Текст книги "Конец партии (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5.1

В чем я склонна согласиться с Эльзером, так это в том, что дар менталиста у Гитлера – это проблема. Я уже сталкивалась с подобным, когда имела дело с Григорием Распутиным, и ощущение паутины, втыкающейся прямо в мозг, запомнилось надолго.

У фюрера не так. Я вспоминаю балкончик в Фюрербау, вспоминаю эти горящие голубые глаза за стеклом. Там была не паутина – я тонула в пылающем озере, залитом бензином, и никак не могла выбраться.

Распутин должен был посмотреть жертве в глаза. У Гитлера, как я понимаю, таких ограничений нет – судя по рассказам Эльзера, он и голосом прекрасно справляется.

Общеизвестно, что дар внушения фюрера сбоит на евреях и цыганах. Только мы не знаем, во-первых, где взять их в Мюнхене, а, во-вторых, насколько надежную защиту дает еврейское происхождение. Что-то я сомневаюсь, что с такой силищей фюрер не сможет пробить их вообще. Возможно, они просто меньше восприимчивы к воздействию. Но привлекать к делу новых участников – ненадежно. Мы с Эльзером-то сработались кое-как! Мне кажется, он до сих пор боится, что мы хотим его сдать.

С другой стороны, и Эльзер, и Степанов согласны с тем, что план накроется медным тазом, если Гитлер перенесет время выступления. Или место! Поэтому логично сначала убедиться, что он хотя бы зашел в пивной зал «Бюргербройкеллер», и только потом что-то подрывать.

Внезапно выясняется проблема с дистанционным взрывателем – Эльзеру такие технологии недоступны. Сделать бомбу с часовым механизмом он может, а такую, чтобы можно было подать сигнал по радиосвязи – нет. Он про это вообще впервые слышит. А я, как назло, понятия не имею, когда их должны изобрести! И помочь никак. Это с автоматом Калашникова было легко, потому что я знала почти все, включая биографию самого изобретателя, а с технологиями Рейха так не получится.

Дело внезапно решается с помощью магии – выясняется, что светлость сможет запустить часовой механизм с помощью дара электричества. Причем для этого необязательно даже тянуть провода – даром можно пользоваться и на дистанции. Эльзер обещает изготовить нам все, что для этого нужно. Да, будет сложнее, чем бомба с часовым механизмом, но антифашист должен справиться.

Решаем, что Эльзер установит мину за два дня до годовщины Пивного путча – мало ли, вдруг сделать это накануне не получится. В день икс мы со Степановым убедимся, что Гитлер зашел в зал, после чего светлость активирует часовой механизм с помощью дара электричества. Но на случай, если у нас что-то сорвется или мы не сможем подобраться на нужную дистанцию, будет и еще один часовой механизм, страховочный – настроенный на середину Гитлеровской речи.

Теперь остается последний штрих – доделать строительные работы. Эльзер планировал ходить в «Бюргербройкеллер» каждый день еще две или три недели, но это слишком долго и опасно. Поэтому мы заканчиваем с колонной за одну ночь.

Я пробираюсь в пивной зал тем же путем, что и Эльзер. То есть сначала ужинаю тут со Степановым, ближе к закрытию выхожу в уборную и прячусь в подсобных помещениях, а светлость еще какое-то время сидит за столом один и возвращается в гостиницу.

Я же дожидаюсь закрытия пивного зала, захожу в ближайшую уборную, открываю кран. Иди сюда, вода, быстрее, за мной!

Сейчас главное – не расплескать. Не дать воде течь куда ей заблагорассудится, а заставить ее собраться в водяного элементаля и направиться к колонне.

Там меня уже ждет Иоганн Эльзер со своими инструментами. Он долбит – а я призываю воду проникнуть в бетон, размывать его изнутри, вытаскивать известь, превращать все в крошку. Долгая, нудная, утомительная работа.

Потом снова спрятаться, дождаться открытия, сесть за стол под видом обычного посетителя. Дождаться Степанова, не более бодрого и выспавшегося, чем я – он тоже не ложился? – позавтракать и вернуться в гостиницу вместе с ним. Эльзер не рискует уходить вместе со мной – еще не хватало, чтобы нас видели вместе. И утром он в пивном зале не задерживается.

А для меня утро – это яичница и кофе на завтрак, спокойная теплая улыбка Степанова, его ладонь поверх моей руки, тщательно скрываемое беспокойство в прозрачных голубых глазах. «В местных газетах все уже забыли про Судетскую область, она как будто всегда была в составе Германского Рейха. Все пишет только про возможную агрессию Польши. Вы же понимаете, к чему все идет, Оленька?».

Прекрасно понимаю. В нашем мире Польша в тысяча девятьсот тридцать девятом году уже была захвачена. В это время должна идти так называемая «Странная война», но здесь, конечно, все сдвинулось. И дело идет к тому, что с Польшей никто не будет ждать год.

Но мы в любом случае не можем сделать больше, чем уже делаем. Мы можем только ждать годовщины Пивного путча. Позавтракать, обсудить новости, вернуться в гостиницу, где будет немного времени на любовь и сон, а вечером снова в «Бюргербройкеллер», чтобы все повторить.

Строительные работы мы с Эльзером заканчиваем за три дня, потом – перерыв, когда он даже не появляется возле пивного зала, а мы со светлостью приходим как обычные посетители и уходим вместе со всеми, и, наконец, шестого ноября последние штрихи – наш товарищ устанавливает взрывное устройство и тщательно маскирует нишу.

А восьмого ноября Адольф Гитлер собирается читать речь.

Глава 5.2

К восьмому ноября в Мюнхене устанавливается насколько отвратительная погода, что кажется – сам Бог велел перенести все самолеты, поезда, речи, выступления и покушения. Радует одно – в такую погоду я могу безбоязненно бродить чуть ли не под носом у фюрера. Человек, который видел меня один раз и в платье, едва ли опознает в состоянии «одета как первый раз в детский сад».

Степанов все равно шипит, что не стоит мне там светиться, и не лучше ли остаться в гостинице. Но я задаю резонный вопрос: что, если его схватят? Мне ведь даже узнать об этом будет не от кого. Ищи его потом по всем лагерям! Ладно, если живого. Насчет гуманности Рейха никаких иллюзий у меня нет. Мы со светлостью договариваемся просто не подходить ближе необходимого – когда фюрер подъедет к пивному залу, это все равно будет заметно издалека.

Накануне мы отправляем в Швейцарию Иоганна Эльзера. Светлость требует антифашиста показать багаж и вообще все, что у него при себе. Поясняет: после приключений с мумией Райнера он хорошо изучил, как думают таможенники, и может понять, что именно их насторожит. И действительно – в вещах Эльзера обнаруживается фотокарточка с изображением той самой колонны в пивном зале «Бюргербройкеллер». Вот зачем тащить это с собой? А провода? И какие-то чертежи? В довершение обыска Степанов отбирает у Эльзера еще какой-то памятный значок – со словами, что он бы с таким в свою страну не пустил, вот и швейцарцы могут задуматься. Они же не совсем идиоты!

О да, я теперь знаю, как будет «идиот» по-немецки. И некоторые другие слова тоже знаю. Светлость избегает ругаться в присутствии женщин, но при изъятии фотокарточки и значка у него таки проскользнуло.

Но это было вчера. А сегодня мы гуляем в районе Хайдхаузен на восточном берегу реки Изар, чтобы ничего не пропустить.

Вход в пивной зал с Розенхаймер-штрассе. Мюнхенцы бредут на встречу с фюреров несмотря на снежную бурю. Мы со светлостью гуляем по кварталу, наблюдаем за входом, но не рискуем приближаться.

Пока все идет к тому, что в этом мире получится так же, как и в нашем – перелет до Берлина у Гитлера отменят из-за непогоды, он должен будет возвращаться на поезде и начнет запланированное мероприятие раньше. Тогда светлости действительно придется активировать взрывное устройство с помощью дара электричества – а так мы могли бы просто подождать.

Да мы и сейчас ждем.

Опять ждем.

И снова ждем.

Вроде бы и недолго совсем, минут двадцать, но холодный ветер со снежной крошкой летит в лицо, куда не повернись. Мы со светлостью уже даже не разговариваем – слишком холодно. Хочется самим зайти в этот пивной зал, но нас там точно не ждут. Не знаю, пускают ли на такие мероприятия людей со стороны, но нам точно лучше не рисковать.

И вот наконец кортеж Гитлера раздвигает пургу. Черные бронированные Мерседесы подъезжают ко входу в пивной зал, известная всему миру фигура исчезает внутри.

Мы смотрим издалека, с противоположной стороны улицы – ближе не рискуем. Провожаем Гитлера взглядом, и я молча беру Степанова под руку.

Все, фюрер зашел.

Массивные деревянные двери закрываются за Гитлером. А нам теперь нужно обойти весь квартал, приблизиться к черному входу со стороны Келлер-штрассе и… и избавиться от гнетущего ощущения, что что-то точно пойдет не так.

Глава 6.1

Вскоре мне удается понять, что именно мешает – поганое ощущение слежки. Вот этого глаза, направленного в спину.

Понять бы, откуда?

Планируется, что мы со светлостью перейдем Розенхаймер-штрассе, пройдем по перпендикулярной улице, выйдем на Келлер-штрассе, а там уже и черный вход в пивной бар. Я беру за локоть Степанова, останавливаюсь, делая вид, что собираюсь поправить сапожки. Оглядываюсь – точно! Идущий за нами немец в пальто тоже замедляет шаг. Это шпик?

– Михаил Александрович, за нами кто-то увязался.

Светлость мягко смеется:

– Ну, Оленька, этого и следовало ожидать! Разве когда-то было легко?

Он не оборачивается, чтобы не спугнуть шпика. Вот и что с ним делать? Интересно, сможет ли светлость воспользоваться даром электричества на ходу? Или ему нужно будет остановиться, сосредоточиться?..

– Не беспокойтесь насчет этого, Оленька.

Я выпрямляюсь, бросаю на преследователя последний взгляд, искоса. Замечаю, что дистанция между нами сократилась до тридцати шагов, это почти дуэль…

…и падаю в свежий ноябрьский снег, увлекая за собой светлость – а следом нагоняет грохот выстрела.

Пистолет! Не знаю, как разглядела – кажется, глаз зацепился за характерное движение. Плевать, обдумаю это потом!

Секунда.

Вдох.

Я вдруг понимаю, что мы со Степановым лежим в снежной каше, вжавшись в тротуар. Боль жжет висок – пуля содрала кожу, зацепив по касательной. Ослепительно-алая кровь льется на снег.

Пальцы светлости тянутся ощупать меня, проверить, живая ли – а я лезу в карман пальто за пистолетом.

Выдох.

Спешно снять оружие с предохранителя, выстрелить в темную фигуру, почти не целясь. Попала? Не важно, главное – не давать передышки, считать патроны и…

Вскрик на немецком. Противник падает на колени – его руки вморожены в глыбу льда. Светлость шипит, чтобы я не вставала, вдруг тут кто-то еще. Но нет, вокруг тихо, и только от пивного зала, кажется, уже бегут полицаи.

– Оленька, вы…

В глазах Степанова плещется тревога, но я отворачиваюсь от острого взгляда, ускользаю от холодных, тянущихся ощупать мою голову пальцев.

– Все в порядке!

Полосу от виска до брови жжет раскаленным утюгом, и шапка валяется где-то под ногами, в снежной каше, и кровь течет, и нет времени использовать на это дар. Но это ерунда, главное, обошлось.

И это еще не все!

Надо подняться, смахнуть заливающую левый глаз кровь, броситься к осевшему в снег нападавшему – быстрее, пока до нас не добрались официальные власти.

Степанов оказывается рядом с ним первым, бьет по щеке раскрытой ладонью, шипит ему на немецком. Встряхивает почти бесчувственного человека, требует ответа, и, не дождавшись, нервно расстегивает чужое пальто, тянет пальцы к груди стрелка. Разряд электричества, паника в глазах лежащего, снова вопрос, нет ответа…

Полиция уже близко, и я бросаюсь к ним, подняв руки, кричу на дикой смеси русского и немецкого, что в нас стреляли, вот этот мужчина.

Два полицая останавливаются, что-то говорят нам – почти не разобрать. Полминуты бесполезных объяснений, когда мне все пытаются оказать помощь, остановить кровь, а я чуть ли не вешаюсь на полицаев, чтобы отвлечь их от Степанова и стрелка.

А потом все заканчивается.

В какой-то момент я просто чувствую руки светлости на плечах, слышу его спокойный голос:

– Тише, Оленька. Все в порядке. А теперь дайте остановить кровь.

Никакой экспрессии, никакого крика, и голос у него не срывается. Четко, сдержанно, почти холодно. Лежащие на моих плечах пальцы чуть вздрагивают – только и всего.

Я поворачиваюсь, и Степанов на секунду прижимает к себе – осторожно, чтобы не задеть голову и не потревожить рану, не причинить боль. Отпустив, добавляет:

– Эта сволочь целилась в вас.

Потом я сижу на бордюрном камне, а вызванный полицейскими врач обрабатывают рану, наматывает бинты на голову. И все приговаривает на немецком, как же мне повезло! Какой-то сантиметр в сторону – и все было бы кончено! А так я отделаюсь шрамом и неделей с повязкой на пол-лица. Ну, или пока рана не заживет.

Тело того, кто пытался напасть на нас прямо в центре города, заботливо прикрыто его собственным пальто. Врач констатировал внезапную остановку сердца – и не пойми, то ли это он успел выпить яд, то ли Степанов на нервах перестарался с электричеством.

Сам светлость то общается с полицейскими, то подходит ко мне – просто прикоснуться. Убедиться, что я в порядке.

И вроде бы надо с этим заканчивать, но мы все никак не можем покончить с формальностями и отделаться от полицаев. И кажется: это еще ничего. Не знаю, как светлость, а я устало думаю, что это ничего, и везде еще можно успеть…

Пока вдруг не замечаю гитлеровский кортеж!

Адреналин горячит кровь. Я вскакиваю, наблюдая, как уезжает Гитлер. Выходит из пивного зала на противоположной стороне улицы и садится в машину! Очевидно, шумиха из-за нападения все же спугнула его и заставила сократить речь.

Зараза! И снова, получается, этот взрыв состоится без Гитлера… так, стоп!

– Михаил Александрович, вы же помните, что…

Не договариваю – опасно. Но это и не нужно. Острое понимание вспыхивает в прозрачных глазах Степанова уже через секунду. Он думает о том же, о чем и я.

О том, что мина на месте, и мы сейчас взорвем пивную без Гитлера и с толпой гражданских! На войне не избежать крови, вот только без фюрера в этом взрыве не будет смысла!

Пока я думаю, светлость принимает решение. Секунда – и он бросается к полицейскому:

– Этот ублюдок заминировал пивной зал! Срочно выведите людей!..

Светлость кричит по-русски – видимо, для меня – а потом повторяет и по-немецки. Оборачивается, ловит мой взгляд, потом переключается на полицейского.

А я сижу и вспоминаю, во сколько должна была взорваться бомба по запасному, «страховочному» часовому механизму. Эльзер ставил ее на середину Гитлеровской речи – но она и без нас началась раньше, поэтому не судьба. Опять не судьба!

Людей успевают вывести, и взрыв разносит пустой зал. Мы отправляется в местное полицейское отделение – забыла, как это тут называется. К счастью, не подозреваемыми, а свидетелями.

Светлость врет полицейским в глаза, утверждая, что слышал, как напавший на нас незнакомец обсуждал с кем-то минирование пивного зала. Якобы это было накануне, и этот тип обратил внимание, что светлость его услышал. А сегодня он, очевидно, заметил нас со Степановым, понял, что мы сможем его опознать, и решил стрелять на поражение.

Версия кривая и косая, но нам верят – особенно после того, как стрелявшего в нас типа узнает официантка: оказывается, что в последние дни он частенько приходил в пивной зал и что-то там высматривал. Или кого-то!

– Оленька, я уверен, что этот мерзавец стрелял именно в вас, – повторяет светлость, когда мы наконец-то заканчиваем с формальностями и возвращаемся в гостиницу. – А знаете, почему? Пока вы отвлекали полицию, я узнал, что его завербовали в абвере!

Глава 6.2

Пока мы идем к гостинице, светлость рассказывает: стрелявший был внештатным сотрудником абвера, числился при втором отделе – том, что занимается диверсиями. Непосредственный начальник поручил ему, только что приехавшему из заграничной командировки, срочную ликвидации «русской шпионки». Вместе с ориентировкой была выдана информация, что я появляюсь в пивном зале «Бюргербройкеллер». Были еще сведения о гостинице, но я там не появлялась, и, видимо, съехала. Шпик долго караулил меня около пивного зала, даже видел несколько раз, но возможности избавиться от меня так и не представилось. Сегодня мы со Степановым заметили слежку, и пришлось стрелять.

– В каком смысле «пришлось»? – уточняю я у Степанова. – Его что, заставили?

– Знаете, Оленька, я тоже про это спросил. Видите ли, он торопился, потому что завтра его должны были перебросить в Глайвиц. Боялся не успеть. А больше я ничего не узнал, потому что рядом были полицаи.

Да, тут, как говорится, увы. И вообще, повезло, что он умер прежде, чем рассказал им лишнего.

Светлость после этого сбивается с шага, останавливается под фонарем, говорит мягко, почти ласково:

– Я рад, что вас, Оленька, это не огорчает. Но, уверяю вас, после такого, – он протягивает руку, касается моей повязки на виске, – этот человек все равно не жил бы долго и счастливо.

Очевидно, светлость до сих пор это беспокоит. А меня больше волнует другое – получается, на нас теперь охотится всесильный абвер?

– Маловероятно, Оленька, – качает головой светлость, когда мы поднимаемся в гостиницу. – Думаю, это убийца Канариса пытается вас зачистить. Судя по всему, это одиночка, не обладающий доступом ко всем возможностям этой организации. Впрочем, после смерти маленького адмирала в абвере идет передел власти. Подозреваю, что Гейдрих решит пересмотреть «Десять заповедей». Если помните, так у них называется соглашение о разделе полномочий между абвером и гестапо.

До самой гостиницы мы обсуждаем гестапо, политические интриги, Гейдриха и Канариса. Но потом силы как-то заканчиваются, наваливается усталость, и не хочется ни есть, ни разговаривать.

Да что там, мне даже раздеваться не хочется, слишком уж это кажется утомительным. Я просто падаю на постель, стараясь не потревожить повязку. А то я уже цепляла ее шапкой, ощущения были не из приятных.

Светлость приносит мне сначала поесть, потом чаю и обезболивающего. После этого как-то появляются силы дойти до ванной и помыться – спасибо дару воды, мне удается не намочить повязку.

– Расчесать вас? – предлагает Степанов.

Почему бы и нет? Я киваю, устраиваюсь на постели, и светлость берет расческу. Прохладные пальцы осторожно скользят по мокрым волосам, распутывая.

– Не очень болит, Оленька?

– Ну, это лучше, чем если бы мне прострелили череп. Вы закончили? Можно я лягу?

Тихий смешок, а потом светлость притягивает меня к себе и откидывается на подушку. Я поворачиваюсь, чтобы удобнее устроиться у него на плече и слушаю молчание. Обычное, вполне цензурное.

Вроде бы и многое нужно обсудить, но нет сил нарушить тишину. Светлость прижимает меня к себе, гладит по еще влажным волосам, по спине. Уже не может остановиться и отпустить.

Когда он наконец начинает говорить, это звучит как признание, страшное признание:

– Знаете, у меня было три секунды, когда я лежал и проклинал себя за то, что женился на вас.

Я нахожу пальцы светлости, чтобы осторожно пожать их. На каплю утешения силы уж как-нибудь найдутся.

– Потом вы, Оленька, начали отстреливаться, и стало легче. А тогда мне – как это стыдно сказать! – захотелось умереть.

Вот что на это ответить? Такие вопросы вообще не по моей части. Я могу только теснее прижаться к нему, снова подставить голову для ласковых прикосновений и сказать:

– Если вы считаете, что незачем жить, всегда можно уйти на войну. Там всегда есть за что отдать жизнь. Но зачем беспокоиться? Все же обошлось.

Светлость обнимает меня молча. Он словно обдумывает, можно ли довериться, поделиться тем, что причиняет боль. Уместно ли это вообще? На меня же нападали, не на него. Но это не значит, что он не имеет право ничего чувствовать.

– Что вы? Рассказывайте, Михаил Александрович. Я буду слушать.

– Моя жена, Василиса, которая была перед вами… знаете, Оленька, вы только скажите, когда вам станет неприятно. Это совершенно нормально. Вы не обязаны такое выслушивать, и, тем более, сейчас, когда вам нужен отдых. Просто я… да, наверное, это глупо. Я вспоминал, как она умерла. Мы были в театре, в нас кинули бомбу. Я тогда еще таскал с собой телохранителей, ну, на случай подобного. Они нас закрыли. Герасима тогда ранило, меня тоже, кажется, немного зацепило, но на ней не было ни царапины. Она просто упала и не встала больше. Я держал ее на руках и ничего не мог сделать – она уже была мертва. После вскрытия мне сказали: сердце. Никто даже не думал, понимаете? Оленька, я тогда решил больше никогда не жениться. А потом – вы. И вы стали так нужны мне. Знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится. Никогда, Оленька. Никогда.