсь, советую ей приходить пореже, чтобы не заразиться, послушно пью все выписанное и стараюсь побольше спать.

Через три дня такой жизни мне становится чуть лучше, а еще через день за нами приезжает машина. Илеана качает головой и говорит, что мне нужно еще отлежаться, но делать нечего – пора убираться из Франции. Ситуация на фронтах становится все хуже и хуже, и мне все кажется, что, несмотря на наш второй фронт, немцам удается реализовать очередной «блицкриг».

Судя по тому, что пишут в газетах – Илеана легко читает и переводит с французского – Российской Империи тоже несладко. В Польше мы вязнем, на Дальнем Востоке наседают японцы, и с каждым днем линия фронта сдвигается совсем не в ту сторону, в которую надо.

Но мы с императрицей ничего не можем с этим поделать. Единственное, что в наших силах – это убраться с пути гитлеровской армии и не попасть в лапы каким-то другим союзникам или даже противникам нацистов, желающим использовать нас в своих политических играх.

– Ольга, я, может, выпила бы яд, чтобы исключить себя из этого уравнения, – признается в какой-то момент Илеана, – но я более чем уверена, что после этого в Европе всплывет с десяток фальшивых императриц. Это слишком удобный рычаг давления, понимаете?

Перед тем, как кивнуть, я окидываю Илеану внимательным взглядом: бледное лицо, закушенные губы, нервно комкающие газету пальцы – царица явно жалеет, что позволила себе поддаться эмоциям и уехать в Румынию.

Что ж, я с ней солидарна. Если бы не этот зигзаг, я бы уже вернулась на Родину. Но поднимать эту тему бессмысленно: фальшиво успокаивать Илеану словами «да ничего страшного, я была только рада посмотреть на ваш замок и в очередной раз прокатиться в багажнике» я не смогу, а упрекать ее в чем-то сейчас будет слишком жестоко. Проще молчать.

Отъехав от Меца, мы вливаемся в нестройную толпу беженцев. Больше всего среди них евреев – все знают, как именно к ним относится Гитлер – но есть и французы, и осевшие здесь русские, и еще невесть кто. Поэтому на нашу машину почти не обращают внимания: останавливают на трассе всего один раз, проверяют документы и отпускают.

А чего, собственно, задерживать-то? Водитель с братом, которые помогают нам добраться до Лондона, выглядят тихо и безобидно. Физиономии у них русские, а гражданство французское, и документы в полном порядке. Императрицу уважительно похитили вместе с вещами, так что паспорт ей удалось сохранить – а что касается имени, то сочетание «Илеана Романова» мало что говорит случайным французам. В розыске ее тоже нет, да на это никто бы и не осмелился. Так что вопросы остаются только насчет моего фальшивого паспорта. К счастью, умельцы из Меца знают свое дело, и у местных жандармов не возникает и тени подозрений.

Вместе с беженцами мы пересекаем Ла-Манш. На корабле Илеана недовольно ощупывает мою голову, требует выпить лекарства и перестать странно шутить о том, что я не умру, потому что не увидела Париж. А я ностальгически вспоминаю еще не построенный тут тоннель – билеты, конечно, уже продаются по конской цене и чуть ли не из-под полы. Пройдет совсем немного времени – и тут будут эвакуироваться войска союзников. Или нет? Вдруг история пойдет по другим рельсам?

Мне, если честно, из-за простуды пока тяжело что-то прогнозировать.

Да и вообще, все тяжело. Легко только полулежать в арендованной машине, прислонившись головой к стеклу у пассажирского сиденья, сочинять письмо Степанову и радоваться, что хотя бы в Лондон я еду не в багажнике.

Глава 18.2

Две с половиной недели мы проводим в дешевой лондонской гостинице: я лечу насморк, мечтаю о танках и переписываюсь со светлостью и Калашниковым, а Илеана ищет союзников и способы вернуться в Россию.

«Мечты о танках» выглядят так: сначала я вспоминаю, что слышала и читала про танковые сражения Второй мировой, пытаюсь это как-то систематизировать, потом вспоминаю свой собственный опыт, и, наконец, пристаю к нашему военно-морскому атташе в Британии с кучей самых разнообразных вопросов насчет тех танковых сражений, которые уже прошли.

Илеана смеется, утверждая, что в случае со мной проще согласиться – но если наш военно-морской атташе и недоволен, то он никак это не демонстрирует. Понабрался, видать, от британцев манер! Мне он, если честно, не очень нравится. Уж лучше Скрябин с ледяной улыбкой, которая нисколько не скрывает его истинное отношение к происходящему, чем этот лощеный господин.

Сопоставив полученную информацию, я понимаю, что танковые сражения тут еще страшнее, чем в нашем мире, потому что кроме техники используется магия. Из-за того, что среди немцев распространен дар управления металлом, справиться с ними еще тяжелее. К счастью, магов, способных плавить танки противника посреди боя, у них, может, пара десятков – но и остальные добавляют проблем. Свои танки все стараются защитить от враждебной магии, чужие – наоборот, уничтожить.

Вот и как с этим бороться? Моих сугубо практических познаний, может, и хватит на усовершенствование конструкции обычного танка, но с магией точно будет фиаско. Поэтому лучший вариант – использовать схему, опробованную с Калашниковым. А именно, найти знающего человека, изобретателя или конструктора, и добиться для него государственной поддержки.

Я вспоминаю конструктора легендарного танка Т-34, Михаила Кошкина, но вот незадача – кажется, в моем времени он умер еще до войны. Личность это не такая известная, как Калашников, и я запомнила его в основном из-за фамилии. Но даже если погиб, какие-то помощники, наследники же у него остались? В любом случае, эту тему нужно поднять и своевременно запустить в производство.

Некоторое время я колеблюсь. У меня есть возможность написать Степанову через посольство: сообщение уйдет телеграфом, и потом ему передадут. Но стоит ли рисковать? Вдруг телеграмму расшифруют, и информация попадет в руки врагам? Может, проще поднять этот вопрос уже в России?

С другой стороны, неизвестно, сколько времени мы с царицей просидим в Британии. А еще с нашим образом жизни любой день может стать последним, так что стоит ли откладывать такое важное дело? Я и без того потеряла слишком много времени, считая, что война здесь тоже начнется в тысяча девятьсот сорок первом!

Обдумав все хорошенько, я все-таки включаю эту просьбу в телеграмму для Степанова, и теперь остается ждать. А еще – изучать танковые сражения, читать, планировать. Жаль только, что пока мы здесь, о практическом применении не стоит и мечтать.

За время нашего пребывания в Лондоне карта Европы стремительно меняется: союзники проигрывают битву за Дюнкерк, но британцам удается эвакуировать на острова сотни тысяч уцелевших солдат. Шепчутся: это из-за того, что Алексей Второй вывел войска из Польши, и Гитлер смог сосредоточиться на французах. На это я только фыркаю, потому что в нашей реальности результат был такой же, хотя никакого второго фронта мы тогда не открывали.

На самом деле, это неудивительно. Магия магией, но когда она у обоих сторон конфликта, то разница нивелируется. А то, что в нашей стране не было революции, и вместо Советского Союза у нас Российская Империя, не заставило остальные державы полюбить нас неземной любовью. Пацифизм, любовь, дружба? Держи карман шире! Все только и думают, как откусить кусочек.

Судя по тому, что пишут в газетах и что рассказывает Илеана, мотающаяся по Лондону с дипломатическими визитами и часами пропадающая то в одном посольстве, то в другом, какое-то время Гитлер выбирает, куда пойти дальше: на Лондон или на Петербург… точнее, уже на Москву, столицу же мы благополучно перенесли. И да, я могу представить, как матерят нас за это немецкие генералы, переписывая тщательно составленные планы с красивыми названиями!

И все-таки результат очевиден: Рейх в очередной раз выбирает Россию. У них же там планы по расширению на восток, да. Часть его армии добивает еще трепыхающееся французское сопротивление, часть – кусает Лондон, чтобы не дергались, а остальное стремительно разворачивается к нам.

Сам момент объявления войны Российской Империи я как-то пропускаю. Тут, в Лондоне, вроде бы и все ясно, как на ладони, но все равно изоляция.

Просто в один вечер Илеана приходит ко мне в гостиничный номер, секунду драматически наблюдает, как я валяюсь на кровати, обложившись чертежами, выкладками и расчетами, и говорит:

– Все, Ольга, началось, – и добавляет с грустной полуусмешкой. – Плакали ваши мечты о танках.

– Чего это плакали? – я закладываю блокнот карандашом и сажусь на постели. – Танки всегда пригодятся. Или вы думаете, что Гитлер завоюет Россию за месяц, как Францию? Нет, ваше величество, у него морда треснет. Меня только раздражает, что мы торчим тут, в Лондоне, вместо того, чтобы как-нибудь выбираться.

– Тогда я вас обрадую, Ольга: мы скоро отсюда уедем. Самолетом небезопасно, у немцев мощные погодные маги, по суше тоже сейчас не пройти, поэтому поплывем в Мурманск вместе с ленд-лизом.

Отличная новость! Мне сразу же становится легче. Во-первых, мы убираемся с Туманного Альбиона, а, во-вторых, ленд-лиз! Я не склонна недооценивать его значение. Все, кто был на фронте, знают, что война – это бездонная бочка, и сколько не положи, все будет мало. Это после войны будем спорить, кто кому обязан и можно ли было обойтись, а сейчас нам нужны любые поставки – буквально все, что получится собрать.

– Не все, конечно, недовольны, – фыркает императрица. – По их мнению, Российская Империя должна воевать уже потому, что Рейх и страны оси – угроза мирового масштаба. Знаете, что мне говорили? Что они без разговоров поставляли бы вооружение, если бы немец стоял под Москвой. А сейчас? «Как вы можете говорить о ленд-лизе, когда нас только что разбили под Дюнкерком»? По их логике, Ольга, армия Гитлера – это толпа сброда, которую можно разогнать вилами, а Алексей – шантажист и мясник.

– Прекрасно понимаю. «Сначала едим твое, потом – каждый свое».

– Именно! – Илеана делает последний круг по ковру, присаживается на постель и смотрит на меня. – Собирайте вещи, Ольга. Послезавтра мы выезжаем в Хваль-фьорд, оттуда добираемся морем до Мурманска. Семь судов с грузами, пятнадцать судов охранения, мы с вами, Ольга, и еще несколько наших дипломатических работников с семьями.

Арктические конвои! Пока Илеана рассказывает, я вспоминаю, что про это дело писал еще Валентин Пикуль. Но я его в юности не читала из-за – смешно! – слова «реквием» в названии, зато читала Алистера Маклина. Книга называлась «Крейсер „Улисс“», и я, если честно, осталась под впечатлением. Финал там очень далек от голливудского, а некоторые подробности я по прошествии многих лет стала считать нереалистичными. Но даже если поделить все невзгоды, описанные Маклином, на три, картина нашего грядущего путешествия прямо-таки впечатляет! Настолько, что я не выдерживаю и спрашиваю:

– Интересно, чья это идея: везти полярным конвоем беременную бабу?

– Ольга, это не обсуждается! – возмущается Илеана. – Вы же сами знаете, что мы не можем оставаться в Лондоне! И не только потому, что его бомбят немцы! После истории с британским послом уж вы-то должны это понимать!

От этой тирады я мигом вспоминаю, что, во-первых, беременность таки отражается на эмоциональной сфере, а, во-вторых, наша императрица до сих пор корит себя за историю с Румынией и позорным шантажом.

– Вы, кажется, не до конца осознаете серьезность ситуации, – Илеана делает паузу, закусывает губы и стискивает пальцы, и потом начинает снова. – У Алексея нет наследника мужского пола, у нас только дочки. А в Лондоне – беременная жена. Если с ним что-то случится, боюсь, кто-нибудь обязательно попытается разыграть эту партию. Соблазн слишком велик, понимаете? А я не хочу, чтобы из моего еще не родившегося ребенка сделали кого-нибудь вроде Лжедмитрия. Сейчас мы воюем с Гитлером, и это не выгодно. Но кто знает, как изменится ситуация? В конце концов, когда я планировала недельную поездку в Румынию, в Европе и близко не было ничего подобного!..

– Ваше величество!.. – мне кое-как удается вставить слово в этот бурный поток. – Я вовсе не против убраться из Британии! Мне просто интересно, кто конкретно предложил такой способ!

– Первый морской лорд Дадли Паунд. Нет, Ольга, он не работает на Гитлера, можете не волноваться. О! Кстати, у меня для вас кое-что есть.

Пожимаю плечами: может, и вправду не работает, мне до этого дела нет. Насколько я помню, первые полярные конвои как раз прошли спокойно. Это потом нацисты поняли, что происходит у них под носом, и приняли меры. Так что вполне может быть, что проскочим.

Встаю, чтобы не откладывать сборы в долгий ящик, а Илеана тем временем вытаскивает из сумочки конверт:

– Ваш супруг прислал телеграмму через посольство.

В голосе императрицы опять минорные нотки: ей самой муж не пишет. Мы обе понимаем, что это не из-за каких-то обид – он просто не хочет информировать немцев, которые могут перехватить шифровку, о том, что она застряла в Лондоне. Даже если записку не расшифруют, сам факт того, что он пишет жене в Британию, может уйти куда не следует. Светлость в этих вопросах куда свободнее.

Я открываю конверт – дипломатические работники упаковали туда расшифрованную телеграмму для сохранения иллюзии конфиденциальности – пробегаю глазами набранный на печатной машинке текст и спрашиваю:

– Ваше величество, вы же еще не читали?

– Нет, Ольга, – резко оборачивается императрица. – Я не интересуюсь чужими любовными письмами. Достаточно того, что о содержании вашей переписки знают посольства двух стран и, подозреваю, разведка фрицев.

Последнее предположение заставляет меня улыбнуться.

– Не вижу в этом ничего плохого! Пусть фашистские сухари посмотрят, как надо писать, и используют это для своих жен. Но речь не об этом, тут просто есть кое-что для вас. Вот, читайте отсюда.

Илеана оказывается рядом со мной со скоростью тигрицы в прыжке. Читает вместе со мной: '… а еще этот господин просил, чтобы вы передали его любимой супруге, что, во-первых, он страшно скучает и мечтает увидеться, и, во-вторых, совершенно не сердится за те фотокарточки, что забросили вас в Лондон, потому что все мы ходим под Богом.

Еще он, Оленька, весьма сожалел, что из-за его поведения у супруги создалось ложное впечатление, якобы она не может рассчитывать на его понимание в любой ситуации и вынуждена решать проблему с братцем самостоятельно. Конкретно это он передавать не просил, но я все равно решил это сделать, чтобы впредь он не считал себя вправе упрекать меня в «идиотских истериках». Молчал бы!..'.

– Прочитали? – спрашиваю я, заметив, что глаза у царицы на мокром месте.

– Да, и я согласна с Алексеем – это можно было не передавать! – возмущенно вскидывают голову Илеана. – А если фашисты расшифровали, о ком идет речь⁈

– В любом случае, он не написал ничего нового или секретного, – отвечаю я. – А теперь, пожалуйста, верните письмо. Я хочу спокойно прочитать все целиком.

Глава 19.1

Императрица удаляется в ванную, а я сажусь спокойно перечитывать письмо с начала:

'Дорогая Оленька!

Ужасно рад получить от вас телеграмму! Очень надеюсь, что вы поправляетесь, и ваша простуда не перешла в воспаление легких. Я вижу, как вы экономили посольские телеграфные буквы и писали коротко и по делу, но, к счастью, у меня есть и другие источники информации. Про ту особу, с которой вы путешествуете, я скажу так: то, что с ней обошлось малой кровью, это исключительно ваша заслуга. Спасибо, что помогли, ведь это действительно важно и для ее супруга, с которым я общался по телефону, и в целом для всех нас. Жаль только, что это оплачено вашей, Оленька, безопасностью, и что из-за этого дела вы до сих пор не дома, в России.

Что касается вашей просьбы насчет некоего К., то он, конечно, нашелся в Харькове. Представляете, он простудился в холодном цехе, но собирался лично ехать в Москву на испытания и приемку тех изделий, про которые вы писали! К., знаете, не на очень хорошем счету, но я убедил известного вам господина, что нужно послушать вас, а не тех людей, которые сидят в кабинетах. Не сказать, что это было просто: вам же известен его характер! Что ж. Мне пришлось наговорить ему разного, в том числе, что за свою супругу он теперь должен вам, лично вам. И что он не вправе выделываться насчет К., пока вы рискуете жизнью.

Разговор был тяжелый, меня трижды назвали «истеричкой» и «бабой», но дело сделано: он взял машины К. на контроль и будет следить, чтобы дело не развернули из-за формальности – как это, увы, бывает.

И вы же помните, Оленька, с кем мы имеем дело? Разумеется, без заданий не обошлось. Я еще не здоров, но уже завален делами. Для вас поручение остается таким же: вернуться сюда.

А еще этот господин просил, чтобы вы передали его любимой супруге, что, во-первых, он страшно скучает и мечтает увидеться, и, во-вторых, совершенно не сердится за те фотокарточки, что забросили вас в Лондон, потому что все мы ходим под Богом.

Еще он, Оленька, весьма сожалел, что из-за его поведения у супруги создалось ложное впечатление, якобы она не может рассчитывать на его понимание в любой ситуации и вынуждена решать проблему с братцем самостоятельно. Конкретно это он передавать не просил, но я все равно решил это сделать, чтобы впредь он не считал себя вправе упрекать меня в «идиотских истериках». Молчал бы!

И последнее, Оленька. Не знаю, передали вам или нет – я сейчас в госпитале по ранению. Сначала мне не очень хотелось на это жаловаться, но потом я подумал, что вам могли неправильно донести, и лучше написать самому: ранили, оперировали, еще немного – и я вернусь в строй.

Вчера меня навестил Жуков, говорит: на фронтах дела лучше, чем пишут в газетах. Мы справимся, Оленька. Справимся обязательно. И с гитлеровцами, и с японцами, и с остальными подельниками нацистских ублюдков. Простите, Оленька, за то, что так выражаюсь, но телеграммы иногда перехватывают, и этот как раз на тот случай: пусть знают, какого я о них мнения.

На этом, Оленька, пора заканчивать. Я специально пишу мелким почерком, чтобы все влезло на один листочек и шифровщики не так возмущались. Но они все равно будут недовольны, потому что информацию нельзя назвать важной или секретной. Пусть их!

Обнимаю вас, Оленька. Очень люблю и мечтаю о встрече. Или хотя бы о том, чтобы вы добрались на Родину и смогли позвонить мне на Дальний Восток. Так хочется услышать ваш голос в трубке!

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум.

Долго думал, стоит ли это добавлять, но наконец решился. У меня к вам, Оленька, будет глупая просьба. Не сможете ли вы еще раз написать, что любите меня и скучаете? Я знаю, что вы не считаете посольский телеграф конфиденциальным способом связи, и, конечно, вам не нравится писать одно и то же по десять раз. Просто так вышло, что ваше письмо я носил с собой, и когда меня ранили, оно пришло в негодность. Одежду срезали в госпитале, и всем было не до того, чтобы смотреть, где бумага.

Поэтому, Оленька, мне ужасно хочется снова получить эти слова. Пусть телеграммой, а не вашей рукой, но так, чтобы они были у меня. Просто в плохие минуты мне почему-то стало нужно держаться за мысль о том, что есть вы, мое солнышко, и вы любите меня. Я ведь так люблю вас'.

Письмо Степанова я перечитываю дважды. Сажусь писать ответ, набрасываю черновик, но потом вскакиваю и скребусь в дверь ванной к Илеане, чтобы уточнить:

– Ваше величество, вы знали, что светлость ранен?

За дверь долгое молчание, а потом Илеана выключает воду и отвечает:

– Да, Ольга. Это случилось, еще когда мы с вами были в Румынии. Посол передал мне это за день до нашего отъезда. Михаил Александрович был тяжело ранен во время налета японцев на наши позиции. Ему сделали операцию, но, когда мне писали, никто не знал, выкарабкается он или нет. Я не решилась вам говорить – вы все равно не смогли ничего бы для него сделать. Только измучились бы. Как видите, все обошлось, он поправляется… Ольга? Почему вы молчите?

Я прислоняюсь спиной к двери, закрываю глаза:

– Честно? Я разрываюсь между желаниями послать вас подальше или сказать вам «спасибо». Но ладно, я пойду, попробую написать Степанову про то, что люблю его, в таких выражениях, чтобы их пропустила цензура!