Текст книги "Конец партии (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Глава 3.1
Следующие две недели мы со Степановым улаживаем семейные дела. Вся эта возня с наследством сама по себе достаточно утомительна, а когда дело происходит в чужой стране – втройне. А если это еще и Германия, где на типичную чиновничью бюрократию накладывается специфический национальный менталитет – все, туши свет.
Надо сказать, Степанов сначала вообще планировал от этого устраниться. Но оказалось, что Есении не хватает ни знания языка, ни компетенции в правовых вопросах, живущие в Мюнхене друзья тоже ни в чем не разбираются – или не хотят разбираться – и все это снова сваливают на Степанова. Так, кстати, получилось и с организацией похорон, но тут у светлости как раз большой опыт.
Все это время я кручусь возле светлости, оказывая ему моральную поддержку. Как только на горизонте появляется Есения, я тут же собираюсь и изображаю почтительную невестку. Увы! Старания проходят даром. Если Степанова она еще терпит, то мое присутствие слишком явно напоминает о тюремном заключении ее родного сына, Василия. В какой-то момент это едва не выливается в открытую конфронтацию. Я уже готовлюсь припоминать ей и набивающуюся в жены к светлости Софью, и заговор против царя, и, в особенности, последние фокусы с грелками, но конфликт гасит Степанов.
– Оленька, я очень ценю, что вы ни с кем не подрались и даже обошлось без дуэлей, – устало улыбается светлость. – Знаете, я почти готов бросить все и уехать. Но это низко.
Его принципы – это отдельная тема для разговора. Но я же не могу просто взять и сказать любимому человеку: «Михаил Александрович, вы ведете себя недостаточно подло! Могли бы уехать и не разбираться с долгами человека, который хотел вас женить! Вернее, убить».
И да, тут надо именно «разбираться». После смерти великого князя на Есению посыпался целых ворох расписок и просроченных обязательств. Светлость подозревает, что добрая половина жаждущих денег – обыкновенные аферисты, поэтому каждый долг он рассматривает индивидуально. Что-то оплачивает полностью, что-то – частично, кого-то отправляет судиться, а в особо запущенных случаях грозится вызвать полицию и сдать просителя туда за мошенничество. Одна радость – с каждым днем ручеек просителей иссякает.
Что еще? Предосторожности, которые мы соблюдаем после неудавшегося покушения на Гитлера, оказываются напрасными. Никаких претензий от полицаев больше не поступает. На допросы не вызывают, шпики за нами не таскаются, и культурную программу по изучению достопримечательностей Мюнхена мы со Степановым выполняем в одиночестве.
Уверена, полиция продолжает искать меня, просто не так активно. Только работы у них и без того много, и эффективность подобных поисков неуклонно падает. Гитлер, видимо, все же не смог снабдить их фотороботом нужного качества. Вот сколько он меня видел? Меньше минуты. К тому же он был сосредоточен на гипнозе.
Светлость считает, что отсутствие рвения в поисках «девицы» связано с убийством адмирала Канариса. Видимо, Адольф Гитлер решил, что я залезла в Фюрербау не чтобы убить его самого – иначе активность полиции была бы совсем другой – а чтобы отвлечь внимание и добраться до главы абвера. Сначала они попытались поймать «девицу» по горячим следам и пробежались по ближайшим домам и гостиницам, но успеха не достигли и переключились на отработку контактов маленького адмирала.
На самом деле, я тоже с удовольствием приняла бы участие в этом расследовании. Мне очень интересно, кто из мятежных генералов Гитлера решил использовать наш неудавшийся заговор, чтобы свести счеты с Канарисом. И как после этого изменится ситуация на будущих фронтах? Все же главу абвера нельзя назвать мелкой сошкой.
Но я держу себя в руках и очень стараюсь больше никуда не влезать.
Глава 3.2
– Если есть «маленький адмирал», – говорю я за ужином в пивном зале, – по логике должен быть и большой. Это ведь так должно работать, да, Вячеслав Михайлович?
Вячеслав Михайлович Скрябин, посол Российской Империи в Германском Рейхе, только улыбается в усы.
Мы с ним и Степановым ужинаем в легендарном пивном зале «Бюргербройкеллер», том, что много лет назад начался Пивной путч. Это огромный зал почти на две тысячи человек с высоченными потолками и бесконечными рядами столиком. Народу тут не просто много, а очень много, плюс фоном играет баварская музыка и приходится повышать голос.
На столе у нас запеченная рулька, баварские колбаски, всякие закуски и содовая вместо пива. Светлость не пьет алкоголь по состоянию здоровья, я воздерживаюсь за компанию, так что наш столик слегка настораживает респектабельных немцев подозрительным требованием принести лимонад. Скрябин под дело даже рассказал байку, что в другом пивном зале, не менее легендарном Хофбройхаусе, лет этак тридцать назад случился «Лимонадный скандал». Один из гостей заказал лимонад вместо пива, все официанты отказались его обслуживать, и выполнять заказ пришлось лично управляющему пивной!
Надо сказать, Скрябин вызывает у меня только теплые чувства. Особенно сейчас, в неофициальной обстановке, когда этот крепкий усатый мужчина с широким лицом и умными глазами совершенно не похож на свою 'официальную версию, предназначенную для общения с германским руководством – ту, что с безупречно отточенными фразами и ледяной сибирской улыбкой. Скрябин ест рульку, запивает ее пивом, улыбается, шутит и не особо следит за словами – иногда даже чуть-чуть заикается. Самую малость.
– У немцев другая логика, Ольга Николаевна, – после небольшой паузы на сочную жареную колбаску посол продолжает тему с Канарисом. – А кроме «Маленького адмирала», Вильгельма Канариса называли еще «Янус» и «Хитрый лис».
– Зачем так много прозвищ? Его же все равно убили.
Степанов смеется, а Скрябин рассказывает, что в юности и сам планировал взять псевдоним. Он тогда входил во всякие тайные кружки, и псевдонимы там были в моде. Но до того, чтобы взять псевдоним вместо настоящей фамилии, дело не дошло.
Помню, светлость рассказывал, что Алексей Второй очень ценит Скрябина несмотря на революционное прошлое. Более того, несколько лет назад он отправил сюда именно его, человека без опыта дипломатической работы и на тот момент почти без знания языка, чтобы быть уверенным – его точно не перекупят гитлеровцы и не завербует какая-нибудь британская или американская разведка. А в предвоенной Германии, в атмосфере тотальной слежки, это очень важно.
– Возвращаясь к Канарису, господа. В основном я слышу, что шеф абвера окончательно запутался в собственных интригах, – рассказывает посол. – Ходят слухи, он замышлял заговор против… против вышестоящего руководства.
Скрябин, видимо, решает не упоминать имя Гитлера хоть и по-русски, но в наполненном немцами зале. А вот Канариса мы обсуждаем совершенно спокойно. В Мюнхене это одна из любимейших тем для разговора – наряду с Судетской областью и дерзким поведением Польши.
– Подробности этого дерзкого заговора никому не известны…
– Совсем никому, Вячеслав Михайлович? – тонко улыбается Степанов.
Скрябин смеется и чуть-чуть понижает голос, хотя в таком шуме, что царит в пивном баре, мы и друг друга-то еле слышим:
– Рассказывают – неофициально, разумеется – что Канарис вел очень подробные дневники. После его смерти всплыла часть записей, но основное пропало.
– Каким образом всплыло? – Степанов чуть подается вперед, в его прозрачных глазах сверкают отблески света от электрических ламп.
Но Скрябин, увы, не знает интересующих его подробностей. Все, что ему известно – ворох слухов. Якобы, дневники брали копировать (!) некоторые сотрудники абвера, вот у них все и нашли. Что для меня, например, звучит странно. Так или иначе, абвер трясет, все лихорадочно ищут дневник, а поиски лазающей по окнам блондинки в шали отошли даже не на второй, а на третий план.
– Очаровательно, – комментирует светлость. – Может, адмирал Канарис планировал использовать свои записи как предмет шантажа?
Вот это точно странно, потому что, если в дневниках написано про заговоры, шантажировать этим проще как раз-таки самого Канариса.
Разговор про маленького адмирала заканчивается на мысли, что со стороны мы, очевидно, еще не в состоянии оценить всю интригу. И нам бы лучше туда не лезть.
Потом мы беседуем на отвлеченные темы, и наконец, уже почти под закрытие, Скрябин собирается уходить. Пожимает руку светлости, улыбается мне и говорит, что был рад знакомству. Я даже чем-то напомнила его супругу, Полину Семеновну. Она сама все мечтает приехать к нему в Мюнхен…
– Тащить еврейку в Германию перед войной⁈
– Тише, Оленька, – светлость опускает руку мне на плечо. – Вы так перепугаете всю общественность.
Ну вот какая общественность в пивной? К тому же мы сидим в самом углу. Вокруг нас уже почти все разошлись, и только официанты лениво убирают со столов. Хотя Степанов, конечно, прав. Мало ли кто тут знает русский.
– Мы оба понимаем, чем это грозит. Полина не будет так рисковать, конечно, – Скрябин ненадолго мрачнеет, но потом снова улыбается. – Рад был с вами увидеться.
Он рассчитывается, надевает пальто и уходит. Нам со светлостью тоже бы собираться, но до закрытия еще минут сорок, и получается так, что мы доедаем, что там осталось на столе, и лениво беседуем, обсуждая чужих жен с еврейскими корнями.
– Ладно, Оленька, пойдемте, – наконец говорит Степанов. – Смотрите, в нашем углу мы уже одни, если не считать того гражданина, который застрял в уборной. Очевидно, чтобы составить этому заведению, как вы выражаетесь, антирекламу.
Мы рассчитываемся за последнее, что нам принесли – какой-то неизвестный мне десерт – и собираемся. Надевая пальто, я все думаю, что же меня настораживало в словах Степанова. Вспоминаю: рядом с нами действительно сидел немец лет сорока на вид. Съел скромный ужин, вышел в уборную и не вернулся. Или вернулся? Раз светлость говорит, что нет, значит нет. И это почему-то царапает.
В памяти мелькает что-то почти забытое. Пивной зал «Бюргербройкеллер», где когда-то начался Пивной путч, сорокалетний немец, который уходит в туалет после ужина и пропадает. Нет, в школе мы это не учили. Просто еще в старой жизни я посмотрела документалку про покушения на Адольфа Гитлера. Кто же знал, что это может пригодиться?
– Михаил Александрович, нам, кажется, рано уезжать, – я осторожно касаюсь руки Степанова, скольжу пальцами от запястья к локтю поверх пальто.
Светлость оборачивается с вопросом в глазах.
– Да, Оленька?
– Боюсь, вам не очень понравится этот план…
Глава 4.1
Немца, пропавшего в туалете, зовут Иоганн Георг Эльзер. Это один из малоизвестных немецких антифашистов, пытавшихся избавить собственную страну от Адольфа Гитлера. В обычной жизни Эльзер был плотником, но сейчас он работает в каменоломне.
– Для чего? – нетерпеливо спрашивает светлость, и в царящей в закрытом пивном зале полутьме я едва могу рассмотреть выражение его глаз.
Авантюра, в которую я втянула Степанова, ему категорически не нравится. Вот начиная с предложения «спрятаться в подсобных помещениях пивного зала „Бюргербройкеллер“ и просидеть там до закрытия» и заканчивая всем, что за этим последовало. Светлость заявил, что соглашается только потому, что я неоднократно спасала ему жизнь, причем такими же авантюрными способам. Поэтому у меня есть некий кредит доверия.
Хотя мне, на самом деле, грех жаловаться. Светлость может шипеть сколько угодно, но если учесть, что он не ушел в гостиницу, а сидит со мной в темном пивном зале и держит на мушке бедолагу антифашиста, у меня не кредит доверия, а целая ипотека.
– Каменоломня, Михаил Александрович? Чтобы красть там динамитные шашки.
Услышавший перевод Эльзер морщится, как от зубной боли. Боюсь, ему не очень-то нравится сидеть на стуле под дулом пистолета, но без этого как-то не получилось. Слова, что мы хотим помочь, бедолагу антифашиста не успокоили, он пошел в отказ, так что от мирных переговоров нам пришлось перейти к угрозам.
Поэтому светлость сейчас и за переводчика, и за охранника. А Эльзер не отвечает, считая, что мы собираемся сдать его полицаям.
Делать это я не собираюсь, но оставить все как есть тоже не могу. Потому что тогда план Эльзера точно провалится, а с нашей помощью он может и выгореть. Что, если смерть Гитлера сможет изменить историю и спасти миллионы жизней?
Назад пути нет, я продолжаю рассказывать свою версию событий, светлость переводит это на немецкий, а пленник слушает – и даже я замечаю, как он старается не реагировать, чтобы не выдать себя.
– Итак, господин Эльзер снял квартиру в Мюнхене, заявив, что он – художник, и нуждается в тишине и уединении. Учитывая, как начинал сам фюрер, это даже забавно. На работе в каменоломнях Эльзер запасся динамитными шашками. Понятия не имею, как он отчитывался перед работодателем, куда у него уходит столько динамита, и почему работа не движется. Видимо, врал про особо твердый гранит, или что там добывают в каменоломнях.
Тут господин Эльзер снова морщится. Динамит он, видимо, воровал. А дальше… о, дальше самое интересное.
– Михаил Александрович, вы не помните, какого числа будет годовщина Пивного путча? – спрашиваю я.
– Восьмого ноября, – без запинки отвечает светлость. – А что? А, Оленька, теперь я понимаю, куда вы клоните. Думаете, наш друг планировал подорвать фюрера во время ежегодной речи?
– Именно так.
Дело в том, что у Адольфа Гитлера есть своего рода традиция – каждый год он… нет, в баню не ходит, просто выступает с торжественной речью тут, в пивном зале «Бюргербройкеллер». План Иоганна Эльзера заключается в том, чтобы подорвать Гитлера во время его полуторачасовой речи.
Для этого он приходит в пивной зал, заказывает ужин и… уходит вроде как в туалет. А на самом деле прячется в подсобных помещениях и выходит уже после закрытия. Берет инструменты и принимается долбить колонну. Ту самую, за которой будет выступать Гитлер уже в ноябре, в очередную годовщину Пивного путча.
– Он делает дырку в колонне, чтобы заложить туда взрывное устройство. Таймер… ну, я так думаю, Эльзер выставит его на середину гитлеровской речи. – я замечаю тень скепсиса в глазах светлости и добавляю. – Идемте, я покажу.
Мы проходим через ночной зал, подходим к колонне. Эльзер идет перед нами, подняв руки – и, надо сказать, выглядит он гораздо спокойнее, чем в начале. Осмотрев колонну, я отодвигаю ткань драпировки и нахожу тщательно замаскированное отверстие. Если не знать, что тут, можно подумать, что это просто трещина в бетоне.
Степанов отдает мне пистолет, берет изъятый у Эльзера фонарик, чтобы изучить все собственными глазами. Выпрямляется где-то спустя минуту и поворачивается ко мне:
– Оленька, это невероятно. У меня только два вопроса… – светлость смотрит на меня долгим задумчивым взглядом, а потом вдруг улыбается и говорит. – Нет, не два. Всего один вопрос. Здесь же наверняка есть ночная охрана! Почему персонал не заметил эти… впечатляющие строительные работы⁈
– О! Это гениально! Вы же посещали уборную? Заметили, как страшно ревет в туалетах? Во всем здании централизованный смыв, он работает каждые десять или пятнадцать минут. Господин Эльзер долбит стену только в то время, пока туалет смывает!
Светлость кивает и, тщательно подбирая слова, начинает это переводить. И с каждым словом лицо Эльзера вытягивается.
Как жаль, что я не могу рассказать Степанову, что в нашем мире такое живописное покушение провалилось из-за банальной несостыковки во времени! В тот день была плохая погода, самолеты не летали, и Гитлеру, насколько я помню из старой документалки, пришлось передвинуть свою речь на час вперед, чтобы вернуться в Берлин на поезде. Когда заложенное Эльзером взрывное устройство сработало, фюрер уже ушел из пивного зала и не пострадал.
– На самом деле, это прекрасный план. Нисколько не сомневаюсь, что он действительно мог сработать при определенной доле везения.
После того, как светлость переводит Эльзеру последнюю фразу, антифашист поднимает голову и со спокойным отчаянием смотрит на меня. Спрашивает по-немецки – и даже моих скромных знаний языка хватает, чтобы понять.
«Вы хотите сдать меня полицаям?».
– Нет, – тихо говорю я. – Мы планируем вам помочь.
Глава 4.2
После того, как мы осматриваем колонну и Эльзер соглашается сотрудничать, Степанов настаивает, чтобы мы навели порядок и покинули пивной зал. Сам Эльзер обычно уходит утром, закончив долбить колонну, но смысла сидеть всю ночь сейчас действительно нет.
Убедившись, что нас никто не видит, мы открываем изнутри дверь черного хода, выходим на какую-то улочку возле площади Мариенплац и направляемся на съемную квартиру к Эльзеру. Ту самую, которую он якобы использует под художественную мастерскую.
Правда, пока из художественного тут только беспорядок. Обстановка скромная, и повсюду, включая кухню и даже кровать, валяются какие-то металлические детали, инструменты, мотки проводов. Купил бы хоть пару мольбертов для отвода глаз! Хотя на фоне всего этого они равно будут смотреться чужеродно. На них разве что роботов рисовать.
Эльзер ведет нас на кухню, предлагает кофе. Почему бы и нет? Радушный хозяин греет чайник на маленькой плитке, и мы со светлостью получаем в руки по стакану крепкого растворимого кофе из железной банки.
Прежде, чем глотнуть, я зову воду. Она откликается, тянется ко мне из стакана, шепчет: все хорошо, никаких посторонних примесей, только вода, правда, не лучшего качества, да растворенный в ней кофе, так называемая «пыль бразильских дорог». В магазинах тут пока нет дефицита, его можно спокойно покупать.
Находить яды в напитках с помощью дара воды я научилась совсем недавно, примерно за месяц до заграничной поездки. С моим образом жизни посещать институт получается не всегда, а знания сами по себе в голове не появятся, вот и приходится регулярно заниматься с репетиторами. Светлость, помню, тогда очень смеялся и говорил, что теперь я точно могу идти в императорские телохранители.
К кофе Эльзер вытаскивает старые крекеры, но мы со Степановым не рискуем их пробовать. Наш радушный хозяин осматривает их с легким скепсисом и тоже прячет до лучших времен. Или худших, это как посмотреть.
– Мне кажется, вы слишком сильно полагаетесь на дырявую границу через Швейцарию, – я поднимаю этот вопрос, когда мы возвращаемся к обсуждению плана. – Вы слишком уверены, что сможете ускользнуть в любой момент. А если нет?
На самом деле Иоганн Эльзер – не сумасшедший и не фанатик. Он не рассчитывает геройски погибнуть, захватив с собой врага, а планирует сбежать в другую страну и затеряться там. Но мне-то помнится, что в нашем мире ускользнуть после неудавшегося покушения ему не удалось! Эльзера схватили на границе, запихнули в концлагерь, продержали там всю войну и убили. Как убивали многих, когда русские были уже на подходе.
Но рассказывать об этом нельзя. Хватит с меня и странной улыбки Степанова там, в пивном зале. Вот этого прекрасного: «Оленька, у меня только два… нет, только один вопрос!».
Но ладно светлость! На самом деле, он еще в Лондоне купил и прочитал «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена – но даже после этого не стал ничего спрашивать. В любом случае, в Степанове я уверена и точно знаю, что он меня любит и не станет сдавать. Да и кому, Гитлеру, что ли?
Но насчет Эльзера такой уверенности у меня нет. То, что он хочет убить фюрера, не делает его хорошим человеком автоматически. Взять хотя бы то, что убийство планируется таким вот общеопасным способом. Так что мне его хоть и жалко, но нужно соблюдать осторожность.
Вот только как бы нащупать эту грань между разумной осторожностью и преступным бездействием?
– Я понимаю, что вы хотите убить Гитлера, остановить грядущую войну и спасти тем самым Германию от поражения, но не готовы пожертвовать ради этого жизнью, – я смотрю на Эльзера и осторожно подбираю слова. – Но послушайте. Если просто поставить мину и уехать, может выйти так, что и дело не будет сделано, и вас схватят. Любая случайность – и выступление фюрера отменят, а бомба сработает и погибнут обычные люди.
Тут сложный вопрос, конечно. Он же выступает перед высокопоставленными нацистами, теми, по которым потом Нюрнбергский процесс плакать будет.
– И что вы предлагаете, Оленька? – это уже светлость.
– Что, если взрывать дистанционно? Только после того, как мы точно убедимся, что Гитлер там? Вы же сможете такое собрать?
Степанов переводит мои слова Эльзеру, и тот ненадолго замолкает. Потом поднимает на меня глаза. Переводит взгляд на Степанова, и тот с улыбкой произносит что-то на немецком. Кажется, про то, что светлость очень своеобразно женат.
Потом антифашист отодвигает стакан с недопитым кофе и, скупо жестикулируя, объясняет на немецком. Что-то про шланги, змей и мышей.
Степанов серьезно выслушивает его и, невесело улыбнувшись, накрывает мою ладонь своей:
– Оленька, наш друг очень сомневается, что это получится сделать. Видите ли, еще никому не удавалось нажать на курок в присутствии Адольфа Гитлера, и господин Эльзер боится, что со взрывателем будет то же самое. У фюрера невероятно мощный дар внушения, и во время публичных выступлений он только усиливается. Не раз бывало, что те, кто пытались напасть на него, доставали оружие и стреляли в себя. Господин Эльзер опасается, что если мы будем там вместе с Гитлером, то просто не сможем ничего взорвать.
