Текст книги "Конец партии (СИ)"

Автор книги: Мария Самтенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Часть 3
Конец партии. Глава 24.1

Осматриваюсь: я лежу на скамейке в каком-то обшарпанном коридоре с зелеными больничными стенами, рядом стоит Степанов в расстегнутой куртке поверх обычной солдатской гимнастерки, а вокруг, и на скамейках, и просто на полу, сидят и лежат продрогшие и смертельно уставшие моряки – русские и английские, вперемешку.

Состояние… терпимое, в общем-то. И знакомое. Сколько раз я ловила выгорание дара, оно всегда ощущалось примерно одинаково, отличалась только выраженность симптомов. По уровню паршивости мне сейчас как после форсирования реки Белой в Бирске вместе со Славиком. То есть выспаться, отдохнуть, несколько дней не применять дар, а потом все наладится.

Но это, на самом деле, не важно. Главное, светлость рядом, живой и даже условно-здоровый! Мне становится легче уже от этого.

– Рад, Оленька, что вы очнулись, – тем временем говорит Степанов. – Мы в госпитале в Мурманске, в приемном покое. Вас доставили сюда вместе с ее величеством прямо с корабля. Я нашел вас пять минут назад, и уже собирался настаивать на том, чтобы врач занялся вами немедленно.

– Все в порядке, Михаил Александрович. Вы же помните, выгорание – это не страшно, нужно только немного отдохнуть. А Илеана?..

Главный вопрос, не собралась ли она от стресса рожать до срока. Но светлость объясняет, что нет: он только что видел императрицу, и с ней все было хорошо. Она добросовестно сидела тут рядом со мной, а когда пришел Степанов, посчитала свой долг исполненным и поехала к мужу.

– Он здесь?..

– Недалеко, на базе северного флота. Мы здесь со вчерашнего дня, – мягко улыбается светлость. – У меня небольшой отпуск по ранению, а у него намечается мероприятие. Дипломатическое. Как вы, Оленька? Вас предварительно осмотрели, когда сортировали пострадавших, и сказали, что в неотложной медицинской помощи вы не нуждаетесь. Если бы вы не проснулись, мне предстояла бы неприятная моральная дилемма.

Примерно понятно, какая – они в первую очередь занялись ранеными. Да и пускай, мне не так уж и плохо. Проблема только с глазами – держать их открытыми почему-то ужасно тяжело, словно каждое веко весит по пять килограмм.

– Михаил Александрович?

– Да, Оленька?

– Я сейчас полежу немного с закрытыми глазами, но вы, пожалуйста, никого не зовите. Все в порядке.

Тихий смешок светлости, а потом он садится на краешек скамейки, и я, пододвинувшись, опускаю голову ему на колени. Вот так. Теперь глаза можно закрыть. Еще бы народу не было, было бы просто отлично.

Спать, как ни странно, больше не хочется. Просто лежу с закрытыми глазами и чувствую, как светлость берет мою руку, пару минут гладит пальцы. Потом поправляет волосы, касается шрама на виске, оставшегося на память о таможне в Глайвице, и вполголоса замечает, что теперь-то картина сложилась. Вспоминаю, что, когда он видел меня в прошлый раз, со старой раны, еще с покушения в Мюнхене, содрало кожу, и крови там было порядком. В той суматохе у светлости не было возможности внимательно меня рассмотреть, вот он, видимо, и решил, что это контрольный в голову.

Спрашивать, что он почувствовал, как ему тогда было тяжело – глупо, но совсем молчать я тоже не могу.

– Простите, Михаил Александрович, дорога домой вышла ужасно долгой. Вы же не сердитесь?

– Нет, Оленька, я не могу на вас сердиться, – в теплом спокойном голосе Степанова звучит улыбка. – Да и за что? Я горжусь вами.

Он склоняется ко мне, бережно прикасается губами к виску:

– Только давайте вы еще полежите до прихода врача. Я все-таки хочу, чтобы вас осмотрели.

Сколько-то времени я послушно лежу, потом сижу, а светлость рассказывает о Дальнем Востоке. Надо сказать, это больше похоже на солдатские байки – народу в коридоре еще порядком, очередь двигается медленно, и он опасается сболтнуть лишнего. По этой же причине я не прошу Степанова добыть мне воды – не хочу пить на глазах у моряков. Тяжело раненых, особенно в живот, тут нет, так что воду всем вроде бы можно, но такие решения должен принимать врач.

Но он пока занят, из-за двери периодически появляется только замученная медсестра – неудивительно, если учесть, сколько народу сняли с трех потопленных кораблей.

Потом меня вызывают на осмотр. В тесном кабинете пахнет лекарствами, лампа светит прямо в глаза, и надо быстро раздеваться, чтобы не задерживать очередь.

– Ничего серьезного, – заключает молодой и тоже замотанный врач.

Ран нет, только пара синяков и ушибов – я даже не поняла, при каких обстоятельствах успела их приобрести – выгорание дара и переохлаждение. Из рекомендаций: покой, сон, теплое питье, повторный прием, если дар не начнет восстанавливаться за три дня. Но лучше не здесь, а у более узкого специалиста.

Рассеянно поблагодарив врача, я выхожу и нахожу в коридоре Степанова.

– Пойдемте в гостиницу, Оленька, она совсем рядом, – мягко говорит светлость, когда мы выходим из госпиталя. – Вам нужно поесть и выспаться, и еще я хочу подробно узнать, как вы добирались. Но это, конечно, не срочно, у нас будет немного свободного времени в Мурманске. Единственное, прямо сейчас мне бы очень хотелось узнать ваше частное мнение по арктическим конвоям. Не для себя. Илеану Румынскую тоже спросят, но, сами понимаете, здесь чем больше мнений, тем лучше.

Какая любопытная постановка вопроса! Светлость оглядывается, и, убедившись, что рядом с нами никого нет, осторожно поясняет: все рассчитывали, что первые несколько конвоев проскочат незамеченными, и никто не ждал таких больших потерь. Союзники по антигитлеровской коалиции подняли вопрос о том, чтобы все отменить, а Алексей Второй еще не составил свое мнение на этот счет. Он вообще склонен избегать поспешных решений, особенно в тех вопросах, которые касаются союзников или денег.

– Еще, Оленька, я услышал, что, когда нацисты напали, британское Адмиралтейство приказало конвою рассеяться, – осторожно говорит светлость. – Там, якобы, был приказ Дадли Паунда.

– Конечно! Мы были там как мишени. Но знаете, Михаил Александрович, мне не очень понравилось удирать от немцев по Северному морскому пути и смотреть, как они топят беззащитные корабли, но я считаю, что конвои нужны! Сейчас мы отменим этот путь поставки грузов потому, что опасно, но, простите, война – это не сладкий сон, где все танцуют и поют! Под этим предлогом можно вообще весь ленд-лиз отменить! В том числе и по остальным двум путям, забыла, каким! Да и потом, пока кригсмарине ловит конвои, они заняты и не могут действовать в других местах!

– Я понял, Оленька, – улыбается светлость. – Что ж, мне нужно чуть-чуть отойти от мысли, что вы могли погибнуть, и тогда я передам это Его величеству. А теперь идемте сюда, вот уже наша гостиница, и надеюсь, вы сможете отдохнуть.

Глава 24.2

Степанов приводит меня в гостиницу «Арктика», новенькую, тысяча девятьсот тридцать третьего года, что ли, постройки.

На вид она очень даже ничего: четыре этажа, швейцары, ковры, новая мебель, на первом этаже ресторан, буфет и даже парикмахерские, а в фойе – чучело бурого медведя. В номере все обшито деревом, новая мебель, и, самое главное, что есть ванна. Светлость упоминает, что воду, как он понял по рассказам местных, иногда отключают, потому что в последнее время немец очень активен в Заполярье, и иногда бомбардировки бывают успешными. Но сегодня мне повезло, и проблем с водой нет.

Пока я раздеваюсь, стаскивая свитер, теплые штаны и все остальное предназначенное для плаванья по Северному ледовитому океану добро, светлость спрашивает, когда я в прошлый раз ела.

– Вчера… или позавчера? – вспоминаю, что питье мне давали в шлюпке, а с едой как-то не сложилось. – В общем, это было первого марта, а какое сегодня?

– Третье марта, Оленька. Раз вы ели позавчера, мне придется поискать для вас какой-нибудь суп.

Степанов с улыбкой выходит из номера, и я едва успеваю крикнуть вслед, что это звучит как угроза.

Полтора часа в ванной, в горячей воде, потом выползаю, завернувшись в гостиничный халат, и лежа ем уху, которую притащил светлость. Потом теплый сладкий чай, и у меня уже не остается сил сопротивляться усталости. Последнее воспоминание прежде, чем провалиться в сон – светлость заворачивает меня в одеяло и тянется губами к виску.

– Отдыхайте, Оленька, – шепчет он.

Сплю я часов пятнадцать, не меньше. Просыпаюсь только для похода в уборную, но потом опять заползаю под одеяло.

Степанов то появляется, то исчезает, но даже если его нет, на столике рядом с постелью всегда обнаруживается вкусное питье и что-нибудь поесть. Правда, еда как-то не привлекает, зато пить хочется постоянно.

Окончательно просыпаюсь я в пятом часу дня. Степанов вернулся, лежит на соседней подушке с книгой в руках – уже не в гимнастерке, в обычной «домашней» сорочке и штанах не военного, гражданского покроя.

– Выспались, Оленька? – поднимает глаза светлость. – Как вы себя чувствуете?

– Более-менее, – я сонно целую его и сползаю с постели, чтобы добраться до ванной. – Вы как, закончили на сегодня? Мне показалось, вы куда-то уходили?

Выясняется, что да – светлость виделся с его величеством. Тот справлялся о моем здоровье и передавал приветы от Илеаны. Императрица в порядке, рожать до срока не собирается, а еще императорская чета на фоне всех событий помирилась и над возвратом компрометирующих пленок думает уже совместно. Единственное, про конвои пока неясно, но такие вещи и не решаются за один день. Но ничего, думаю, со временем все решится.

Вернувшись из ванны, я сажусь на постель рядом со Степановым:

– Что читаете?

– Рекс Стаут «Фер-де-ланс». Очень интересное убийство: маг по металлу вмонтировал в клюшку для гольфа устройство для метания отравленных дротиков. Вам бы понравилось.

– Не сомневаюсь.

Я ложусь рядом, устроившись головой на плече у Степанова. Пытаюсь рассмотреть, на каком он сейчас моменте, но светлость с улыбкой откладывает книгу, притягивает меня к себе и целует.

Первые прикосновения его прохладных губ кажутся сдержанными, почти целомудренными. Светлость даже не закрывает глаза, смотрит настороженно, словно переживает: не слишком рано? Все же в порядке? Не стоит ли дать мне еще отдохнуть?

Закрываю глаза, прижимаюсь к нему, отвечаю на поцелуй. Пальцы путаются в чужих коротких волосах, дыхание перехватывает, и хочется еще. Больше.

– Оленька, дорогая, – шепчет светлость, отстраняясь на секунду, а потом его губы снова прижимаются к моим. Они прохладные, но меня бросает в жар, и не выходит думать уже ни о чем другом. Ну, может, немного о том, как хорошо наконец-то встретиться после долгой разлуки.

Мы целуемся на кровати в номере «Арктики».

Но кровать, она, разумеется, не только для этого.

Нетерпеливо засовываю ладони Степанову под рубашку, глажу теплую, мягкую кожу. Нащупываю неровный шрам на животе, мимолетно думаю о том, что это явно подарочек от японцев – но губы Степанова оказываются на моей шее, ловят пульс. Тепло дыхания щекочет ключицы, когда светлость спускается ниже. Потом он разводит в стороны полы моего гостиничного халата, ласкает грудь и живот. Тянусь с ответной лаской, расстегиваю эту проклятую рубашку, и светлость ее снимает.

Штаны и белье тоже нужно снять, и он полностью обнажен – но не торопится перейти к главному. Целует, закрыв глаза, снова ласкает, растягивая удовольствие, и я таю от этих прикосновений. Губы, шея, грудь, живот, внутренняя сторона бедер, и так горячо внизу, что я хочу сказать, что хватит тянуть, но дыхания хватает только на имя, его имя.

Потом светлость оказывается внутри, и это так сладко, до дрожи, до изнеможения. Совсем скоро я вскрикиваю на пике наслаждения, и мне закрывают рот поцелуем. Прозрачные глаза Степанова затуманены страстью, дыхание сорвано, он прижимает меня к себе в момент кульминации и нежно гладит после всего.

– Так соскучилась, просто ужас, – шепчу ему, только восстановив дыхание.

– Я тоже, Оленька. И я ужасно тебя люблю.

Глава 25.1

Мы решаем остаться в Мурманске, провести здесь несколько дней и улететь в Москву вместе с императорской четой.

Планируется, что в столице мы какое-то время будем вдвоем, а потом у Степанова кончится отпуск, и он вернется на фронт. Ко мне приедет Славик из Петербурга и близняшки, которых эвакуируют из Екатеринодара, и всех их нужно будет устраивать.

В нашей реальности, как известно, немец стоял под Москвой. Врага отбросили с тяжелейшими боями, и даже после перелома в войне потребовалось несколько лет, чтобы дойти до Берлина. Как будет здесь? Неизвестно.

В том, что все началось на год с лишним раньше, есть и плюсы, и минусы. Тогда Третий Рейх напал на нас на пике своей мощи, а сейчас мы буквально подрезали фрицам крылья, вступив в войну первыми. С нами воюет далеко не та нацистская Германия, которая могла получиться через год – солдаты не обстреляны, производство в захваченных областях, в том числе в той самой Судетской области, еще не разогналось на полную мощность.

Но и Советский Союз в моей старой реальности не сидел без дела с тысяча девятьсот сорокового по тысяча девятьсот сорок первый. Так и здесь Российской Империи не помешал бы еще один год.

Светлость рассказывает: на фронте не хватает буквально всего, лучшие обученные части сражаются не с гитлеровцами, а с японцами, и перебросить их нет никакой возможности – это обнажит тыл. Если в январе, когда наши солдаты только ступили на чужую землю, инициатива была на нашей стороне, то после капитуляции Франции у Гитлера оказались развязаны руки. Никаких пактов о ненападении мы с ним так и не заключили, поэтому медлить он не стал.

Как было бы здорово похоронить всех гитлеровцев до того, как они ступят на русскую землю! Но увы, сил у разрывающейся на два фронта империи не хватило, и враг постепенно проламывает нашу оборону, продвигаясь вглубь страны.

Но не так быстро, как было с Польшей и Францией, разумеется – ожесточенные бои идут за каждую пядь земли, и, как и в моем старом мире, это действует на почувствовавших себя непобедимыми немцев как холодный душ.

Впрочем, есть и забавное. Светлость с улыбкой пересказывает мне поступившие к нему через третьи руки донесения разведки о том, как плевался генералитет Рейха, переписывая страшно секретные планы наступления из-за переноса столицы из Петербурга в Москву!

Ничего, так им и надо. Никто не обещал воевать с нацистами так, чтобы им было удобно! И пусть до победы еще далеко, слушая об этом, я чувствую мелочное удовлетворение.

Его императорское величество проводит на военной базе в Мурманске три дня. Степанова он пару раз вызывает к себе, и после этого светлость рассказывает, что, несмотря на сопротивление жалующегося про потери Дадли Паунда, сворачивать арктические конвои никто не собирается. Да, из всего каравана дошли всего шесть судов, ну так не надо было рассеиваться и устраивать незапланированную охоту на линкор «Тирпиц». Хотя это и не отменяет того, что активность немцев в Заполярье – это большая проблема.

За день до отлета Его величество требует от Степанова захватить на базу меня. Светлость недовольно шипит, что Алексей Второй, кажется, собирается поднимать тему с его возвращением на должность заместителя министра императорского двора. Но с этим непросто, потому что придется снова двигать людей по должностям, а это редко когда идет ведомству на пользу. Да и сам Степанов считает, что в армии от него будет больше толку, чем в кабинете.

Но сам император, конечно, другого мнения. Пока я собираюсь, светлость, уже в куртке и уличной обуви, рассказывает, что этот вопрос уже поднимался дважды, правда, в форме предложения, а не в форме приказа.

– Михаил Александрович, мне не нужно говорить с императором, чтобы сказать, что я с ним согласна, – улыбаюсь я, застегивая куртку. – Но я могу понять, что вы чувствуете: после фронта то, что вы делаете в кабинете, оно как будто не по-настоящему.

Степанов шагает ко мне, обнимает. Шепчет на ухо, как он рад, что я это понимаю. И что это, конечно же, ерунда по сравнению с тем, что я в порядке и здесь, рядом с ним. А я ловлю себя на мысли, что два противоположных желания «остаться со мной и беречь» и «воевать, чтобы быстрее вышвырнуть фашистов с нашей земли» никак не добавляют светлости душевного спокойствия. И, кажется, лучшее, что можно сделать – это срочно загрузить его работой. А в этом вопросе Алексею Второму как раз равных нет!

Когда мы добираемся до морской базы в Мурманске, я даже посмотреть ничего не успеваю – нас сразу же ведут к высокому начальству. Да я и не особо стремлюсь изучать казармы и военную технику, нервируя тех, кто ее охраняет. Даже дорогу не запоминаю, обращаю внимание только на то, что нас ведут не наверх, а вниз, в бункер. Что неудивительно, в общем-то – город могут бомбить.

Кабинет, который временно освободили для императора, конечно же, в самом низу. Светлость ведут туда, а меня оставляют в соседнем закутке, где все обстановка состоит из стола, стула и одинокой швабры в углу. Пару минут я медитирую на эту швабру, потом мне приносят бумагу, автоматическую ручку и просят отчет насчет путешествия. Почему нет? Подробный «рапорт» я уже составляла по просьбе Степанова, но если им нужно еще, то мне не жалко.

Киваю, беру ручку, и тут же следует уточнение: мне нужно вспомнить и записать все известные детали насчет кораблей, британских портов и военной базы в Хваль-фьорде. Двух военных баз! Жаль, на американскую нас никто не пустил.

На середине «рапорта» меня вызывают к Его величеству. Листочек я забираю с собой, ручку оставляю и следую за солдатом.

Алексей Второй встречает меня, стоя у карты. Одного взгляда на стрелочки хватает, чтобы понять, как скверно у нас обстоят дела – но, вопреки ожиданиям, Его величество улыбается:

– Княгиня, вижу, вас с Михаилом можно поздравить?

– С чем, Ваше величество?..

Улыбка императора становится почти понимающей. Процентов на семьдесят. На остальные семьдесят там, кажется, легкое ехидство.

– Моя супруга полагает, что вы беременны. Надо сказать, ваша реакция меня чуточку удивляет. Вы правда ничего не замечали?

Вот тут-то меня пробирает. Да посильнее, чем при виде нацистского эсминца «Рихард Байтцен»!

Беременность!

А главное, подача-то как в сериале. В обычной жизни женщина узнает об этом первой, а не стоит перед императором, чувствуя себя идиоткой!

Причем я даже не могу сказать, что он ошибается. Потому что если сесть и сопоставить симптомы, то все станет очевидно. «День икс», получается, в Глайвице, а сейчас – самое начало второго триместра.

– Не знала, Ваше величество, – честно отвечаю я. – Некогда было. Половину симптомов я списывала на ранение, а вторую – на то, что меня тошнит от британцев.

Не так уж и сильно тошнило, на самом деле. Просто я все время была в движении – то на корабле, то в машине, то еще где, вот и не сопоставила. А то, что месячных не было, так я это списала на нарушение цикла после ранения и болезни. Не думала. Да и не хотела думать, чего уж там! Гнала эти мысли подальше, чтобы не добавлять новых поводов для переживания.

Сыграло свою роль и то, что моя прошлая беременность – та, которая в старом мире, проходила непросто, и я кучу времени провела в больнице на сохранении. Кто же знал, что в этом теле все пройдет легче?

– Илеана впервые предположила беременность, когда вы не погибли в холодном багажнике, – добавляет император, полюбовавшись на мое ошарашенное лицо. – Она уверена, что вас тогда спас дар ребенка. Лед, как и у Михаила.

Да, это логично. Помню, светлость рассказывал, что из-за дара льда легче переносит холод, причем это работает даже тогда, когда он не колдует. Но так, чтобы дар проявлялся у еще не родившегося ребенка?

– Довольно распространенная ситуация, – кивает Алексей Второй. – И если случай с багажником мог быть случайностью, то корабль вы однозначно замораживали не только с помощью дара воды. Что ж, я вижу, вам нужно время, чтобы все осознать. В любом случае, я очень рад за вас обоих.

– Спасибо, – киваю я, пытаясь собрать мысли в кучу.

Ребенок! Второй триместр! Роды во время войны, как же это невовремя… нет, это Гитлер невовремя напал, сволочь! А мой ребенок появится на свет, когда нужно!

Пока я молчу, император отворачивается к карте, но потом снова весело смотрит на меня. То, что ситуация его забавляет, видно невооруженным глазом.

– Супруга не хотела поднимать эту тему, боялась, как бы вы не потеряли ребенка в дороге. Я сказал, что, с учетом, кто у него родители, это исключено.

Очевидно, что это шутка, но я мысленно вспоминаю, что должно быть при выкидыше, и вздыхаю с облегчением – ничего подобного не было. Как, интересно, тут с гинекологами? Вот что Илеана молчала, интересно? Я же была в больнице, могла бы и зайти, куда надо!

– Ладно, княгиня, – его величество убирает улыбку с лица. – Я вызвал вас по делу. Хочу задать вам пару вопросов насчет моей дорогой супруги и Лекселя фон Хохберга. Конфиденциально.

«Пару вопросов»! Алексей Второй расспрашивает меня добрых полчаса, заставляя вспоминать самые незначительные детали, вплоть до того, как именно Илеана смотрела на этого самого Лекселя. Мне очень хочется спросить, как долго после этого фон Хохберг будет оставаться в живых, но я решаю не наводить императора на нехорошие мысли.

Светлость уже ожидает меня на выходе из «кабинета». Улыбается, берет меня за руку и спрашивает:

– Побеседовали, Оленька? Что он от вас хотел?

– Вы не поверите, Михаил Александрович! И лучше бы вам присесть, но негде! Да я сама не верила, но!.. – почему-то закрываю глаза, прежде чем сказать, – Его величество считает, что я беременна, и я, знаете, с ним согласна. Все признаки сходятся. В общем… ребенок. Ваш.

Я замолкаю, ощущая, как светлость порывисто обнимает меня, прижимает к себе.

– Ребенок! Оленька!..

В его голосе звенит и счастье, и страх, и восторг.