Текст книги "Конец партии (СИ)"
Автор книги: Мария Самтенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Глава 11.2
Новогодний Мюнхен выглядит не слишком нарядно. Главный праздник тут все-таки Рождество, да и на него не особо старались украшать улицы. Ярмарки и все остальное если и были, то к первым числам января уже свернулись.
Я заселяюсь в гостиницу по документам на имя княжны Анастасии. От этого стойкие ассоциации со старым мультфильмом, хотя фамилия в моих фальшивых документах не Романова, а другая.
Романовым сейчас лучше по Европе не ездить. Международная обстановка накаляется, заключаются странные союзы, все предыдущие мирные договоры используются в качестве туалетной бумаги, и кто знает, в какой момент и в какой стране решат схватить человека с царской фамилией и как использовать его против Российской Империи. Тут даже Есения, насколько мне известно, засобиралась куда-то в нейтральные страны – не хочет оставаться в пригородах Мюнхена. К ней, кстати, можно бы заехать, но общаться после всего как-то не тянет. Да и новость о том, что я выжила, боюсь, ее не обрадует. Из них самый нормальный – Василий, но он отбывает наказание, а в тюрьму я пока не собираюсь.
Три дня я провожу в Мюнхене в ожидании встречи со Скрябиным, нашим послом в Рейхе – он должен приехать из Берлина. Кстати, раньше я была уверена, что все эти особы с дипломатическим статусом безвылазно сидят в посольских резиденциях и занимаются своими обязанностями вроде переговоров и так далее – как же! Скрябин то там, то здесь. Хотя, наверно, я и на Освальде Райнере должна была заподозрить, что реальность слегка отличается от моих представлений.
Здесь, в Мюнхене, я в основном сижу в гостинице. Два раза в день выбираюсь на прогулки – встреча со Скрябиным должна состояться в пивном зале Хофбройхаус. Мне сообщили время встречи, но сказали, что с днем могут быть накладки. Поэтому я прихожу в назначенное время, сижу час над ужином или обедом и ухожу, чтобы вернуться.
И да, этот пивной зал я тоже озадачиваю требованием принести лимонад. Казалось бы, я тут одна, без Степанова, и ничего не мешает выпить пива – но сама мысль об этом вызывает отвращение. Быстрей бы увидеть светлость! Ужасно хочется обнять его.
А что касается пивного зала «Бюргербройкеллер», так после нашего с Эльзером неудачного покушения на Гитлера здание закрыто и нуждается в серьезном ремонте. Люди тогда не пострадали, их успели вывести, и взрыв прогремел в пустом здании, но разрушения видно даже с улицы. Про это писали в газетах еще когда мы со светлостью не уехали в Глайвиц – правда, ход следствия там не освещали. Но тема вскоре замялась – скорее всего, карты спутало мертвое тело агента абвера. И если полицаи не схватили Эльзера на границе, как в нашем мире – а об этом, опять же, не было никаких новостей, да и с чего бы теперь им его хватать – логично, что взрыв в «Бюргербройкеллере» связали с убийством адмирала Канариса. Агентам абвера, думаю, сейчас совершенно нескучно.
На третий день в Мюнхене наконец-то встречаюсь со Скрябиным. Когда я прихожу в пивной зал «Хофбройхаус», посол как раз снимает дубленку и устраивает за столиком чемоданы – кажется, он только что с поезда. С прошлой встречи он изменился в худшую сторону – лицо осунулось, под глазами пролегли темные тени, на голове и в усах прибавилось седины. Но и у меня теперь есть живописный шрам на виске, а общий вид явно оставляет желать лучшего, так что мы стоим друг друга.
На радостях Скрябин отечески обнимает меня, стучит по спине и заказывает чуть ли не половину меню.
– Ольга Николаевна, все очень, очень рады, что вы в порядке! Садитесь и рассказывайте в подробностях, что случилось, а я пока найду письмо от господина Степанова.
Письмо! От светлости! От таких новостей можно забыть и про Глайвиц, и даже про Гитлера!
– А можно сначала письмо? И вообще, как он? Я надеюсь, он не решил вернуться в Германию?
Крякнув, Скрябин лезет по сумкам.
– Сейчас-сейчас. И я скажу сразу, чтобы вы знали: сразу после возвращения в Петербург Михаил Александрович попросился в действующую армию. Прямо сейчас он на Дальневосточном фронте, на Халкин-Голе. Как вы можете знать, там до сих пор довольно жарко. Вот.
Посол выпрямляется, через стол вручает мне длинный конверт с отметками дипломатической почты. Беру его осторожно, так, словно письмо от Степанова может рассыпаться у меня в руках. Надо же, Халкин-Гол! Почему он туда уехал? И почему император его отпустил?
Я вспоминаю руки Степанова в моих, его осторожную улыбку и слова: «знаете, я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится».
И распечатываю конверт.
'Дорогая Оленька!
Я очень, очень счастлив узнать, что вы живы. Настолько, что даже не могу до конца поверить, что это правда. Я помню, как вы лежали на полу там, на таможенном пункте, а я смотрел на вас и уже ничего не мог сделать. Ничего! Вас застрелили у меня на глазах. Удивительно, что я даже не помню, что тогда почувствовал. Боль пришла позже, а тогда я просто смотрел на вас и не мог понять – как же так? Немцы начали стрелять, я использовал дар электричества – а дальше все, темнота. Очнулся уже в машине, меня куда-то везли. Из разговоров понял, что вас уже закопали. Сбежал. Хотел найти вас и нормально похоронить, но понял, что не смогу сделать это один и пока идет война. Решил вернуться в Петербург.
Но, Оленька, если бы я только подумал!.. И как же повезло, что нацисты не стали рассматривать тело и тоже решили, что вы погибли! Думаю, они ни за что не помогли бы вам, а наоборот, добили бы, чтобы не возиться.
Очень надеюсь, что в ближайшее время вы вернетесь на Родину и обнимите родных и друзей. Еще в Петербурге я рассказал о случившемся вашему брату Вячеславу, он был ужасно расстроен. Девочкам пока говорить не стали. Кстати, мы с Вячеславом решили, что будет правильно передать права рода именно им, как Черкасским по крови, как подрастут. К счастью, теперь в этом нет нужды.
Ужасно завидую Вячеславу из-за того, что он может увидеть вас. Для меня это пока недоступно. Новость о том, что вам удалось спастись, застала меня уже на фронте. Да, я ушел со службы, и Его величество меня отпустил. Мне кажется, он опасался, что я могу что-нибудь с собой сделать. Совсем зря – я даже не собирался. Мне есть, чем заняться, пока существует Германский Рейх и жив Адольф Гитлер.
Оленька, я это уже написал, но как же я счастлив, что вы в порядке! Ужасно мечтаю увидеть вас и убедиться, что это правда, и что Его Величество не выдумал это специально для меня. Но сейчас это, к сожалению, невозможно. У нас тут японцы, и дезертировать я не собираюсь. Возможно, получится вырваться на несколько дней, когда станет полегче. Но все идет к тому, что очень скоро откроется еще один фронт, и нам потребуются все силы, чтобы выдержать. Я должен воевать. Надеюсь, вы не будете сердиться на меня за это решение.
Теперь, Оленька, о наших делах.
Добираться обратно вам будет непросто. Польша уже захвачена Рейхом, но это еще не то место, где можно свободно перемешаться гражданским лицам. Вам придется ехать через Румынию. Она состоит в союзе с Рейхом, но, во всяком случае, пока не воюет. Это связано еще и с тем, что один слегка раздражающий своими интригами и поручениями, но все равно небезразличный мне человек, желает, чтобы вы захватили там одну особу и помогли ей добраться до дома. Подробности вам объяснят.
Дорогая Оленька, я хорошо знаю вас и не испытываю никаких иллюзий – вы не откажитесь. Единственное, прошу вас соблюдать осторожность и не рисковать без особой нужды.
И еще одна маленькая просьба: напишите ответ, хотя бы пару строк. Мне передадут. Возможно, это глупо, но всю дорогу до Петербурга я ужасно жалел, что заставил вас переписать прошлое письмо на Вячеслава. Помните, то, что с «рукописью»? Там были слова, что вы скучаете, а мне сейчас очень, очень не хватает этих слов.
С надеждой на встречу,
Степанов-Черкасский М. А.
Постскриптум. Простите за повторения и сумбурность, но я уже несколько раз это переписывал и потратил всю чистую бумагу, что была у меня с собой. Еще чуть-чуть, и придется идти просить у Георгия Константиновича, а ночью это не вполне удобно.
Очень надеюсь, что письмо не перехватят враги, потому что тогда им придется читать две страницы нытья. Впрочем, я не намерен заботиться об их душевном комфорте, поэтому все-таки напишу – я люблю вас, Оленька. Очень люблю'.
Глава 12.1
Читать письмо от Степанова, видеть, что он в порядке и скучает – это хорошо почти до слез. Я поднимаю глаза на Скрябина, спрашиваю, насколько сильно его затруднит переслать в Россию ответ, о котором просит светлость.
– Только не пишите ничего лишнего, конверт могут перехватить, – серьезно кивает посол. – Будет лучше, если вы напишете что-нибудь из того, о чем знаете только вы и он. Но эти сведения не должны быть важными или секретными. Сейчас.
Скрябин лезет в сумку, вытаскивает лист бумаги, автоматическую ручку и новый, незаполненный конверт. Улыбается в усы в ответ на мой вопросительный взгляд: у него всегда все с собой, должность обязывает.
Я начинаю набрасывать ответ, но останавливаюсь – слишком много надо сказать. И да, мне тоже, кажется, потребуется целая пачка бумаги на переписывание. Но это ничего: Скрябин уедет только через два дня, успеет забрать.
Поэтому я откладываю конверт и, усилием воли заставив себя перестать думать про светлость и Дальний Восток, спрашиваю:
– А что там за проблемы в Румынии? Кого надо захватить?
– Ее императорское величество Илеану Румынскую, – серьезно отвечает Скрябин. – Не знаю, известно вам это или нет, но они страшно поссорились с Его величеством.
Вспоминаю, что слышала что-то такое перед самым отъездом в Глайвиц. Степанов возмущался какой-то телеграммой и шипел, что совсем не хочет ехать в Румынию, чтобы улаживать чужие семейные дела.
«Оленька, если мы сейчас в это ввяжемся, то будем мирить их до конца жизни!».
Я спросила, что же там написали, и светлость начал объяснения со зловещего «иногда гормоны отключают мозги». Но так и не договорил – нас в очередной раз вызвали к полицаям, расследующим инцидент в пивном баре. Больше мы к этом не возвращались, но главное я запомнила.
– Императрица беременна, – говорю я, и Скрябин кивает.
Он вводит меня в курс дела: конфликт случился из-за желания царя оградить беременную супругу от всех опасностей. Ну, это он так считал, а она решила, что император хочет запереть ее дома. Параллельно, конечно же, всплыла неприятная тема, что его-де волнует только ребенок, будущий наследник престола, а на чувства любимой женщины царю наплевать.
После страшного скандала Илеана Румынская хотела поступить так, как поступали миллионы женщин и до, и после нее. Но выставить вещи российского императора на порог дворца было затруднительно, поэтому она уехала к маме. Вернее, к брату, румынскому монарху Каролю Второму.
Алексею Второму это, конечно же, не понравилось, но не возвращать же супругу силой? Он думал, царица остынет. Тем более, дочек она не взяла, оставила в России.
Вот только никто не учел, насколько стремительно будут развиваться события в Европе. Кризис из-за Судетов, Мюнхенский сговор, нападение на Польшу – и дальше будет только хуже.
То, что Кароль Второй мечтает о союзе с Рейхом, всем прекрасно известно. Он уже много лет облизывается на Бессарабию, которую румыны мечтали прихватить во время последнего кризиса в Российской Империи с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот двадцатый годы, но не сложилось. Разведка докладывает, что Гитлер уже пообещал Каролю Бессарабию. Если еще чуть-чуть протянуть, Илеана и вовсе не сможет уехать.
И то, что Российская Империя вот-вот вступит в войну с Германией, делает этот расклад особенно неприятным.
– Когда его величество узнал, что вы выжили, он сразу подумал, что вы сможете уговорить Илеану вернуться домой, – спокойно говорит Скрябин. – Сам он поехать не может.
Нисколько не сомневаюсь! Алексей Второй не стесняется использовать все доступные ресурсы, и я у него наверняка прохожу как «княгиня Ольга Черкасская, ситуативно полезная: бьет морды и макает в фонтан». С пометочкой вроде «применять осторожно и на тех, кого не жалко».
Но задача, конечно, интересная. Я даже переспрашиваю:
– Украсть царицу из дворца? Звучит, как… я даже не знаю, как это звучит!
На самом деле, конечно, знаю. Но если сказать «как план Индианы Джонса», меня не поймут.
– Мне передали, что его величество использовал термин «ограбить дворец», – отвечает Скрябин без улыбки. – Ольга Николаевна, все прекрасно понимают, что «тайно» – это не к вам. Обратите внимание, что сейчас Илеану Румынскую никто не удерживает, она может свободно выехать в любое время. Не переживайте. Если у вас не получится ее уговорить, действовать будут другие.
Глава 12.2
Весь вечер я составляю письмо для Степанова. Итоговый вариант выглядит так:
'Михаил Александрович!
Простите, но у меня почти нет нормального опыта писать письма, поэтому на вас я буду тренироваться. Надеюсь, письмо дойдет, и не получится, что я зря извела на него стопку бумаги (но все равно получилось не очень).
Ужасно хочется написать, как я люблю вас и хочу поскорее увидеть. Но на бумаге это почему-то выглядит идиотски. Не понимаю, почему, видимо, нужна тренировка.
Ладно. Попробую еще раз.
Михаил Александрович, я очень люблю вас, скучаю и надеюсь на встречу. Не думаю, что она будет скорой, но увидимся мы обязательно. Главное, побыстрее вышвырните японцев обратно за Халкин-Гол и не дайте себя убить. А я тем временем займусь решением тех семейных проблем, о которых вы написали.
Кстати! Надеюсь, вы забыли ту ужасную идею про лягушачью кожу и не вините себя? Не стоит брать на себя ответственность нацистских ублюдков и ленивых таможенников, надо и им немного оставить.
Обнимаю вас и берегите себя,
Ольга.
PS. На случай, если письмо попадет не в те руки: господа, можете не стараться, тут нет никаких тайных шифров. Вся информация носит строго романтический характер
PPS. Нет худа без добра! Когда бы я еще прочитала Гете в оригинале?'.
Скрябин обещает доставить это письмо в Российскую империю, а потом переслать на Дальний Восток для светлости. Очень надеюсь, что все дойдет, как надо. Если нет – напишу ему еще раз, уже из Петербурга.
На самом деле, мне очень хочется к нему съездить. Ужасно просто. Но, боюсь, после этого придется досрочно придумывать премию Дарвина для вручения ее мне как почетному лауреату. Нет уж, максимум – это добраться до ближайшего нашего города и надеяться, что Степанову дадут увольнительную.
Но сначала – добраться до Румынии, попасть к императрице и уговорить ее вернуться домой. Мне отчего-то кажется, что это будет непросто. Хотя бы потому, что я видела Илеану Румынскую и она не была похожа на полную дуру, не понимающую, что происходит в Европе.
Допустим, она действительно уехала на эмоциях. Неизбежный при беременности скачок гормонов – и то, на что раньше Илеана не обращала внимания, стало нестерпимо раздражать. Но дальше-то что? Почему не вернулась? Не попросила забрать? Гордость? Или что-то большее? Но тогда разведка бы уже доложила царю, и задача стояла бы по-другому. Ну и – посмотрим правде в глаза – император направил бы туда профессионала.
А сейчас все действительно выглядит как «заверни по пути, посмотри, что там с моей женой». Благо напрямик, через Польшу, мне уже не проехать. Ну так не все ли равно? Что ж, я никогда не отмазывалась от поставленных задач. Поедем и разберемся.
В последний день в Мюнхене я отдаю Скрябину письмо для Степанова, получаю билеты и новый комплект документов – уже на свое имя. Фальшивые документы мне выдали, чтобы убраться из Глайвица, и сунули, как я поняла, то, что было, а сейчас необходимость в них отпала. Императрица знает меня как Ольгу, в ее окружении могут быть люди из России, тоже лично знакомые со мной, так что другое имя только все усложнит. Попасться с фальшивыми документами тоже не слишком приятно, так что решаем не рисковать.
– Ольга Николаевна, я очень прошу вас, постарайтесь не допускать задержек, – серьезно говорит Скрябин на прощание. – Его величество считает, что война с Рейхом начнется не раньше следующего года, но в последнее время события развиваются слишком стремительно. Будьте осторожны.
Глава 13.1
Когда мне в третий раз говорят, что замок Бран около Брашова в Румынии – это замок графа Дракулы, я начинаю что-то подозревать.
Например, то, что рекламу изобрели не в двадцать первом веке и не затем, чтобы она вываливалась на беззащитных пользователей интернета и телевизора каждые три секунды, а гораздо, гораздо раньше!
Взять, например, роман «Дракула» Брэма Стокера. Как он прославил Трансильванию! Впрочем, в этом названии и без вампиров было что-то зловещее.
«Дракулу» я решаю прочитать по пути в Румынию. Не как пособие для туристов, конечно же, а чисто из интереса.
Сначала возникают опасения, что читать этот роман придется на немецком со словарем, или, на худой конец, на английском (и тоже со словарем!), но на пересадке в Берлине мне удается набрести на букинистический магазинчик и нарыть там томик на русском. Самое забавное, что к нему тоже не помешал бы словарь, потому что книга напечатана на русском дореформенном, и зверски усыпана всякими загадочными буквами «ять» и тому подобным.
Но ничего! Книга читается медленно, но так и поезд едет небыстро, с трудом минуя таможни, и получается в самый раз.
Румыния встречает меня неудачей – Илеаны нет в собственном замке. Императрица покинула город за сутки до моего визита и находится сейчас где-то на востоке страны. А, может, и не на востоке – этот момент я не уловила. Посол Российской империи, с которым я выхожу на связь сразу же, сообщает, что это нормально, и я соглашаюсь подождать две недели, и не срываться на поиски в никуда.
Надо сказать, первые дни я просто отлеживаюсь в гостинице. После подвала с соленьями это почти санаторий. Покой, книги, сон, вкусная еда, неторопливые прогулки по городу – все, что нужно, чтобы почувствовать себя лучше. И вишенка на торте – еще одно письмо от Степанова.
Оно приходит в посольство на исходе второй недели. Посол вызывает меня к себе, с улыбкой вручает два конверта. В одном – письмо, а во втором – что-то твердое, металлическое. Цепочка и… крестик?
От мысли, что его сняли с трупа, пробирает холодом. Бросаюсь вскрывать конверты и выдыхаю от облегчения – пишет действительно светлость, и крестик прислал он сам, а не от него – мне как вдове.
Бегло просмотрев письмо, откладываю его в сторону и вытряхиваю на ладонь содержимое второго конверта. Да, там действительно серебряный крестик на цепочке, и легко вспомнить: я нежусь в объятиях Степанова, опустив голову ему на грудь. Поглаживая кожу сквозь рубашку, нащупываю цепочку, вытаскиваю рассмотреть. Помню, светлости это не нравилось, он смотрел недовольно. А сейчас сам снял и прислал – вместе с письмом.
Что он пишет? Читаю еще раз, внимательно:
'Дорогая Оленька!
Я получил ваше письмо, и очень быстро – повезло, что один хороший друг Скрябина собирался лететь на Дальний Восток к Жукову и согласился захватить его для меня. Боюсь, такой оказии больше не представится, и в другой раз придется пользоваться услугами обычной почты – и это будет ужасно долго! Но ничего, главное, чтобы было, кому писать.
Я вижу, что вы еще не привыкли общаться по переписке, но это не страшно – в этом письме вся вы, и теперь я впервые за много дней смогу заснуть с легким сердцем, зная, что вы, мое солнышко и мой ангел, действительно живы и в порядке.
Представляете, Оленька, что я узнал! Одно известное вам лицо, любитель раздавать поручения, сомневался, что вы – это действительно вы, а не самозванка с вашими документами. Еще когда вы болели, он требовал у Скрябина немедленно явиться к вам и подтвердить вашу личность, и сердился, что тот застрял дома.
Простите его: он мало кому доверяет, и господину, которого вы называете «Максим Максимович» – мне передали и это! – возможно, еще и меньше остальных. Скрябину – да, М. М. – не до конца.
Поэтому А. и велел мне написать про Румынию. На самом это была проверка, и – представляете! – он не сказал мне об этом прямо, чтобы не отнимать надежду. Посчитал, что если вы – самозванка, то точно не захотите ехать в Румынию. Особа, застрявшая там, хоть и не слишком-то к вас расположена, но знает вас в лицо, и видела чаше, чем тот же Скрябин. А. решил, что самозванка не станет так рисковать, откажется под предлогом плохого самочувствия или невесть чего, и это будет повод насторожиться.
Могу представить, как вам, Оленька, неприятно про это читать! Но не волнуйтесь, вопрос закрыт, а я уже высказал дорогому нашему А. все, что об этом думаю.
Тем не менее, Оленька, задача с вас не снимается. Мы с А. совершенно уверены, что застрявшая в Румынии особа не уезжает оттуда не из-за глупости. Должна быть еще какая-то причина, и я надеюсь, что вы разберетесь. Уверен, что если вы возьметесь за это дело, то сделаете все, как надо. Румынских князей мне не жалко. Зато жалко А. – он извелся, но ничего не может поделать, формально не имея малейшего повода принимать мер. Политика! А я хорошо знаю, как это – бояться за самого близкого и родного человека и винить себя.
Про крестик. Товарищ, который везет письмо, согласился взять для вас какой-нибудь мелкий предмет. Но меня не было ничего личного, почти все казенное. Делать фотокарточку долго, а передавать ручку – глупо. Вот крестик, и я надеюсь, что он доедет до вас и не потеряется. Мне нравится думать, что вы возьмете его и вспомните обо мне.
Про японцев. Жуков дал им жару, но они опять лезут. Несем потери, особенно летчики, но спуску самураям не дадим. Очень жалею, что не могу написать подробнее.
Про Гете. Я у него, Оленька, много читал, но не в оригинале. Было непросто. Фауста хотел выпороть, а Вертера – пристрелить. Восхищаюсь вашей настойчивостью.
На этом, Оленька, пока все. Мой друг увезет письмо в Москву, оттуда перешлют к вам дипломатической почтой. Надеюсь, это не займет много времени, и оно еще застанет вас в Румынии.
Ужасно скучаю по вам!
Степанов-Черкасский М. А.
Постскриптум.
Чуть не забыл! Пожалуйста, Оленька, не пишите больше ни про какие шифры! Особенно если не собираетесь всерьез добавлять их в письмо. Это я знаю вас и уверен, что вы такими вещами не пользуетесь, а все, что хотите сказать, сообщаете прямо в глаза!
Но остальное-то вас не знают, и мне не хотелось бы, чтобы господин Скрябин снова из-за этого пострадал. Мне передали, что ваше письмо незаметно читали сразу на трех таможнях, задерживая его под выдуманными предлогами. Текст, очевидно, скопирован, и, боюсь, их спецслужбы до сих пор пытаются разгадать «шифр!»'.
