Текст книги "Конец партии (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
Первая. Конец партии
Пролог
Жизнь, кажется, не готовила меня драться с магически одаренным Гитлером!
Я думаю об этом, пока брожу в Мюнхене вокруг здания Фюрербау. Ну, и еще немного о том, что здание, где должны встретиться три премьер-министра, один рейхсканцлер и один президент, могли бы охранять и получше!
Серьезно, брожу вокруг уже минут пять, а мной до сих пор никто не заинтересовался – ни в профессиональном смысле, ни в том, в каком мужчин может заинтересовать молодая блондинка в платье и шали.
Внутри тем временем совещаются лидеры Германии, Франции, Великобритании и Италии. А на задворках топчется делегация Чехословакии. Именно ее судьбу должны решить в Мюнхене.
И я уже знаю, что после сегодняшнего совещания, которое в нашем мире получило название «Мюнхенский сговор», нацистская Германия заберет себе Судетскую область с кучей военных заводов, промышленных предприятий и потенциальных солдат – а потом начнет Вторую мировую войну.
Какое-то время я надеялась, что обойдется. Помнила, что в нашем мире Мюнхенский сговор случится раньше – в сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого года.
Но нет. Сейчас август тысяча девятьсот тридцать девятого, и лидеры стран все же собрались в Мюнхене и планируют распил Чехословакии, а я…
Я проверяю маленький дамский пистолет в кармане платья. Секунду мечтаю о том, как было бы здорово взять вместо него АК. Увы, времена не те – немцы еще не привыкли видеть русских с автоматами, даже если это девица. Заметут-с.
Потом поднимаю голову, еще раз осматриваю здание Фюрербау. Планировку я помню, знаю, за каким балкончиком должны собраться первые лица. Добраться туда несложно – технически. Охрану должны были отозвать работающие в окружении Гитлера антифашисты.
«Должны были». По спине пробегают мурашки.
Осматриваюсь, убеждаюсь, что никого нет. Подтягиваюсь, забираюсь на подоконник первого этажа. Решетки на окнах – мечта домушника, ползу по ним дальше. Добираюсь до нужного балкончика, залезаю, выпрямляюсь и…
И встречаюсь взглядом с чужими, изумленно распахнутыми глазами.
Глазами Адольфа Гитлера.
Меня пробирает холодом. Живое лицо отличается от растиражированных фотографий, но не узнать его невозможно: усы, пробор, сами черты лица. Глаза только голубые, а мне почему-то помнилось, что были карие. Какая-то была байка эту тему: что он ненавидел евреев, а сам был темноволосым и темноглазым. Врут, получается.
Плевать! Подумаю об этом потом! У меня всего пару секунд. Потом растерявшийся фюрер придет в себя и…
Не важно!
Усилием воли стряхиваю с себя странное, непривычное оцепенение. Вытаскиваю пистолет из кармана, снимаю с предохранителя, поднимаю руку и…
… и застываю, как муха в янтаре, не в силах отвести взгляд, не в силах даже опустить веки!
Проваливаюсь в горящие голубые глаза, тону в озере, залитом бензином, и не могу выбраться.
– Wirf! – слетает с чужих губ.
«Бросай»! Я разжимаю пальцы, подчиняясь чужой, злой воле. Пистолет падает, чудом не попадает мне по ноге, и я снова застываю. Двинуться невозможно – я не могу выбраться из плена собственных мыслей, а что-то внутри головы кричит, что нельзя, нельзя, нельзя причинять этому человеку вред.
Спустя безнадежно-долгую секунду я понимаю: это магическое воздействие. Кажется, мне уже доводилось переживать что-то подобное, схлестнувшись с Григорием Распутиным, но тогда это ощущалось как «паутина в мозгу», а здесь – целое озеро, и оно горит. Как выбраться⁈ Как сбежать⁈ Как… да и стоит ли это делать, если вот он, мой фюрер, напротив? Зачем думать, он уже подумал обо всем и все решил! Мне достаточно сделать, как он сказал! Опустить руки, перестать барахтаться в озере, глотнуть горящий бензин, утону…
– … – звучит чей-то голос. – … !
Гитлер отвлекается, и меня выбрасывает в реальность. Наклоняюсь, пытаясь подобрать пистолет, но пальцы разжимаются – тело все еще подчиняется отданному приказу.
И времени у меня – пара секунд.
Часть 1
Детский мат. Глава 1.1
Что делать?
Мысли все путаются после воздействия, и я с трудом вспоминаю про дымовую шашку в кармане. Магически обработанную – не нужно зажигать вручную, достаточно выдернуть чеку. Хоть бы товарищи, с которыми я договаривалась насчет сегодняшней авантюры, не забыли приоткрыть форточку!
Вытаскиваю шашку, выдергиваю чеку, и, убедившись, что форточка открыта, забрасываю в комнату. Теперь – бежать. Лезть по карнизу к удобному спуску времени нет, и я свешиваюсь с балкончика, нахожу ногой решетку на окне первого этажа, лезу вниз. Мимолетно отмечаю, какая прекрасная находка эти решетки на окнах, спрыгиваю на землю, бегу.
Сколько времени до того, как начнется погоня? Другие участники заговора попытаются этот процесс задержать, но надолго ли?
Бегу, а как только здание Фюрербау скрывается из виду, перехожу на шаг. На вечерних улицах Мюнхена не так уж и много людей, но все-таки лучше не привлекать внимание. Надеюсь, Гитлер не запомнил мое лицо, а то поездка в Германию станет гораздо насыщеннее.
Убедившись, что погони нет, а, значит, товарищи по антигитлеровскому заговору все же принесли какую-то пользу, решаюсь вернуться в гостиницу. Шаль бы еще выкинуть, но сделать это незаметно не получится. Ладно, потом разберемся.
Что сказать? Не знаю насчет роли личности в истории, а роль попаданки в истории пока весьма скромная.
Итак, тысяча девятьсот тридцать девятый год, август. В моем мире в этом время фашисты готовились к нападению на Польшу, а здесь они еще телятся с Мюнхенским сговором. Признаться, какое-то время я даже надеялась, что в этом мире до этого не дойдет. А потом не дойдет и до Второй мировой войны… как же! Совершенно очевидно, что и здесь все движется прямо туда.
События, как я вижу, пока отличаются незначительно. Да, обошлось без Зимней войны, зато проблемы с Японией начались гораздо раньше. Так что на Дальнем Востоке сейчас жарковато.
В Германию меня, кстати, занесло случайно. Три недели назад Степанов получил телеграмму, что обосновавшийся в пригороде Мюнхена великий князь Николай Михайлович, при смерти и желает попрощаться с приемным сыном. Светлость мигом собрался в поездку, а я увязалась с ним официально для моральной поддержки, а неофициально – с мыслью стакнуться с местной оппозицией и попытаться ликвидировать Гитлера.
Еще по своему миру я помнила, что его политика нравилась далеко не всем. Учили мы это как-то мельком, но учили – а все знания, полученные на лекциях, со временем стали всплывать в моей памяти с такой ясностью, которой никогда не было в моем мире. В отличие от личного, к сожалению. То есть я помню, что была замужем и имела детей, но все связанные с этим эмоции, чувства и переживания словно затерты мокрой тряпкой. Видимо, какая-то защитная реакция психики, потому что личные воспоминания старой Ольги, в чьем теле я оказалась, имеют обыкновение падать как снег на голову. В такие моменты мне хочется найти какого-нибудь психолога, специализирующегося на попаданцах, но это точно из ряда фантазий.
Так вот, про Гитлера. Известно, что заговоры возникали даже в его собственном генералитете. Один из них сложился как раз в районе Мюнхенского сговора под руководством подполковника Ханс Остер. Вот на него-то я и вышла – и оказалась разочарована.
Мало того, что господа заговорщики мялись и не могли решить, что делать с самим фюрером, они еще почему-то считали, что Англия и Франция не дадут ему растерзать Чехословакию и забрать столь желанную Судетскую область! Якобы какой-то из заговорщиков, забыла, кто именно, имел контакты с англичанами, и те обещали жестко ответить на территориальные притязания Гитлера. Предполагалось, что это поставит его перед необходимость отступить либо развязать войну, в итоге авторитет фюрера упадет, что позволит сместить его, не развязав гражданскую войну.
Ну что сказать? Жизнь еще не научила Остера не доверять британцам. Когда выяснилось, что лидеры Франции, Италии и Великобритании едут подписывать некое соглашение, заговорщики сразу пали духом.
Авантюрный план, включающий «штурм» Фюрербау через балкон, был состряпан буквально на коленке. Я подписалась на это только из-за того, что заговорщики уже пали духом. Ну и потому, что светлость отбыл на похороны, а то черта с два он разрешил бы так рисковать.
На самом деле, надежда сорвать хотя бы Мюнхенский сговор у нас была. Расчет был на то, что лидеры стран будут заняты переговорами, а подкупленная охрана сделает вид, что не обращает внимание на подозрительных девиц.
«Вы просто бросите туда дымовую шашку, вам даже не потребуется стрелять! Все остальное мы сделаем сами». Основной расчет был на то, что лидеры стран будут заняты соглашением, и им будет не до рассматривания окон.
Предполагалось, что я кину шашку и убегу, генералы поднимут тревогу, Фюрербау эвакуируют вместе с иностранными гостями, Гитлеру из-за этого внезапно поплохеет… в общем, план казался совершенно сырым еще тогда.
И я абсолютно уверена, что теперь Остер и остальные точно дадут отбой и залягут на дно.
Совершенно не помню, что случилось с этим планом в нашей реальности, но тоже какое-то фиаско.
Глава 1.2
Возле гостиницы уже какие-то люди в форме, и я не рискую заходить с главного входа. Совсем непохоже, чтобы они уже искали меня, но мало ли что! Лучше обойти, зайти с черного хода, подняться к себе на пятый этаж и открыть дверь ключом.
Номер у нас из двух комнат и ванной. Оформление строгое, серьезное, никаких там рюшечек и чего-то подобного – сплошное коричневое дерево. В одной комнате кровать, во второй – диван и стол для работы. Из украшений только картина на стене – какой-то суровый осенний пейзаж.
Степанова, кажется, еще нет. По крайней мере, его вещи как лежали, так и лежат – хотя, по моим подсчетам, он уже должен был вернуться. Похороны Николая Михайловича должны были состояться утром, потом, во второй половине дня, поминки, и мне совершенно непонятно, для чего ему задерживаться дольше необходимого. Есения, наверно, сейчас пьет ему кровь и делает виноватым во всех грехах.
«Оленька, я очень прошу вас остаться в Мюнхене», – сказал светлость, когда мы только узнали про смерть его приемного отца. – «Мне бы хотелось, чтобы похороны обошлись без драки, а если вы поедете, это будет затруднительно».
Вот и где он? Кажется, драка все-таки состоялась. Хотя нет, это же светлость, он не бьет морды, а сразу шлет вызов. По мелочам не разменивается.
Я раздеваюсь, иду в ванну. Но стоит лечь в воду, как в номере раздаются чьи-то шаги, стук, а потом голоса. Сначала на немецком – кажется, это голос Степанова, он знает немецкий – и потом и на русском:
– Повторите еще раз, в чем именно вы подозреваете мою беременную жену⁈
Приплыли! Заворачиваюсь в полотенце, высовываюсь и вижу, как Степанов в черном траурном костюме переговаривается с двумя полицаями в форме через приоткрытую дверь. Уже на повышенных тонах!
Светлость поворачивает голову, бросает на меня быстрый внимательный взгляд. Подхожу к нему, беру за локоть, прижимаюсь к боку:
– Ой, я даже не слышала, как вы пришли! Что-то случилось?
Полицаи смотрят на меня, и светлость тоже. Что они видят, примерно понятно: влажные светлые волосы, розовую после ванны кожу и махровое полотенце, закрывающее все лишнее от груди до бедра. А может, и не лишнее как раз.
– Господа осматривают дома и гостиницы в поисках некой женщины славянской внешности в платье и шали, – сдержанно поясняет светлость на русском. – Якобы она куда-то залезла и даже стреляла.
– Ой! Какой ужас! А они теперь, получается, решили проверить под это дело всех голых баб?
Судя по лицам, как минимум один из полицаев знает русский, но светлость все равно переводит мой вопрос на немецкий. Да еще и добавляет что-то от себя. Про жену, да. Его, Степанова, голую жену.
Полиций отвечает уже в другом тоне. Я понимаю примерно одного слово из трех, и светлость расшифровывает.
– Не волнуйтесь, Оленька, нравственность Мюнхена вне опасности. Ходили по гостиницам, спрашивали про русских, и насчет вас им сказали, что вы вышли на прогулку около часа назад и до сих пор не вернулись. Вот господа и решили подняться, узнать подробности.
Странно, чего подниматься, если меня нет в номере? Судя по всему, на меня хотели устроить засаду. Посмотреть, во сколько я вернусь, и допросить. Логично, если я такая одна. В нашей гостинице действительно не так уж и много русских, но сколько их всего? Это они так весь Мюнхен будут обшаривать?
Но спрашиваю я не это, а другое:
– А что случилось-то? Что-то серьезное?
Полицаи говорят, что не стоит беспокоиться, я все прочитаю в завтрашних новостях. Они даже извиняются на прощание!
Степанов закрывает дверь номера на ключ и прислоняется к ней спиной. Теперь, когда опасность миновала, он выглядит расстроенным и уставшим. Черты лица заострились, светлые волосы в беспорядке, под глазами пролегли тени. Какое-то время он стоит, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, а о потом шагает ко мне.
– Оленька, вы…
– Так, подождите. Давно я беременна, интересно? – шепотом уточняю я. – До сегодняшнего дня ничего подобного еще не было!
– Думаю, когда-нибудь это должно случится. У меня, конечно, до этого еще ни разу не доходило, – он мягко улыбается, но потом снова становится серьезным. – Ну, Оленька, а теперь расскажите, куда вы опять залезли, и почему вас ищет полиция.
Скрывать такие вещи от Степанова глупо. Я рассказываю и получаю совершенно справедливую выволочку за бестолковость. Со всеми положенными в таких случаях взглядами, с «Оленька, это совсем на вас не похоже!» и так далее.
– И даже не пристрелили, зря лазали, получается! – можно подумать, это возмущает светлость больше всего, но нет. – Даже если бы пристрелили, это того не стоит! Не хочу даже думать о том, что будет, если вас схватят!
На этом месте очень хочется начать рассказывать Степанову про все ужасы, которые только можно было предотвратить, но я сдерживаюсь. Во-первых, светлость прав насчет бестолковости и плана, собранного на коленке, а, во-вторых, он все равно не сможет долго сердиться.
Светлость снимает траурный пиджак, садится за стол, чтобы составить телеграмму – отчет о похоронах для тех родственников, которые не смогли приехать. Я склоняюсь к нему, обнимаю сзади, провожу носом по шее. Думаю расспросить насчет похорон, но Степанов мысленно все еще в Фюрербау – вместе со мной.
– Оленька, мне не нравится, что он вас видел, – серьезно говорит светлость. – Хорошо хоть не в таком виде, как вы сейчас. А что касается похорон, думаю, нам придется задержаться еще на пару недель – сейчас начнутся эти дурацкие хлопоты с оглашением посмертной воли, с долгами, и так далее. Уверен, что не сегодня-завтра нам с вами поставят прослушку, и, скорее всего, наружное наблюдение. Раз уж эти сознательные граждане указали на вас. Я предлагаю запланировать побольше всяких достопримечательностей, чтобы бедные соглядатаи не таскались за нами зря. А теперь, Оленька, – он поворачивается, с улыбкой целует мое плечо, – идите мыться, как собирались, а мне нужно составить конспект похорон для Его Величества.
Глава 2.1
«Конспект похорон» звучит живописно, но больше это похоже на очень подробный донос. Я заглядываю туда, пока светлость лежит в ванне, пытаясь оклематься после всех тяжелых мероприятий последних дней. Там ведь и кроме похорон хватало всего.
Беглого взгляда в «конспект» достаточно, чтобы порадоваться тому, что Степанов не взял меня в змеиное кубло с безутешной родней. Кого тут только не было! Немногочисленные друзья и родные затерялись среди толп любопытствующих, начиная от цвета оппозиции и заканчивая иностранными послами. Все они страдали, вздыхали и рыдали. Моральных убытков для светлости изрядно добавляло и то, что Есения тридцать три раза толкнула речь о том, как здоровье Николая Михайловича серьезно подкосили трагические переживания по поводу родного сына, Василия! Без уточнения предмета переживаний и того, какими именно действиями великого князя с супругой они вызваны.
Тут я не выдерживаю, иду скрести дверь и возмущаюсь:
– Михаил Александрович!.. Мне все-таки следовало поехать на похороны вместе с вами!
– Оленька, я же помню, чем это закончилось в прошлый раз! – доносится из ванной. – Вы пришли в белом, и за вами потом гонялись обиженные!
– Вот еще! Я точно не позволила бы себе прийти так на похороны вашего приемного отца!
Мрачную шутку про то, что с таким количеством его приемных отцов все еще впереди, я опускаю из деликатности.
И это, конечно, неправда: я и не собираюсь приходить в белом на похороны всех врагов. Это было эксклюзивно для Джона Райнера, сыночка того самого Освальда Райнера, с чьей мумией у нас со Степановым было столько хлопот. Какую-то пользу, конечно, гроб с мумией принес, но это совершенно несопоставимо с количеством моральных и финансовых убытков!
С другой стороны, мне-то как раз грех жаловаться. Мы со светлостью прекрасно провели время в Лондоне, вызволяя мумифицированный труп Райнера из лап черных аптекарей, намеревающихся продавать его по кускам платежеспособным согражданам. Пообщались с дальними родственниками Райнеров, лично проконтролировали долгожданные похороны, а еще завели знакомства в музейной среде, поучаствовали в полицейской операции, и я дважды дралась на нелегальных дуэлях. Одна из них, кстати, была с тем самым рыжим студентом, приятелем Райнера, которого так оскорбил мой визит на похороны в белом. Светлость, помню, долго возмущаться, что на дуэлях, значит, рыжий дерется, а как рассчитываться за доставку мумии из Петербурга, так извините! Я предложила послать дуэлянту счет, но рыжий моими стараниями наглотался воды из Темзы и угодил в больницу, и светлость посчитал, что это будет перебор.
Светлость возвращается из ванной с идеей перекрасить меня из блондинки. Но сначала желательно съехать, поругавшись с гостиницей из-за того, что они стучат как Боровицкий и позволяют всяким там полицаям рассматривать меня в одном полотенце.
– И знаете, Оленька, я все еще не решил, что хуже: кинуть дымовой шашкой в Адольфа Гитлера или устроить драку на похоронах Николая Михайловича, – в его голосе слышится улыбка. – После всего, что там было, вы бы точно не удержались.
Пожалуй, это первый и последний раз, когда мы можем так спокойно об этом шутить. Потом, скорее всего, поставят прослушку, и подобных разговоров придется избегать. Да и про волосы это просто шутка. Планировать что-то бессмысленно, нужно дождаться завтрашних газет: вдруг заговорщики все же смогли довести дело до конца? Или, напротив, перепугались и решили сдать меня фашистам? Это будет даже забавно, потому что адрес они не знают, а представлялась я Евой Браун.
Когда Степанов ложится в постель и берет с тумбочки недочитанную книгу, я устраиваюсь головой у него на плече и расспрашиваю про поездку. Светлость совсем не против обсудить похороны и пожаловаться на родню. Он рассеянно перебирает мои волосы и пересказывает все, что не попало в отчет: в основном это касается личных претензий Есении насчет родного сына, Василия. И то, что Степанов примчался из Петербурга, чтобы сидеть у смертного одра Николая Михайловича, а потом достойно проводить его в последний путь, ничуть не облегчает.
– Видите ли, Оленька, предполагается, что я не делаю ничего особенного, – шипит светлость. – Это мой долг, понимаете? А долг, он вроде бы не предполагает ни благодарности, ни нормального человеческого отношения. Я должен – и все. А, и еще виноват во всем. Я – и еще немного вы, Оленька. Но больше я, потому что вот так своеобразно женат.
Я успокаиваю его, как могу. Хотя и сказать-то нечего – кроме банального вывода, что раньше приемный сын просто был безразличен, и то, что теперь он стал во всем виноват – определенно, шаг вперед. К счастью, возвращение в Петербург Есении в ближайшие лет пятнадцать не светит, а претензии из другого государства мы уж как-нибудь потерпим.
Обсудив сначала похороны, а потом и всю родню – и приехавшую, и проигнорировавшую это мероприятие – мы ложимся спать.
Утром Степанову нужно ехать на оглашение завещания, и я напрашиваюсь с ним. Но это планы меняются с утренней почтой: когда выясняется, что в Фюрербау был злодейски убит… не Гитлер, а адмирал Канарис!
Глава 2.2
Адмирал Вильгельм Франц Канарис был главой абвера – германской военной разведки. Об этом пишут все газеты, которые мы со Степановым успели купить, возвращаясь с церемонии оглашения завещания Николая Михайловича.
Тело адмирала Канариса обнаружили в Фюрербау вскоре после подписания Мюнхенского соглашения – так скромно называют тут Мюнхенский сговор. Газеты осторожно сообщают о некоем происшествии, из-за которого делегации иностранных государств пришлось эвакуировать. Вроде бы в одном из помещений произошло задымление. Подписанию соглашения это не помешало – как вышли, так и зашли – но после всей суматохи вполне себе живой адмирал Канарис был обнаружен мертвым с пулей в затылке.
Все ясно. Пока я развлекала фюрера и делегатов дымовой шашкой, какая-то сволочь застрелила Канариса. Подозреваю, что это сделал кто-то из товарищей антифашистов – остальные не могли знать о случившейся оказии.
Вот и кому он мог помешать?
Я вспоминаю, что в нашем мире адмирала Канариса казнили свои же – уже под конец войны, буквально за пару месяцев до того, как войска Красной Армии вошли в Берлин. «Маленький адмирал», так его звали, интриговал, сотрудничая с иностранной разведкой, проваливал секретные операции – поди разбери, случайно или намеренно – и даже участвовал в заговорах против Гитлера!
А вот в тысяча девятьсот тридцать девятом году Канарис еще был любимчиком. По крайней мере, у самого фюрера.
Ну как, «любимчиком» – очевидно, что глава абвера не может нравиться всем. И это только свои, то есть «дорогие коллеги», а что говорить о чужих. У меня тут Степанов на должности заместителя министра постоянно кому-то мешает, а там целый глава разведки!
– Ну, Оленька, тут еще нужно смотреть на функционал, – смеется светлость, когда я это озвучиваю. – Когда ты отвечаешь за пропуска в Зимний – это одно, и совсем другое – когда сидишь и перекладываешь документы в архиве.
– Как будет прекрасно, если вы перейдете в архив! На вас, наверно, совсем перестанут покушаться, начнется спокойная жизнь…
– Забавно слышать это именно от вас, Оленька!
Я отворачиваюсь с деланым возмущением. Но надолго этого, конечно же, не хватает.
– Ах, как опрометчиво! – шепчет светлость, оказываясь за моей спиной. – Как вы думаете, господа уже решили, что мы достойны их внимания?
Он говорит очень тихо, так, чтобы было слышно только мне – подозревает, что после вчерашнего визита полицаев нам установили прослушку. И я с ним согласна!
Ночью все было спокойно, утром мы уехали слушать завещание Николая Михайловича, а сейчас вернулись и узнали, что в наш номер зачем-то заходили электрики. Вот что им понадобилось? Все же работало.
Сейчас тоже работает, но вокруг нас прибавилось подозрительных проводов. И я отвечаю на шепот светлости серьезно и в полный голос:
– Михаил Александрович, а знаете что? Мне страшно хочется послушать какую-нибудь пластинку.
Проигрыватель – если я правильно его называю – у нас тут же, на столике в спальне. Светлость берет первую попавшуюся пластику, ставит, и я улыбаюсь, услышав оперу «Князь Игорь» Бородина.
Вернувшись ко мне, Степанов вполголоса продолжает расспросы. Что-то мы успели обсудить, пока шли, но не все. Конкретно сейчас Степанова интересуют подробности моих редких встреч с антифашистами – светлость пытается выяснить, упоминали ли те адмирала Канариса.
Я старательно вспоминаю подробности, но сосредоточиться на деле не так-то просто. Чуть слышный шепот на ухо вызывает дрожь, но причина не только в прослушке.
Просто эти дни у нас совсем не было времени друг на друга, а тут еще ладони светлости у меня на плечах, и платье отчего-то расстегнуто. Вот кто из нас его расстегнул? Я или он?
Очень скоро получается так, что я сижу на постели, светлость обнимает меня сзади и шепчет, что, если антифашисты пожелают установить со мной контакт, надо держаться так, словно я не понимаю, о чем вообще речь.
Прохладные губы прижимаются к моему плечу, пальцы находят грудь, ласкают по кругу. Вторая ладонь скользит по моему обнаженному животу… и останавливается, аккуратно избегая чувствительных мест. Возвращается, не давая желанных прикосновений, и все начинается заново.
Подобное безобразие у Степанова, очевидно, в связи с инструктажем. А мне уже не хочется ничего слушать: ни оперу, ни инструкции! Но повернуться светлость не позволяет, и на все мои попытки только сильнее прижимает к себе. Так, что можно понять, что он тоже увлекся процессом.
– Ах, Михаил Александрович, вы, кажется, как-то совсем неприлично одеты! – выдыхаю я, уже не заботясь о прослушке. – Это, знаете… возмутительно!
– Сейчас, Оленька, тише, – шепчет светлость и ненадолго отстраняется, раздеваясь. – Это еще не все. Если они…
Директивы ясны: если нас вдруг решат шантажировать, на провокации не вестись. Светлость уверен, что такую вероятность нельзя исключать полностью. Как и то, что меня могут захотеть устранить.
Впрочем, в какой-то момент мне становится сложно сосредоточиться именно на словах – а не на том, где его руки и губы, и как это замечательно даже под «Князя Игоря».
И светлость уже сам путает слова, а потом и вовсе замолкает, сворачивая обсуждение и переходя к главному.
– Инструктаж закончен?
Короткий смешок, а потом светлость наклоняет меня и наконец-то оказывается внутри.
– Теперь… ах… молчи…
Я кусаю губы, но потом все равно вскрикиваю, когда становится особенно хорошо.
– Оленька, возможно, не следовало так увлекаться, – шепчет Степанов, обнимая меня чуть позже. – Вы все запомнили?
– Каждое слово, – я прижимаюсь к нему и добавляю. – Только не уверена, что смогу воспроизвести это, не краснея.
