Текст книги "Конец партии (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Глава 25.2
После новости про мою беременность светлость, конечно, уже не возмущается, когда император отправляет его в Москву. Мы улетаем из Мурманска вместе с императорской семьей и обустраиваемся в квартире, принадлежащей вторым приемным родителям Степанова. Сами они тоже уехали из Петербурга, но живут не с нами, а в пригороде – они не любители квартир, предпочитают частный. Тем более летом. Нам со Степановым предлагают перебраться к ним если не сейчас, то в августе, после родов, когда мне потребуется помощь с ребенком. Но мы пока отказывается – мало ли, что к тому времени поменяется.
Два месяца с марта по май пролетают как один миг. Светлость работает, я тихо-мирно занимаюсь автоматами Калашникова, танками Т-34 и «Катюшами». Казалось бы, что тут может сделать женщина, но нет – всяких прошений, согласований прочего бюрократического добра, как ни странно, полно. Мне же нужно, чтобы ничего из этого не застревало где-то на согласовании, все документы вовремя подписывались, а изделия уходили в войска в нужной комплектации и в нужном объеме. Во всех мирах для этого нужен отдельный пинающий процесс человек, и да, теперь это я.
В отличие от самого начала эпопеи с АК, светлость участвует в процессе минимально. Да это уже почти не нужно – оказывается, что за год ко мне попривыкли и на заводах, и в кабинетах. После того, как среди гражданской и военной аристократии распространилась история про то, как я, рискуя жизнью, вытаскивала императрицу из лап ее предательского братца, меня перестали пытаться выставить из кабинета, а после успеха изделия Калашникова на фронте даже стали прислушиваться.
Сам Михаил Калашников, кстати, недавно писал – сейчас он оставил зону боевых действий и осел конструктором на одном из заводов. А я плотно работаю с создателем танка Т-34 Михаилом Кошкиным. Его завод эвакуируется из Харькова на Урал, а сам Кошкин тут, в Москве. Но как же тяжело с ним работать! Это решительный, смелый, инициативный, талантливый… и почти невыносимый в общении человек! После нескольких дней знакомства мне становится ясно, почему кто-то старается его продвигать, а кто-то, наоборот, задвигать. Впрочем, мне на Кошкине не жениться, пускай аристократы и шутят, что «Ольга Черкасская собирает себе гарем из Михаилов».
Дела на фронте эти два месяца идут с переменным успехом. Причем успех этот у Рейха, у нас, несмотря на все усилия, пока стадия «долго запрягаем». И еще японцы воюют со второго фронта, это тоже оттягивает силы.
В апреле, когда немцы продвигаются особенно активно, все, буквально все предлагают мне эвакуироваться на Урал. «Представьте, Ольга, немец рвется к Москве, а вы бегаете по городу с пузом и „калашом“!». Тьфу! Я, разумеется, посылаю доброхотов подальше, мотивируя это тем, что не хочу оставлять тут Степанова, которой занят в обороне столицы и точно никуда не уедет. К счастью, к маю фронт более-менее стабилизируется. Часть страны под немцем, но продвижение удалось замедлить.
Что еще? Славик, сестренки и директриса пансиона все это время тоже живут в Москве – светлость снял им квартиру недалеко от нас. Ладно Славик, ладно близняшки, но директрису пансиона мне никак не удается приучиться считать за родню. Но девочки ее любят и категорически отказываются разлучаться, так что приходится терпеть.
В начале мая до нас доходят новости о смерти Бориса Реметова.
Сначала к нам приходит покаянное письмо их тюрьмы: Славик, я разболелся, у меня за последние полгода нашли половину медицинского справочника, и ты, если что, прости. И ты, Ольга, прости, буквально, я стал убийцей потому, что так получилось, а не потому, что маньяк, психопат и негодяй.
Брат ходит мрачный, а я даже и решить-то ничего не успеваю, как приходит второе письмо, уже о смерти.
В медицинском заключении Реметова куча всякого хронического, и меня, если честно, совсем не тянет в этом копаться. Светлость как главный специалист по похоронам осторожно уточняет, не хочу ли я забрать тело из тюрьмы.
Забрать-то можно, но что делать дальше? С Москвой Реметова ничего не связывало. Мелькает мысль отвезти тело в Горячий Ключ, но там, во-первых, небезопасно из-за близости фрицев, и, во-вторых, я не так милосердна, чтобы стараться для убийцы моих родных.
Близняшки рыдают, а Славик мрачно сообщает, что его максимум – это съездить к дяде на могилку. Таскать туда-сюда его гроб он согласен только в том случае, если я вдруг решу повторить эпопею с мумией Райнера. Но тут уже Степанов хватается за голову и полусерьезно замечает, что труп Реметова в Британском музее не нужен.
В итоге Реметова хоронят на кладбище при тюрьме, а скромные, чисто символические поминки мы устраиваем тут.
В начале мая приходит еще одна новость: Василий, сын Николая Михайловича и Есении, отправился на фронт прямиком из тюрьмы. С такими сроками и за преступления такой тяжести, как у него, берут только в исключительных случаях, но Вася писал, что был офицером и не хочет отсиживаться в тюремной камере, и добился своего.
Я вспоминаю, что в моем времени тем, кто шел на фронт из тюрьмы, давали помилование. Светлость разъясняет, что здесь это работает по-другому: помилование получат те, кто вернется с государственными наградами, а остальным просто уменьшат срок – год на фронте пойдет в зачет как три года в тюрьме.
Про Василия, кстати, мы со светлостью узнаем из письма Есении. Написано оно, конечно же, в ее обычном духе. Буквально: «ну вот, теперь бедный Васенька, которому и так тяжело, вынужден идти на фронт и рисковать жизнью, а все из-за тебя, Михаил! Из-за тебя его посадили, из-за тебя он воюет, а ты в тылу на всем готовом сидишь!»
На то, что светлость сам воевал и был ранен, ей, конечно же, наплевать. Как и на то, что в Москве он не прохлаждается, а пашет как проклятый на нужны тыла и обороны. Понятие «выходные» давно забыто, домой Степанов приходит только поспать, а общаемся мы в основном у него на работе – без отрыва, так сказать, от производства.
Письмо Есении заканчивается привычным, в общем-то, требованием немедленно разыскать Васеньку на фронтах, всеми правдами и неправдами выдернуть из военной части и устроить в какое-нибудь безопасное место.
И да, нам пишут это из Штатов. Когда я пытаюсь узнать, как так вышло, выясняется, что Есения удрала из Мюнхена сразу, как только запахло жареным. С началом войны Алексей Второй разрешил всем опальным Романовым вернуться в страну, но приемная мать светлости выбрала Америку.
И вишенка на торте: задача Степанова – не просто вернуть Васеньку с фронта, но и переправить за океан, организовав перед этим помилование!
Глава 26.1
Письмо Есении мы читаем на работе у светлости. Он сидит в мрачном здании недалеко от Кремля: тесный маленький кабинет с заклеенными крест-накрест окнами, стопками документами на столе и в трех шкафах и с огромным сейфом в человеческий рост. Стены тонкие, мы стараемся разговаривать вполголоса, и это единственная причина, из-за которой я не вскакиваю, а просто тихо возмущаюсь:
– Очень мне интересно, чего это она про Василия Его величеству не напишет! Как вы, по ее мнению, должны все это проделать?
– Что вы, Оленька! Есения прекрасно знает, какой ответ на это последует. Уверяю вас, такие фокусы не прошли бы даже с его отцом. Уж на что Николай Второй был мягким, и великие князья при нем творили, что хотели, он считал, что мужчина, и, тем более, Романов, должен защищать страну. На фронте или в тылу, но явно не за границей!
– Вы хотели сказать: под маминой юбкой? Сейчас я сама ей отвечу!
– Может, не стоит? Она все-таки…
– Вы что, хотите расстроить вашу беременную жену?..
Тут светлость уже умывает руки: моя беременность его пугает гораздо больше, чем меня. Самый ужас для него – это невозможность помочь, если что-то пойдет не так. Но про «расстроить», это, конечно, шутка.
– Не волнуйтесь, Михаил Александрович, я постараюсь деликатно!
Степанов не озвучивает свое скептическое отношение, но все это прекрасно видно у него на лице.
Когда он уходит по служебным делам, я сажусь за его стол и пишу, что Есения не имеет права ничего требовать от приемного сына, потому что за приют и воспитание до момента, когда его вышвырнули из семьи, он за последние двадцать лет полностью рассчитался. А если что-то там и осталось, то после истории с холодными грелками все полностью в расчете. Поэтому, если продолжать мыслить категориями долгов, то получится, что за похороны Николая Михайловича счет уже в пользу Степанова.
А что касается Васи, дописываю я, то в этой ситуации он как раз и поступил так, как следует поступать мужчине и офицеру. Поэтому Есения должна уважать его решение, а не стараться запихнуть сына под материнскую юбку! Не знаю, помнит ли про это Есения, но я не забыла, что он и в тюрьме-то оказался из непомерных родительских амбиций. Поэтому лучшее, что может сделать Есения – это оставить бедолагу Василия в покое. Пусть служит.
И да, из уважения к чувствам Степанова я пишу это вежливо, словно в британское посольство.
Но светлость все равно недоволен, ему неловко. Я предлагаю списать это на перепады настроения из-за беременности, но он отказывается:
– Во-первых, Оленька, я не хочу вами прикрываться, а, во-вторых, ну какие у вас, скажите на милость, перепады настроения? От кровожадного к еще более кровожадному?..
Светлость с улыбкой берет автоматическую ручку. Я жду, что он попытается как-то смягчить, но нет – в письме он касается финансовых и наследственных дел, а часть с Василием оставляет без комментариев.
Письмо уходит в Америку. Дойдет ли? Дипломатическими каналами связи для общения с Есенией Степанов не пользуется принципиально – считает, что так она начнет писать чуть ли не раз в неделю.
До середины мая мы живем спокойно. Беременность проходит легко и почти не доставляет хлопот, Есения больше не пишет, продвижение фрицев замедляется, и вот уже вся Москва ждет не Гитлера у ворот, а родов Илеаны Румынской. Но перед этим событием меня и Степанова ждет еще одно неожиданное потрясение – Славик объявляет нам, что собирается воевать!
Надо сказать, первые минут пять я ощущаю себя не солдатом, а самой обычный старшей сестрой, шокированной подобным поворотом. Потом беру себя в руки и выясняю подробности. Славик охотно рассказывает, что спланировал все, как узнал, что я выжила.
Нет, даже не так. Брат впервые задумался о фронте, когда Степанов вернулся из Германии и сообщил, что отправляется воевать с японцами. Но тогда Славик промолчал – он понимал, что кто-то должен остаться за старшего и заняться воспитанием близняшек. Как понимал и то, что светлость это делать не будет. Просто не сможет! Глядя на то, в каком состоянии он вернулся, Славик внезапно ощутил себя главой рода со всей прилагающейся к этому ответственностью. Не формально, но фактически.
И первое, что он сделал как глава рода – зашел в квартиру Степанова, нашел и перепрятал все имеющееся там оружие.
Когда пришли новости о том, что я выжила, брат вздохнул с облегчением, но возвращаться в шкуру полуподростка не захотел. Светлость к тому времени уже был на Дальнем Востоке, и Славик решил последовать его примеру. В последний год светлость в принципе был для него своего рода моральным ориентиром. А кто же еще, если я – женщина, а Реметов, которого он долгое время считал отцом, сидит в тюрьме за убийство?
Вот только, в отличие от Степанова, у Славика не было никаких причин уходить драться с фрицами прямо сейчас. Учеба давала бронь, поэтому вместо армии он записался на семимесячные летные курсы. Какое-то время ему удавалось скрывать это ото всех нас, но теперь теория кончилась, начинается практика, и мало ли что на ней может случиться – вот он и решил рассказать.
– Учеба закончится в августе, Олька, ты как раз успеешь родить! – взволнованно объясняет Славик. – Взгляну на племянника и уйду в полк! Ну, ты же привыкнешь к этой мысли за лето, правда?
В его голосе появляются жалобные нотки, и я улыбаюсь – брат все-таки остается собой.
– Уже привыкла, Славик. Решил так решил. Но почему ты пошел в летчики, а не, скажем, в саперы? С твоим даром земли…
– … выходят отличные саперы, знаю! – важно говорит Славик. – Но и летчики тоже. У нас на курсах много ребят вообще без дара, но речь не об этом. Считается, что у магов земли больше шансов уцелеть при падении. Нас специально учат правильно падать, чтобы выжить и спасти технику.
Ну вот и что я могу сказать? Отговаривать Славика я не буду, а фрицы, боюсь, к августу не закончатся. Лучшее, что я могу сделать, это попросить брата быть разумным и не рисковать попусту, но, как говорит светлость, я и сама не всегда следую этому замечательному совету.
Так или иначе, курсы у Славика закончатся не скоро, так что проблема уходит на второй план. И главной новостью последней недели мая становится то, что у императорской четы появляется долгожданный наследник!
Глава 26.2
Долгожданный наследник престола появляется на свет двадцать восьмого мая. Светлость рассказывает, что Алексей Второй и Илеана Румынская до последнего спорили насчет имени. Обсуждалось несколько вариантов, вроде бы решили назвать ребенка Константином, но потом кто-то суеверный напомнил, что ни один из Романовых с таким именем не был на престоле, и решили не рисковать. В итоге цесаревич стал Павлом, хотя, на мой взгляд, тут тоже есть место для суеверий.
Императрица не то в шутку, не то всерьез предлагает меня в крестные. Но это, конечно же, не вариант – крестными императорских детей обычно становятся главы дружественных иностранных государств. В дальнейших дипломатических отношениях это помогает, конечно, слабо, но традиция есть традиция. Светлость смеется и говорит, что это ничего, потому что у нашего ребенка Его величество точно будет в крестных, без вариантов.
Тем не менее, в церковь нас приглашают. В этом мероприятии участвует чуть ли не весь императорский двор, кроме, как ни странно, самой Илеаны Румынской. Согласно традициям, женщина не должна посещать церковь первые сорок дней после родов, а маленького Павла, опять же, согласно традициям, будут крестить, как только ему исполнится четырнадцать дней. Мне это не слишком-то нравится, но для императорской семьи такой порядок вещей привычен и освящен веками.
– У меня будет не так, – заявляю я светлости. – Подождем сорок дней, или столько там нужно, чтобы меня пустили в церковь без шантажа и угроз, и потом будем крестить. С нормальным батюшкой, который не станет выделываться!
– Как пожелаете, Оленька, – спокойно улыбается Степанов. – Но это не просто формальный запрет. Он связан с тем, что в храме нельзя проливать кровь, иначе придется освящать заново. Отсюда и сорок дней после родов. Но у Его величества ситуация другая, они не могут ждать, потому что на крещение завязано внесение наследника в списки и все остальное. Вы выбираете платье, Оленька? Там очень интересная церемония, вам понравится.
Ясное дело, без платья никак, и я уже с этим делом обошла половину Москвы.
Выглядит это, конечно, своеобразно. Мрачная, готовая к обороне Москва, в небе над городом висят огромные серые дирижабли, иллюминация зданий выключена, все, что можно, затянуто маскировочными сетками, даже Кремль покрашен под обычный дом, чтобы не облегчать Гитлеру задачу его разбомбить. Комендантский час, из города постепенно утекает ручеек особо паникующего населения, а я мотаюсь между домом, заводами, работой Степанова и хаотично открытыми магазинами с одеждой! Платье для церкви с учетом моей беременности в итоге шьем на заказ, но все равно приходится то кружева докупать, то еще что.
Наконец наступает день икс.
Крещение цесаревича Павла должно состояться в Кремле, в старинном храме на территории Чудова монастыря. По дороге светлость рассказывает: его построили еще во времена Татаро-монгольского ига: хан Джанибек вызвал в Золотую Орду митрополита Алексия, чтобы тот исцелил ослепшую мать. В благодарность митрополиту передали во владение земельный участок в Кремле, на котором был заложен монастырь. За много веков его несколько раз перестраивали, и теперь это достаточно скромный одноглавый собор с высоким подклетом, то есть цокольным этажом. Не уверена, что такой храм был в Кремле в мое время – впрочем, я посещала его только с экскурсиями и церкви тогда особо не рассматривала.
– Императорских детей, Оленька, крестят по месту рождения, – рассказывает светлость, когда мы идем по Александровскому саду. – Алексея Второго, например, крестили в Петергофе. А здесь, в Чудовом монастыре, крестили Петра Первого и Александра Второго.
К Чудову монастырю мы со Степановым приходим за полчаса до назначенного времени. Народу уже полно: дамы в не по-военному пышных нарядах, господа в мундирах, все улыбаются, здороваются и поздравляют друг друга. Кого-то я знаю, кого-то нет, но в целом складывается впечатление, что императорский двор – другой мир. Чем, например, занимаются придворные дамы? Лично мне это непонятно.
– Фрейлины, Оленька, обычно на побегушках у императрицы и великих княжон, – вполголоса объясняет светлость, когда мы отходим в сторону, чтобы это обсудить. – Их всего пять, остальные уволены в связи с замужеством. Статс-дам семнадцать, это жены чиновников, они почти все в отпусках, появляются только на церемониях. Новых уже лет пять как не набирают, ни тех, ни других. Его величество ждет, когда они закончатся по естественным причинам.
Ясно, это такой анахронизм. Осколок девятнадцатого века в пышных платьях. Не знаю, мне как-то милее заниматься чем-то реальным, чем просто «состоять при дворе».
Еще немного обсудив дам – нисколько не сомневаюсь, что какие-то из них точно отвечают нам взаимностью – мы возвращаемся в толпу и дожидаемся начала церемонии.
Первая мысль – как же это красиво! Кортеж из украшенных лентами автомобилей прямо внутри кремлевской стены, нарядные дочки Алексея Второго похожи на маленьких ангелочков, а маленького цесаревича Павла несут на расшитой золотом подушке. Подушку держит в руках самая старшая из фрейлин, простите, статс-дам, и ее бережно поддерживают под руки два министра. А если все же уронит, количество придворных дам, судя по взгляду Алексея Второго, сразу же сократится до нуля!
Потом мы все заходим в храм: Его императорское величество, статс-дама с цесаревичем, другие члены царской семьи, кроме, конечно, оставшейся дома Илеаны, остальные придворные дамы, министры, сановники, потом охрана, няньки, врач и еще пара человек «технического персонала». Сначала я даже удивляюсь, как мы все влезем в церковь, но потом оказывается, что там просторнее, чем кажется. Мы идем после всех – светлость переживает, чтобы у меня была возможность выйти на свежий воздух, не толкаясь.
В храме пахнет ладаном. Священник, иконы, купель, долгая молитва, маленький цесаревич то плачет, то успокаивается. Мы стоим у самого выхода, светлость держит меня за локоть, и рассеянно улыбаясь, смотрит куда-то сквозь толпу. А я думаю, что на месте Илеаны Румынской я бы точно наплевала на все традиции и пришла бы взглянуть.
– Попробую подойти поближе, интересно, как они там, – шепчу я Степанову.
Светлость разжимает пальцы, и я пробираюсь к купели в обход толпы. Иду возле самой стены, мимо икон с ликами святых… и вздрагиваю от понимания: что-то не так.
Глава 27.1
Мгновенная вспышка адреналина в крови. Напряженно оглядываюсь: да что опять случилось?
Казалось бы, ничего особенного: высокие своды храма, фрески, иконы, нарядные люди, и где-то там, впереди, за спинами собравшихся – священник и ребенок, которого вот-вот опустят в купель.
Ищу глазами императора: он в первом ряду, с семьей и с охраной.
Невольно вспоминаю Герасима с Васей, охранников светлости, подкупленных Джоном Райнером. Репутация у них была безупречной. Помнится мне, они даже спасали Степанову жизнь, поэтому светлость не подозревал неладное вплоть до эпизода с бомбистами.
Только я не думаю, что охрану императора тоже подкупили. Уровень не тот, в том числе и по безопасности.
Но что тогда не так? Откуда это знакомое ощущение опасности?
Закрываю глаза. Надо сосредоточиться. К воде пока не обращаюсь, просто смотрю, слушаю.
В храме пахнет ладаном и благовониями.
Температура? Комфортная.
Влажность? Все вроде тоже в порядке.
Звуки? Даже прислушиваться не надо: батюшка читает молитву, кто-то, не вижу, кто, успокаивает плачущего цесаревича, люди в первых рядах хранят торжественное молчание, а подальше – как получится. Церемония длинная, кто-то уже перешептывается:
«… колье? Ха! Спроси у княгини Черкасской, как надо, чтобы тебе танковые заводы дарили…»
Усмехаюсь, не поворачиваясь, а то и прям спросят. Вот они, придворные дамы – рот даже в церкви не закрывается! Отойду-ка подальше, а то очень уж хочется про танковый завод пояснить нецензурно.
Отступаю к стене, под лики икон – и снова накрывает холодной волной озноба: что-то не так.
Снова застываю, всматриваюсь, вслушиваюсь. Мысленно отсекаю далекий голос батюшки и близкую светскую болтовню… и ловлю еще один, совершенно неуместный здесь звук.
Тиканье часов!
Не надо быть Вангой, чтобы понять – где-то здесь бомба с часовым механизмом. Насмотрелась я на такие, когда мы с Иоганном Эльзером пытались взорвать Гитлера в пивном зале «Бюргербройкеллер», наслушалась! Правда, у Эльзера часы тикали совсем не так страшно и замогильно.
Но где же бомба? Куда ее дели? Засунули за икону? Ужасно хочется пойти на звук, но я давлю это желание – не хочу привлекать внимание. Мало ли, вдруг тут, в толпе, какой-нибудь смертник с даром, позволяющим устроить подрыв дистанционно. Вроде дара электричества у Степанова. Помню, мы с ним пытались такое проделать.
Степанов!
Может, ему удастся почувствовать бомбу?
Но сначала нужно как-то вывести людей, причем так, чтобы это не привлекло внимания. И поторопиться, потому что еще непонятно, на какое время установлен этот проклятый таймер. Может, бомба рванет через минуту?
Закусив губы, я начинаю пробираться к императору – но останавливаюсь в толпе. У него тут охрана, меня могут не пустить, мы же все-таки на мероприятии. А если завопить «здесь бомба!» получится еще хуже: люди побегут и начнется давка.
Секунда раздумий – и я возвращаюсь к Степанову.
Светлость стоит возле самого выхода: спокойный, сдержанный, с мягкой улыбкой на губах. Человек пришел на крестины с беременной женой, и ничего, как говорится, не предвещало.
Забавно: я даже не успеваю ничего сказать. Только взглянуть – и тихая радость на лице Степанова сменяется настороженностью.
– Оленька? Что случилось?
– Здесь бомба. Я услышала часовой механизм. Мы должны вывести людей, пока не рвануло.
Светлость ничего не отвечает, просто смотрит на меня. И я понимаю, что уже видела это выражение на его лице. Давным-давно, не то в Бирске, не то в Горячем Ключе, но точно после очередного покушения. Или перед, уже не помню.
И называлось оно: «как же они задолбали»!
