Текст книги "Конец партии (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Глава 7.1
Стоит ли удивляться, что после всего случившегося мы едем в Глайвиц? Логично вроде бы вернуться в Петербург, но светлость напоминает ситуацию с Райнером, посылавшим убийц в далекую Уфимскую губернию. Даже масонов для этого приспособил, не постеснялся!
«Знаете, Оленька, мне совершенно не хочется, чтобы эта история повторилась. За мной охотились британцы, за вами будут охотиться немцы – знаете, разница небольшая», – серьезно говорит светлость. – «Покушения на меня, если помните, прекратились только после смерти Райнера и Юсупова».
После такого начала невольно ждешь продолжения в стиле «так давайте найдем того, кому вы мешаете, и убьем его!». Хотя Степанов всего лишь предлагает выяснить, кто расправился с адмиралом Канарисом. А там по ситуации – либо сдать, либо перевербовать.
Наша со светлостью рабочая версия – что к этому причастен кто-то из антифашистов, участвующих в заговоре против Гитлера. Этот человек знал, что я полезу на балкон и кину дымовую шашку, и специально запланировал на это время убийство.
Но не Гитлера, о нет! Всесильного главы абвера Вильгельма Канариса. Поэтому в первую очередь под подозрение попадает его прямой конкурент, шеф гестапо Гейдрих. Вот только он, по словам знающих людей и того же Скрябина, фанатик и никогда не стал бы рисковать фюрером. Или, хотя бы, поставил его в известность.
Но Гитлер ни о чем не знал – я поняла это совершенно точно. Вот как вспомню его лицо, так и все сомнения в сторону. Это кто-то из антифашистов. Тот, что передумал убивать фюрера, узнав, что Германия получит вожделенную Судетскую область без единой капли крови, и решил использовать заговор для другого.
Светлость уверен, что мной манипулировали – очень тонко и деликатно. Так, что я сама ничего не поняла и считала свой обязанностью избавить от Гитлера Германию и весь мир.
«Вы, Оленька, еще не вполне опытны в этих шпионских делах. А я в ту неделю, как вы помните, совсем выпал из жизни».
Вот тут я даже не спорю. Шпионские игры – это вообще не ко мне. Мне бы в фонтан кого-нибудь обмакнуть или на дуэль вызвать, а не интриги плести. И сейчас я сама жалею, что не поставила Степанова в известность сразу. Заодно и отвлекла бы его от тягостных обязанностей у смертного одра приемного отца. Но увы, дело сделано. Работаем с тем, что имеем.
Светлость считает, что в Глайвице мы сможем выйти на прикомандированного сюда начальника того самого стрелка, который напал на нас в пивном зале «Бюргербройкеллер», а через него найти и заказчика. А после этого покинуть страну через Польшу, которая в этом мире пока не аннексирована – хотя в последние месяцы на границе существенно повысилась напряженность. Именно об этом предупреждает Скрябин, с которым мы встречаемся перед отъездом.
А еще он просит выяснить, что именно тут готовится, и почему, по слухам, сюда свозят агентов абвера и, внезапно, заключенных из тюрем. Причем активность усилилась в последнюю неделю. Просьба, адресованная Степанову, совсем не является личной инициативой Скрябина – ее передали из Петербурга, и светлость соглашается.
Я в этом время пытаюсь найти в памяти, что именно слышала или читала о Глайвице. Помнится, был там какой-то «инцидент», но что именно случилось, я совершенно не помню. Видимо, эта информация не показалась мне такой интересной, как, например, покушения на Адольфа Гитлера.
Придется разбираться на местности.
Глава 7.2
Итак, Глайвиц. Небольшой городок на границе с Польшей. Существует примерно с XIII века, и в последние сто лет вокруг него идет какие-то польско-немецкие споры. Одних плебисцитов по определению подданства было целых три! И это не считая ситуаций, когда городок просто брали и присоединяли куда надо в результате военной кампании или по политическим соображениям.
Все эти культурно-исторические сведения я узнаю это за ту неделю, что мы проводим в Глайвице. А еще мы успеваем посмотреть все местные достопримечательности: и старинную рыночную площадь, и превращенную в музей виллу Каро, и выполненную в причудливом сочетании стилей готики и барокко Церковь Всех Святых, и музыкальный театр в старинном здании. В театре, кстати, дают оперу, и один раз мы-таки на нее попадаем: я слушаю заунывное пение на немецком, а светлость полушепотом объясняет, что вообще происходит на сцене. По памяти, кажется, потому что разобрать, что поет похожая на дирижабль прима, сложно даже носителю языка.
Чтобы не вызывать подозрений, мы со Степановым живем не в гостинице, а дома у знакомых, русских, перебравшихся сюда с Кубани лет десять назад. С этой семейной парой нас познакомил Скрябин. Насколько я поняла, именно они говорили про то, что в Глайвиц привезли заключенных. Понятия не имею, шпионят ли наши радушные хозяева или просто дружат со Скрябиным, и узнавать не хочу.
Что касается агентов абвера, гестапо и остальных подозрительных товарищей, то нам они почти не попадаются. Мы узнаем, что группа заезжих немцев призывного возраста заселилась в гостиницы, но ведут себя они очень тихо и явно чего-то ждут. И да, про то, что это абвер, никто не знает – они, конечно же, не представляются всем подряд секретными агентами, а изображают мирных туристов. На границе с агрессивно настроенной Польшей, да.
Город Глайвиц переживает это внезапный туристический бум с легкой настороженностью.
Ладно я и Степанов, мы-то хотя бы достопримечательности изучаем, а остальные просто сидят в гостинице! С помощью наших квартирных хозяев светлость узнает, что выезжали они только для того, чтобы посмотреть на местную радиостанцию.
Разумеется, нам тоже становится интересно на нее взглянуть. Очевидно же, что-то здесь затевается. Но радиостанция откровенно разочаровывает: это просто несколько деревянных зданий с деревянной же радиовышкой. Нас даже спокойно пускают внутрь как туристов, даром что оборудование не показывают. Самая обычная, ничего особенного.
– Радиостанцию, Оленька, не обязательно использовать для каких-то секретных целей вроде бесчеловечных опытов и тому подобного, – мягко улыбается светлость. – Можно просто передать в эфир нужное сообщение. Меня больше интересуют заключенные, которых перевели сюда из Дахау. Для чего? Заставят их захватить радиостанцию и наговорить гадостей в эфире? Знаете, я что-то не могу составить эту мозаику, деталей не хватает.
Но узнать больше нам так и не удается. А обстановка в Германии тем временем накаляется, и Скрябин, с которым мы созваниваемся по телефону, настоятельно советует возвращаться на Родину. Желательно так, чтобы не возвращаться в Мюнхен или Берлин, провоцируя тем самым убийцу Канариса, а ехать прямо через Польшу, благо граница недалеко. К русским там относятся не очень, но задерживать не должны.
Мы со Степановым уже назначаем дату отъезда и договариваемся насчет транспорта, но тут в Глайвице начинается какое-то непонятное оживление. Сначала нам передают, что у гостиницы видели три подозрительных грузовика, потом прачка рассказывает, что отдыхающим привезли тюки с новой одеждой, и в целом очевидно – что-то происходит.
Все это слишком странно. Мы даже думаем отложить поездку, чтобы разобраться в происходящем – но потом светлость решает, что это нежелательно.
– Знаете, Оленька, давайте ставить перед нами реальные, исполнимые цели, – серьезно говорит светлость. – И желательно, чтобы они не походили на изощренное самоубийство.
– И что вы предлагаете?
– Планы переносить не будем. У нас выезд на завтра? Замечательно. Сегодня еще погуляем по городу, а завтра уедем.
Предложение звучит разумно. Мы в последний раз гуляем по этому маленькому, пока еще мирному городку, бродим по рыночной площади, любуемся красивой церковью… и стараемся не обращать внимания на подозрительный грузовик с тентом. Он попадается нам дважды – сначала возле тюрьмы, потом прямо в центре, на подходе к гостинице. А, может, это разные грузовики?
В любом случае, я недовольна: если абверовцы следят на нами, можно делать это как-то понезаметнее. А если катаются по своим тайным делам, то почему так нагло?
Светлость смеется:
– А чего им бояться, Оленька? Как будто грузовик не может ездить по городу просто так. Там же не обязательно сидят агенты абвера. Мне кажется, у вас какое-то фантастическое представление о разведке. На самом деле, там все прозаично и даже скучно!
Ну, мои представления о разведке и тайных операциях нацистов основываются в основном на кино. Штирлиц там, Джеймс Бонд, да мало ли кто. Но дискуссия со светлостью приводит к тому, что, когда мы приближаемся к припаркованному у гостиницы грузовику без водителя, я подхожу и заглядываю под тент. После всех обсуждений очень интересно взглянуть, что там…
Трупы. Свежие трупы.
Глава 8.1
При виде мертвых людей в грузовике мне как-то сразу вспоминаются все конспирологические теории про зловещие эксперименты нацистов.
Первый порыв – рассмотреть тела внимательнее, понять, что именно здесь случилось. Но мне, честно, сложно представить, что грузовик могли надолго оставить без присмотра. Так что лучше пока отступить.
Поэтому я аккуратно поправляю тент и тихо говорю Степанову:
– Там трупы. Давайте отойдем.
– Как это не похоже на вас, Оленька, – улыбается светлость, когда я беру его под локоть. – Обычно вы стремитесь поглубже залезть в… проблему.
– Я и сейчас хочу, только боюсь, что нас поймают фрицы.
Мы проходим мимо грузовика как самая обычная семейная пара и переходим на другую сторону улицы.
Вовремя – к машине как раз подходит дюжий немец. Один. Водитель, наверно. Что, если попробовать отвлечь его?
– Михаил Александрович?..
Светлость кивает. Мы придумываем план: он отвлечет внимание водителя, прицепившись с каким-то дурацким вопросом, а я в это время залезу в грузовик, чтобы посмотреть, что там. Главное, чтобы больше никто не появился!
Степанов неохотно соглашается и уточняет: перед этим он воспользуется даром электричества, чтобы автомобиль не смог завестись. Потому что ему совершенно не улыбается, чтобы грузовик уехал в неизвестном направлении со мной внутри. А такую вероятность исключать нельзя.
Впрочем, рисков в этой истории ужасно много. Самый большой вопрос – почему никто ничего не охраняет. Считают, что законопослушные немцы в маленьком приграничном городке по грузовикам не лазают? Или просто все другие участники событий заняты в другом месте? В этом тоже ничего хорошего!
Но пока все идет неплохо.
Светлость смотрит на грузовик, потом прикрывает глаза – колдует. Вот с чем у него просто прекрасно – так это с контролем дара. Я совсем ничего не чувствую, никакого статического электричества, но замечаю, что у грузовика зажигаются и гаснут фары. Раз – и все.
Еще несколько минут ожидания – и водитель вылезает из машины, ходит вокруг, что-то смотрит, видимо, пытаясь починить. Светлость на секунду стискивает мои пальцы и идет выяснять, что случилось и не нужна ли помощь. И вот пока бедолага водитель будет от этого отбиваться, я залезу и посмотрю внимательнее.
Вообще, это несложно. Военная техника в старом мире выглядит гораздо внушительнее, и все равно привыкаешь спокойно лазать. Главное – делать все быстро. И никому не попасться.
Забравшись в грузовик, я рассматриваю с десяток мертвых мужчин в польской форме: характерные мундирные куртки, каски, на многих – кепки-конфедератки. Да и в целом обмундирования столько, словно они не воевать явились, а на парад.
Тела очень свежие, нет даже трупного окоченения. Я осторожно изучаю их, пытаюсь установить причину смерти, но, если честно, получается так себе. В грузовике темновато, но все равно можно заметить, что на телах никаких ран или повреждений. Получается, это яд? Или, может быть, газ? Вариант, что они могли умереть своей смертью вот прямо сейчас, я не рассматриваю!
Задерживаться в грузовике надолго опасно. Я выглядываю, убеждаюсь, что никто не смотрит, вылезаю. Спокойно, нагло обхожу грузовик, словно я не вылезла из-под тента, а просто шла мимо, подхожу к стоящим впереди мужчинам: водитель и светлость что-то оживленно обсуждают на немецком. Осторожно беру светлость под локоть, прижимаюсь головой к плечу. Водитель улыбается в усы, когда Степанов объясняет что-то про жену и то, что надо идти. Потом мы уходим, не оборачиваясь – здесь еще никто не стреляет в спины мирным людям, это будет позже – а водитель остается оживлять машину с кучей трупов внутри. Не в смысле зомбиапокалипсиса, а в самом обычном, бытовом.
Мы со Степановым проходим пару кварталов и заворачиваем в уютную пекарню. Народу тут мало, можно сесть у окна, подальше от всех, и спокойно все обсудить. Сложить все подробности в виде появления агентов абвера и гестапо, мертвых людей в польской форме в грузовике и интереса к радиостанции в один жутковатый пазл.
– Михаил Александрович, думаю, это провокация, чтобы начать войну с Польшей. Нападут на радиостанцию, передадут какое-нибудь устрашающее сообщение и отступят, оставив трупы «поляков».
Получается, Гитлер пытается состряпать повод для войны? Самое интересное, я даже припоминаю нечто подобное. Слышала или читала, но без подробностей. Например, в школе и институте мы проходили, что Рейх напал на Польшу, но подробностей как-то не было. Напал и напал, никаких вопросов.
Но оказалось, не все так однозначно. Если с Первой мировой войной можно сказать, что она началась с убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, то со Второй мировой так не получится. Нет здесь какого-то конкретного события, нет точки отсчета. Даже этот инцидент с радиостанцией не так известен.
Светлость задумчиво мешает кофе в кружке, а потом поднимает глаза и серьезно смотрит на меня:
– Да, Оленька, похоже на то. Но, боюсь, лезть сюда бесполезно. Остановим провокацию сегодня – она случится завтра. Здесь или в каком-нибудь другом месте. Мы с вами только подставимся, и все. Лучшее, что мы можем сделать – это предупредить, что Рейх вот-вот нападет на Польшу. Вернее, что Польша, – он невесело усмехается, – вот-вот нападет на Рейх.
– Сожрали Чехословакию и напали, чего тянуть? А что насчет па… соглашения с Российской империей?
Осекаюсь, едва не проговорившись насчет пакта Молотова-Риббентропа. Хотя Степанову это, наверно, ничего бы и не сказало. В этом мире нет Молотова – вернее, есть, но, видимо, под своим настоящим именем, знать бы еще, под каким. Но это точно не наш, действующий министр иностранных дел.
И кстати, коктейля Молотова в этом мире тоже нет. Зажигательная смесь в бутылке получила такое название во время Зимней войны, а здесь Финляндия отдала территории без боя.
Светлость не отвечает – просто смотрит в окно. В прозрачных глазах туман. Ясно, что он уже не тут. А где? На совещании с императором?
Я еще раз осматриваюсь, и, убедившись, что в пекарне все так же пусто и персонал не обращает на нас внимания, легко касаюсь руки светлости. Он чуть вздрагивает:
– Что? Оленька, вы что-то спросили? Я немного отвлекся.
– Да, Михаил Александрович. Мне интересно, нет ли у Германии с нами какого-нибудь соглашения о ненападении, или о разделе Польши, или еще чего-то подобного.
– Нет, но… ладно, Оленька, я все-таки расскажу. Мне известно, что нам предлагали. Германия носится со своими соглашениями по всей Европе, как будто собирается не воевать, а судится, – отвечает светлость с легким раздражением. – Весьма заманчиво, кстати: мы могли бы вернуть некоторые потерянные территории и выиграть время…
– Время, чтобы Гитлер вооружился и обучил войска на европейских державах⁈
Я осекаюсь, поймав взгляд Степанова. Он прав – мы не в том месте, чтобы кричать.
– В такие минуты вы похожи на валькирию, – улыбается светлость. – Так, напомните, о чем была речь? А! Я хотел сказать, что для меня очень важно, что вам эти вещи не безразличны. Нет ничего хуже, чем быть в браке с человеком, которому наплевать на то, что тебе важно и дорого. Это во-первых, а, во-вторых, мы сейчас воюем на Дальнем Востоке, и соглашение с Германией помогло бы нам выиграть время. Поэтому мы были склонны согласиться. Но фюрер не умеет подбирать кадры, у него там течет как из дуршлага. Информация о будущем соглашении дошла сначала до британцев, потом до французов, и, наконец, до японцев. А они так мечтают расквитаться за Цусиму, что пригрозили разрывом всех договоренностей с Рейхом.
Логично: в этом мире с Японией у нас все гораздо труднее. Не в последнюю очередь потому, что они два десятилетия лелеяли мысль рассчитаться за потопленный в морском сражении флот и позорный Портсмутский мир. Как и мы, в общем-то. Этот мир не устроил ни одну из сторон.
– Вот и что делать, Михаил Александрович? Сидеть на месте и смотреть, как перед нашим носом начинается Вторая мировая война?
Глава 8.2
Вопреки ожиданию, на губах Степанова появляется улыбка:
– Вот, значит, как это называется? «Вторая мировая война»?
Зараза! Поймал ведь! Сначала «Янки при дворе короля Артура», теперь это! Но бегать за светлостью со словами «вы все не так поняли» или «не сдавайте меня в сумасшедший дом», боюсь, бесполезно. И этот взгляд, эти искрящиеся весельем глаза!
– Вторая мировая, да, – неохотно соглашаюсь я. – А наша часть – Великая Отечественная. Двадцать шесть миллионов погибших. А общее число жертв по всему миру я не помню, никогда не думала, что это пригодится. Знала бы, что так получится – учила бы историю лучше. И сейчас от меня, как видите, толку не очень много.
– Почему же, Оленька? – светлость мягко улыбается, и, протянув руку, заводит выбившуюся из косы прядь волос мне за ухо. – От вас больше толку, чем от Кассандры Троянской. Единственное, меня настораживает, что в последнее время все ваши планы слишком самоубийственные. С того самого момента, как мы приехали в Мюнхен.
Вот и что на это отвечать? Степанов во многом прав. Но дело в том, что я не могу просто смотреть на мир, который катится в пропасть.
Когда я только-только оказалась в этом мире, воспринимать все было проще. Война казалась далекой. Но как я могу трястись за свою шкуру после того, как смотрела в глаза Адольфа Гитлера?
Светлость тоже молчит. Спокойно пьет кофе и смотрит на меня все с тем же весельем в глазах. Это буквально «даже не отпирайтесь, я все про вас знаю».
Что ж, по крайней мере, это не Боровицкий. Хотя тот, надо отдать ему должное, стал подозревать меня раньше.
– Михаил Александрович, вы если хотите что-то спросить, трижды подумайте, чтобы не разочароваться. Я знаю какие-то обрывки информации, но это почти не помогает, потому что у нас не было магии и все идет по-другому.
– Да, Оленька. Я обратил внимание, когда вы готовились к поступлению в Бирске. Подумал, что вы не воспринимаете магию как научную категорию. Ну и, конечно, Никита Иванович со своими жалобами. И Калашников. А ваша поразительная осведомленность о том, как, где и когда будут покушаться на Адольфа Гитлера, окончательно убедили меня в том, что вы не отсюда. И что вы оказались тут случайно, иначе вели бы себя по-другому. А теперь, пожалуйста, скажите, что это правда, и я не рехнулся.
Теперь светлость смотрит серьезно, и мне не остается ничего другого, кроме как кивнуть. Потому что убеждать любимого человека в том, что со мной все в порядке, и все странности ему мерещатся, а вот по нему самому плачет психушка, я точно не буду.
И я рассказываю: да, все началось с горящей церкви. Я умерла дважды, в своем мире и тут, и теперь живу в долг.
– Оленька, это не повод вести себя так, словно вам нечего терять.
– Я просто хочу хоть что-нибудь поменять!
Кажется, пришла пора в очередной раз расписаться в собственной бесполезности. И Гитлер жив-здоров, и нацистская Германия вот-вот начнет войну с Польшей, а спустя несколько лет в это затянет и Российскую Империю. Потому, что это не тот случай, когда получится отсидеться.
– Тише, Оленька, – светлость берет меня за руку. – Мы сделаем по-другому. Я проинформирую об этой провокации кого следует, а вы… вы пойдете домой, возьмете листочек и ручку и запишете все, что знаете. От начала и до конца.
Вот с этим как раз могут быть проблемы – я не историк. Но что вспомню, то вспомню.
Светлость рассчитывается за кофе, смотрит на меня с тревогой. Спрашивает: он случайно не сжег лягушачью кожу? А то сценарий давно известен.
– Ой, нет! Тогда вам придется устранить меня физически!
Степанов улыбается, помогает надеть пальто, а потом обнимает, прижимая к себе. Проводит рукой по виску, там, где была повязка, а теперь только корочка на подживающей ране, и ласково говорит, что ему, в общем-то, хватило впечатлений. Больше не надо.
Он провожает меня до дома, просит у хозяев бумагу и исчезает. Появляется поздним вечером с новостями о том, что созвонился со Скрябиным по международной связи и рассчитывает, что тот понял сообщение как нужно. И что попутно наши хозяева выяснили – заключенных, вывезенных из концлагеря, опять куда-то перевезли. По документам – отправили обратно, а на самом деле, похоже, положили в грузовики, переодев в польскую форму. Вот и заключительная часть провокации – на месте преступления найдут мертвых «поляков».
Остановить это мы не в силах. Проинформировали кого следует – и ладно. Может, наши дипломаты смогут что-то придумать – но сам Степанов в этом сомневается.
Когда я показываю все, что написала, светлость долго читает. Переворачивает листы один за другим и становится все мрачнее. Если что-то его и радует, так это полет человека в космос – а потом Степанов снова хмурится.
– Впечатляет, – тихо говорит он наконец. – Очень впечатляет. Вот думаю, что лучше с этим сделать? Сжечь от греха подальше или выдать за набросок романа?
– О! Без проблем!
Я беру ручку, чистый лист и пишу:
«Дорогой Михаил Александрович! Я очень соскучилась в разлуке и постоянно думаю о вас и о судьбах государства. Как вы знаете, в институте мы изучаем историю, поэтому я стараюсь и в свободное время читать книги, чтобы не отставать от программы. Недавно мне пришла в голову интересная идея: что, если бы в нашем мире не было магии, а всем известные события тысяча девятьсот семнадцатого года привели бы к двум революциям? Интересное фантастическое допущение, правда? Я решила написать роман и назвать его 'Я живу в Красном Октябре». Высылаю его вам, чтобы бы посмотрели и внесли правки – не слишком ли все фантастично? Боюсь, читатели могут не поверить.
Целую вас,
Ольга'.
– Не нравится мне, когда вы пишете про разлуку, Оленька, – качает головой светлость. – Что это такое? Я не подписывался на подобное. И еще, что скучаете по мне?
– А что не так? Я, может, скучаю по вам постоянно!
Степанов все равно недоволен. Он считает, что в свете новых событий это подозрительно подтверждает его теорию про лягушачью кожу. Мне приходится его успокаивать, и этот процесс затягивается.
После я все-таки переписываю записку на имя Славика. Старую мы сжигаем, а новую относим на почту и пересылаем в Российскую Империю – светлость решает, что таскать все с собой может быть хлопотно. Перед этим он все-таки вытаскивает листы, посвященные Второй мировой, самоубийству Гитлера и подобным вещам. Читает еще раз – и тоже сжигает.
Следующим утром мы встаем очень рано. Прощаемся с радушными хозяевами, садимся в нанятую машину, и водитель везет нас на таможню.
Утром я, если честно, уже ожидаю новости о «вероломных нападениях поляков на радиостанцию», но ничего подобного пока нет. Сейчас, очевидно, идет стадия «расследования инцидента» – а значит, это самое удачное время, чтобы убраться отсюда.
Потом будет поздно – завтра начнется война.
