Текст книги "Конец партии (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Глава 31.2
После долгих обсуждений наш сын получает имя Александр. Получается Черкасский Александр Михайлович. Нам со светлостью очень хочется назвать ребенка Алексеем, отказываемся только из-за нежелания Его величества. Звучат еще такие варианты как Михаил, Лев и Сергей, а еще всем нравится Роман, но останавливаемся таки на Александре.
Следующие несколько месяцев снова комкаются, чтобы со свистом пролететь мимо меня: привычные еще по моему миру хлопоты с младенцем занимают львиную долю времени. Достается и мне, и Степанову, и сестренкам, временно переехавшим ко мне после того, как Славик ушел воевать, и директрисе пансиона, и всяким нанятым мамкам-нянькам. В какой-то момент кажется, что все, меня погребло под лавиной материнства, но постепенно все приходит в норму. И на дела находится время, и на то, чтобы возобновить занятия с репетиторами – в институте пришлось взять академический отпуск – и, конечно, на войну с нацистами. Хотя последнее, на самом деле, и не прекращается.
С Калашниковым мы постоянно работаем над массовым производством автоматов, с Кошкиным занимаемся танками Т-34, а еще я каким-то неведомым образом все-таки оказываюсь втянута в военную тактику и стратегию.
Хотя и не таким уж «неведомым», в общем-то. Светлость требует, чтобы я записала все, что только могу вспомнить про ход Великой Отечественной войны. Сражения, потери, персоналии – все! Он, конечно же, собирается использовать всю имеющуюся информацию, чтобы улучшить наше положение на фронте.
Увы! Не так уж и много от меня пользы, к сожалению. Я никогда не изучала Вторую мировую войну специально, от большинства значимых сражений помню только названия и примерные даты – и что-то в нашем мире повторяется, а что-то нет. Дать получается то, про что я смотрела документалки (например, про покушения на Гитлера, вот тут-то я помню все очень подробно) или то, что мы разбирали на учебе еще в моей реальности. Подробнее всего мы, конечно, изучали десантные операции, особенно те, что считаются неудачными: Букринский десант, Вяземский десант, Керченский десант, Демянский десант и другие. Ошибки планирования, недостаток материально-технических средств, в том числе самолетов, пригодных для высадки большого количества людей и техники, недостаток боевого опыта, из-за чего высадка проводилась с большим разбросом, да и, в конце концов, то, что фрицы не будут просто стоять и смотреть, как мы перебрасываем людей, и непременно попытаются сбить самолеты, и чем дольше п времени занимает десант, тем меньше шансов на успех…
Вот это я и записываю, так подробно, насколько могу. Степанов читает, задает вопросы, передает информацию, ввязывается в дискуссии, пересказывает мне чужие аргументы и снова требует ответ. Но это неудобно, и дело заканчивается тем, что я оказываюсь на закрытых совещаниях с императором, военными и светлостью. Который вроде как занят в обороне Москвы, но все равно принимает во всем этом активное участие. Мне нужно, чтобы меня слушали, а не закатывали глаза – про то, что я не из этого мира, никто не знает – и именно поэтому я в основном молчу. Говорю, только когда без этого никак, и со временем к моему присутствию привыкают. А потом и к советам – в тех вопросах, где я действительно могу что-то сказать. Как там говорил император? «У вас, княгиня, планирование на уровне полевого командира». Но иногда это тоже бывает полезным.
Прогресс идет. В числе моих забот не только автоматы и танки, но теперь и самолеты, потому что отказаться от десантных операций невозможно, и нужно сделать все, что чтобы они оказались успешными. Пока мы воюем, я пытаюсь учесть и исправить здесь, в прошлом, ошибки нашего будущего. Не все получается, и вновь и вновь я прихожу к выводу, что послезнание – это хорошо, но войны выигрывают не попаданки, а солдаты.
Но это не важно. Главное, что маленькими шажками, но мы приближаемся к победе. И вот уже снята блокада Петербурга – в этой реальности она заняла всего три месяца – и всем становится очевидно, что мы вот-вот вышвырнем немца с нашей земли и пойдем дальше, к Берлину.
Всем – и Гитлеру тоже.
Глава 32.1
На самом деле, во всем, что я читала про Гитлера, во всех документалках, которые я смотрела, рассказывали, что он не вполне понимал, что проигрывает войну. Вроде как в последние месяцы войны у него уже ехала крыша. Но в этом мире он, кажется, более адекватен и трезво оценивает свои шансы.
Так или иначе, в Рейхе и без него народу полно, и далеко не все из них – идиоты. Многие мечтают избавиться от фюрера и заключить мирный договор с союзниками. И желательно, чтобы это был не «позорный Версальский мир», а что-нибудь на приемлемых для Германии условиях.
Последнее покушение на Гитлера, так называемый «заговор двадцатого июля», тот самый, про который сняли фильм «Операция 'Валькирия», в этом мире случается в апреле тысяча девятьсот сорок второго года.
Если в нашем мире тысяча девятьсот сорок второй год – это самый разгар Великой Отечественной войны и середина Второй мировой, то в этом мире все уже идет к финалу. Наши войска и войска союзников уже зашли на территорию Рейха, и заговор против Гитлера как нельзя кстати! Жаль только, он получается не менее провальным, чем остальные. А какой был потенциал!
Я еще по нашему миру знаю, что в этот раз германские антифашисты решили не ограничиваться физическим устранением фюрера. Они планировали не просто заговор, а самый настоящий переворот с разоружением СС и арестами нацистского руководства. Задействованы были уже не десятки, а сотни людей! Предполагалось, что Гитлера подорвут на совещании с высокопоставленными нацистами, а потом заговорщики задействуют резервную армию, созданную на случай чрезвычайных ситуаций. Само наличие такого вот параллельно действующего механизма давало надежду на то, что в этот раз все удастся.
В нашем мире, помнится, Гитлер избежал смерти из-за неудачного – правда, для него самого как раз удачного – стечения обстоятельств, а дальнейший заговор сорвался из-за нерешительности антифашистов. А в этом происходит… ну примерно то же самое. Везение фюрера плюс нерешительность заговорщиков – и вот вам очередной провал.
Детали этого самого феерического провала я узнаю от секретаря Степанова, Георгия Николаевича – того самого румяного крепыша, с которым мы познакомились еще в Петербурге. В прошлом году он перебрался в Москву вслед за светлостью.
Георгий Николаевич приходит ко мне в квартиру вскоре после обеда, рассказывает: пришел по просьбе Степанова. Тот хотел передать, что задержится на службе, но позвонить не смог, у них там что-то стряслось со связью.
Мне тут же становится интересно, а что же в Кремле стало со связью – не теракт ли? В прошлый раз ведь так никого не нашли. Секретарь сначала отнекивается, делая вид, что все в порядке, но потом сам напрашивается на чай.
– Рассказывайте сразу, что там случилось, Георгий Николаевич, – мрачно говорю ему. – Я не из тех, кого нужно готовить к плохим новостям постепенно. Что там? Пожар, взрыв, теракт? Народовольцы опять что-то взорвали?
Георгий Николаевич распахивает глаза, когда я добавляю пару характеризующих эту компанию слов. У нашего Сашки сейчас дневной сон, так что могу позволить себе не выбирать выражения.
– Ничего такого, Ольга Николаевна! Все правда в порядке! Телефонную линию случайно повредили рабочие, а совещание у Михаила Александровича будет по поводу неудавшегося покушения на Адольфа Гитлера. Не нашего.
– Если со светлостью что-то случилось, скажите сразу. Я должна знать.
– Нет-нет, с ним все хорошо! – секретарь отвечает почти испуганно. – Нальете чаю? Я сегодня без обеда.
– Конечно. Проходите.
Запуская Георгия Николаевича, я выясняю, что он отпросился у Степанова, чтобы встретить кого-то из домашних, но получил «в нагрузку» задание заглянуть ко мне и предупредить, что светлость задержится. По времени из-за этого ни туда, ни сюда.
Чай – это для скромных, у меня все-таки нет проблем с едой. Секретарь светлости получает тарелку борща и котлету, а себе я наливаю кофе.
– Спасибо, Ольга Николаевна, очень вкусно! Сами готовили?
Пожимаю плечами и честно отвечаю, что готовят и убирают у нас приходящие люди, а я вообще не по этой части. Но борщ в этот раз действительно получался хорошо.
– Возможно, вы спросите, почему провал операции «Валькирия» важен настолько, чтобы собирать для него отдельное совещание, – замечает Георгий Николаевич, наворачивая ложку за ложкой. – А хлеба у вас не найдется?..
– Совсем забыла, сейчас нарежу!
Ставлю чашку с кофе на стол, отворачиваюсь к хлебнице: я сама ем борщ без хлеба, вот и не подумала. А секретарь тем временем рассказывает про провал операции «Валькирия»:
– Не волнуйтесь, Ольга Николаевна, я не скажу ничего такого, о чем вам нельзя знать. На Адольфа Гитлера покушаются вдвое чаще, чем на Алексея Второго. Хотя до нашего Михаила Степанова, простите, Степанова-Черкасского, далеко им обоим…
– Как вы вообще можете их сравнивать⁈ – от возмущения я даже не нахожу слов.
Додумался тоже! Хочется сказать, что ирония – это, конечно, здорово, но нужно знать меру!
– Простите, не подумал, – секретарь улыбается в усы, глядя, как я зеваю в чашку с кофе. – Не выспались? Ребенок?
– А знаете, сейчас уже с этим получше. Это сначала было…
Снова зеваю, а потом чашка как-то сама собой оказывается в руках у секретаря. А я обнаруживаю себя лежащей головой на столе. И очень, очень хочется спать.
В последнем усилии я открываю глаза – и натыкаюсь взглядом на смущенную улыбку секретаря.
– Простите за неудобство, Ольга Николаевна. Не беспокойтесь, ваш ребенок не пострадает.
Глава 32.2
Адреналин ненадолго отгоняет сонливость, и я тянусь к дару. Вода! Сюда! Скорее! Вывести снотворное! Вот только мы стали изучать это совсем недавно, и я не успела протестировать эту технику. Сработает?
Сознание гаснет.
Последняя мысль – я же умею определять примеси в воде. Но нет же, расслабилась. Не подумала. Свой же вроде был этот секретарь. Знакомый. Не посторонний…
Тьма накрывает, тело перестает слушаться.
Речь на немецком будит быстрее, чем ведро ледяной воды. Немецкий – и еще плач моего Сашки! Но я не открываю глаза, не вздрагиваю, нет. Нельзя. Сначала нужно оценить обстановку. Когда враги поймут, что я очнулась, возможность маневра уменьшится. Сейчас я еще могу что-то сделать, а потом – все.
Какое-то время я просто лежу, прислушиваясь к голосам и к собственным ощущениям.
Итак. Судя по всему, меня бросили на кухне, на полу. Руки связаны за спиной, щиколотки тоже стянуты. Кляпа нет. Где-то в отдалении, кажется, в соседней комнате, звучит немецкая речь, плачет мой ребенок… уже не плачет. Замолк. Спит? Или…
Нет! Не буду об этом думать! Сначала нужно понять, кто рядом! Может, у меня еще тут, поблизости, парочка фрицев в карауле стоят?
Тянусь к дару. Вода, иди сюда! Нужно понять, кто тут, сколько их. Сделать мумии из всех врагов сразу я не смогу, но пощупать-то их можно! Осторожно, плавно, медленно, чтобы никто ничего не заподозрил.
Но какая же все-таки сволочь этот Георгий Николаевич! Пришел, привел врагов, меня и ребенка не пожалел, да еще и борщ сожрал на халяву! А светлость? Интересно, что с ним-то? Жив он вообще или как? Даже не знаю, что хуже – или его сейчас начнут шантажировать нашей безопасностью, или там и шантажировать уже некого. Вода, быстрее!
Оценить обстановку с помощью дара не успеваю – только понять, что здесь, на кухне, еще кто-то есть. Потом вдруг шаги, кухня наполняется людьми, резко звучит немецкая речь – насколько я понимаю, обсуждают поездку. Решают, сволочи, брать ли с собой ребенка! Или проще…
Услышав, что там «проще», я, видимо, вздрагиваю или меняюсь в лице – и зря. Шаги в мою сторону, а потом меня вздергивают в воздух, жесткая рука бьет по щеке.
– Она очнулась! – звучит по-русски, и даже почти без акцента. – Георгий, вы же сказали…
Притворяться уже бессмысленно, и я распахиваю глаза: на кухне стоят три фрица в штатском, у одного из них на руках лежит спящий Сашка, а за столом сидит наш Иудушка-секретарь с донельзя смущенным и растерянным лицом. На меня он старается не смотреть, на фрицев тоже, поэтому шарит взглядом по столу, словно борщом не наелся и хочет еще чего-нибудь.
– Ну чего вам? – спрашиваю сквозь зубы у всей этой компании сразу. – Говорите уже.
Один немец, тот, что у кого на руках мой ребенок – я очень, очень стараюсь смотреть в ту сторону пореже! – открывает рот, чтобы изрыгнуть какую-нибудь не слишком оригинальную угрозу… и тут в соседней комнате звонит телефон!
Секундная заминка – и меня хватают за связанные руки, тащат в комнату, сопровождая это требованием взять трубку «без глупостей». Иначе… понятно чего. Шантажировать меня ребенком у них получается просто замечательно!
Телефон звонит.
Меня бросают на стул, хватают за волосы, прижимают щекой к письменному столу:
– Ни одного лишнего слова, княгиня! Отвечаете на вопросы, сворачиваете разговор, все! И даже не думайте подать какой-нибудь условный сигнал.
Один из фрицев снимает трубку, подносят к моему уху.
– Оленька? – это голос Степанова, и я прикрываю глаза, прежде чем ответить.
– Да?
Мой голос звучит чуть хрипло, но в целом почти естественно – и фриц довольно кивает.
Секретарь, который тоже здесь, с нами, смотрит так, словно вот-вот провалится на первый этаж.
О! Первый этаж! Как я могла забыть, что наша квартира – на втором?
Тянусь мыслью в ванную. Зову воду. Краны закрыты, но это ерунда. Нужно подозвать воду, сделать ее льдом, тогда металл разорвет. Главное – сделать все тихо, чтобы не привлечь внимание.
Которое пока приковано к телефонной трубке. Потому, что там – светлость, и он, как обычно, спокоен:
– Оленька, я ненадолго. Хотел предупредить, что задержусь на работе. Тут были небольшие проблемы со связью, но все уже починили, и я решил позвонить, чтобы вы не волновались…
– Что? – меня тычут под ребра, показывают кулак, чтобы пресечь попытки самодеятельности. – А, нет, все в порядке. Я не волнуюсь.
– Прекрасно, Оленька. А Георгий Константинович у вас был? Он отпросился по личным причинам. У него что-то с семьей, сказал, они попали в аварию и серьезно пострадали. От помощи отказался, но сказал, что заглянет предупредить вас. Оленька?
Светлость ждет ответа, а я – команды от немцев. Пусть думают, что я слушаюсь. Пусть.
Враги переглядываются, потом один кивает и показывает на дверь.
– Да, заходил, – говорю я в трубку.
– Он не сказал, что случилось?
Вот тут я даже не на немцев смотрю, а на нашего секретаря. Чего это он так побледнел? Его родных держат в заложниках?
Немец машет рукой у меня перед лицом – жестом требует закруглить разговор. А светлость ничего не подозревает. Думает, наверно, что я отделываюсь односложными репликами потому, что не хочу будить ребенка.
И у меня только один шанс дать ему понять, что что-то не так.
– Не сказал. Съел борщ и ушел.
– Хорошо, Оленька. Думаю, он скажет, если что-то потребуется. До вечера.
– До вечера, Миша. Люблю тебя.
Голос Степанова не меняется – ни льда, ни металла. Только пауза, короткая, чуть заметная. В один удар сердца.
– Хорошо, Оленька. Я тоже тебя люблю.
Глава 33.1
Они ничего не понимают.
Ряженые под наших агенты Рейха так точно – ну, им и не положено. Секретарь Степанова мог бы припомнить, что я никогда не называю светлость «Миша», но мы не общались с ним в неформальной обстановке, и откуда ему знать, что мое неприятие фамильярности в отношении любимого человека распространяется не только на службу?
А что касается слов любви, так они нужны не для этого. «Люблю» – это не шифр, а просто слова. На случай, если мы со Степановым больше никогда не увидимся. Это же никогда не поздно, правда?
Главное, чтобы он понял.
Там, в ванной, бежит вода, и мне нужна всего пара минут, чтобы перехватить инициативу.
Только их нет, совсем нет – фрицы не желают тратить время на бесполезные препирательства и угрозы. Меня хватают за шею, прижимают головой к столу, фиксируют в таком положении. За спиной звучит немецкая речь – скрываться они больше не собираются.
Я не дергаюсь, просто не вижу смысла. Их все еще много, слишком много для меня одной. И неизвестно, маги они или нет. Делать мумии слишком опасно, они успеют навредить ребенку. Нет, действовать нужно по-другому – только сначала я должна понять, что именно со мной хотят сделать.
Еще и поза-то живописная такая – на столе лицом вниз. В изнасилование я не верю, это ненужный риск и нелепая трата ресурсов.
Но что тогда? Что? Еще и не видно-то ни черта – только стол, пару спин и сконфуженную физиономию секретаря.
Краем уха слышу журчание воды и понимаю, что так не пойдет.
– Что вам нужно, ублюдки нацистские? – спрашиваю я с присущей мне доброжелательностью. – Свалили бы вы отсюда к своему фюреру «цензура»…
И пара добрых слов по-немецки, чтобы было доступно. На языке агрессора, так сказать.
Георгий Константинович каменеет лицом. Думает, видимо, что заложникам не рекомендуется злить террористов.
Только это не террористы.
И они не отвлекаются даже на то, чтобы дать мне пинка и велеть молчать. Просто их старший поворачивается ко мне лицом, и в его руках блестит стекло.
Шприц.
Что они собираются мне вколоть?
Нет времени думать! Все происходит быстро.
Раз – и меня снова прижимают к столу, не давая сопротивляться.
Два – фриц наклоняется надо мной, игла царапает кожу на шее.
Три…
А нету «три». Обломитесь, господа нацисты. В вашем шприце теперь не лекарство, а большой кусок льда. И не факт, что жидкость сохранит свои свойства после разморозки.
Секунду я позволяю себе улыбаться. Просто смотреть на врагов и улыбаться.
А потом мысленно начинаю отсчет. Сколько пройдет времени, пока они не начнут угрожать мне жизнью и безопасностью моего ребенка? Ну?
Три. Два. Оди…
… нет, ну стукнуть меня и рявкнуть нецензурно, это, конечно, для них святое! Забавно даже, что не орут – ребенка будить не хотят. Хотя он наверняка под снотворным.
А потом, конечно, начинается шантаж. «Не дергайтесь, Ольга, вы поедете с нами, и тогда ваш ребенок не пострадает». Мелодрама как в сериале.
– Гарантии? – хрипло спрашиваю я, сплевывая кровь. – Какие ваши гарантии, господа? Я похожа на дуру? Вы меня на «честное пионерское» не разведете!
После этого они переглядываются, обмениваются кивками. И мне становится не по себе.
Еще больше не по себе, в смысле.
Только возможностей для маневра все меньше и меньше. И у меня, и у них. Время, на чьей оно стороне? Вода шумит в ванной, рвется из труб, один из фрицев идет проверять – и тут снова звонит телефон.
Спокойный голос Степанова в телефонной трубке звучит почти ласково:
– Господа, вы же не боитесь умереть? Нет?
Глава 33.2
Я жду торговли, чего-нибудь вроде «хотим тонну золота в слитках и вертолет», но главный нацист – я решила называть его так – просто кладет трубку на рычаг. А Георгий Николаевич нервно прикусывает усы:
– Он сам. Это не я.
– Зря стараетесь, – мрачно говорю ему. – Уверена, они уже всех ваших убили и довольные сидят.
Никто не успевает ничего ответить – телефон звонит снова. Светлость дружелюбно предлагает вернуть ему жену и ребенка, пока не стало поздно. Потому что дом окружен, и выйти они не смогут. И я почему-то вспоминаю, как светлость недавно оговорился, назвав Георгия Николаевича Георгием Константиновичем. Как Жукова.
Но Степанова никто не слушает. Трубка летит на рычаг, один из нацистов выдергивает шнур от телефона, а потом они все смотрят на меня:
– Княгиня. Не будем разводить сопли. Нам нуж…
Да какие тут сопли! Телефон звонит снова.
С выдернутым шнуром, да.
Даже не знаю, как светлость это делает. Видимо, использует дар электричества. Магнитные поля или что там.
А еще мне очень интересно, как он успел так быстро кого-то сюда прислать. Может, это блеф? Или нет?
Нацисты точно считают, что блеф. Или что он тянет время.
– Княгиня, нам нужны только вы, – говорит мне старший фриц. – Перестаньте сопротивляться – и мы отдадим вашего ребенка отцу.
Шантаж ребенком, какая прелесть. Перед глазами у меня картинка из фильма «Семнадцать мгновений весны» с младенцем радистки Кэт. Только там их спас немец, а наших что-то совесть не мучает. Нормально им, видимо.
Да всем тут нормально, кажется. В том числе моему Сашке.
Мой сын спит на руках у переодетых нацистов.
Спит слишком крепко.
И я почти готова согласиться на эти заманчивые предложения фрицев, вот только что делать, если они уже запоздали?
– Живого или мертвого отдадите?
А то, может, там и торговаться-то не о чем? Но думать об этом нельзя – слишком больно.
Телефон звонит не переставая.
Вода шумит в ванной.
А я кричу:
– Сначала скажите, что за дрянь вы ему вкололи? Ну? Какие вообще прогнозы? Может, мне уже смысла нет в это ввязываться⁈
Красноречивое молчание звенит натянутой струной. Секунда, другая, третья – а потом я слышу шум в коридоре. Кто-то выламывает дверь, звучат требования сдаться – на русском! Так быстро!
Так медленно.
Я кричу, выворачиваясь из ослабевшей хватки. Получаю по морде, дважды, тянусь к воде, где она, где!
Больше воды!
Телефон звонит.
Дверь ванной распахивается, элементаль бросается сюда, но это мало, слишком мало! Возьмем ее из того урода, который держит на руках моего ребенка! Отличная мумия выйдет, отправим ее в Британский музей!
Кто-то из фрицев выхватывает оружие, но комнату летит дымовая шашка, все заволакивает едким туманом. Крики, выстрелы, вопли на немецком про то, что нужно меня брать живой…
Не здесь.
Где-то на границе сознания, кажется.
Вода, иди сюда!
Я не могу, не могу больше, плевать на все, нужно добраться до фрицев, и пусть, пусть стреляют! В воздух? Нет, в меня, кажется. Почти попадают, сволочи. В голову надо было целиться. Промазали потому, что рассчитывают взять живой? Ну посмотрим!
– Ольга!
Георгий Николаевич! Забыла про него! Вернее, сочла безопасным, подумала, что секретарь светлости – жертва обстоятельств.
А теперь он пробирается сквозь дым и вытаскивает моего ребенка из судорожно сжавшихся пальцев мумии.
– Ольга! Вы не так поняли! Это просто снотворное! Он жив! Он в порядке!
Теряюсь на секунду – а потом уже поздно, потому что затылок взрывается болью. Ноги становятся ватными, колени подгибаются. Фриц! Он был сзади!
Холодные пальцы сжимают горло, иголка прокалывает кожу на шее, лекарство жжет вены.
Голос секретаря звучит тихо, но различимо:
– Я отвлеку их ребенком, вы уносите княги…
Сон падает на меня топором.
