Текст книги "Папа быстрого реагирования (СИ)"

Автор книги: Мария Птахова

Соавторы: Ника Оболенская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 62. Точка

Тимур

– Мы можем начинать, – говорит мне Дима, мой хороший знакомый и адвокат по совместительству.

Киваю ему, переводя взгляд на стекло, за которым находится допросная.

В принципе, ничем не примечательная комната: серые стены, простая казенная мебель, привычный ряд ламп под потолком. Ни тебе пыточных инструментов, как в Средневековье, ни арсенала обезумевшего хирурга. Но почему-то на наших «гостей» обстановка действует, один хер, удручающе.

Бывшая сидит на краешке стула, зажав ладони между колен и озираясь по сторонам. А у меня при виде нее изжога начинается.

Любовь, блять, зла.

Сейчас даже вспомнить не могу, за что ее полюбил. Зато очень даже знаю, за что могу шею с хрустом свернуть.

– Точно не хочешь поприсутствовать? – уточняет Дима, подравнивая стопку бумаги.

– Нет, – качаю головой, – иначе сяду за убийство с отягчающими.

Когда мой друг заходит в камеру, Марина оживляется.

– Я требую адвоката! – выпаливает она, подаваясь вперед. – Вы не имеете права меня здесь задерживать! Я гражданин Германии и я буду жаловаться в ООН.

– Да, конечно. Вам предоставят защитника, – спокойно отзывается Дима, при этом у него тон такой, будто с душевнобольной разговаривает.

Хотя, в случае бывшей я бы убрал «будто».

Мне кажется, все Управление уже за эти дни наслушалось откровений про то, как фриц бросил ее ради молодухи-роковухи, потому что рожать Маринка ему отказалась. Ушлый немец с ней развелся и пинка под сраку дал. А теперь она в башку свою втемяшила, что если детей приволочет ему на блюдечке с голубой каемочкой, то он сразу же обратно ее примет.

Я не знаю, какие пискики в ее башке перееблись, но такой трешанины давно не слыхал.

Другой, может, и пожалел бы бабцу, но я ее только раздавить мечтаю, как клопа.

Она. Посмела. Украсть. У меня. Дочь.

Пусть хоть Господу Богу теперь жалуется на мое самоуправство, мне на всё – до сиреневой звезды.

Поток требований бывшей резко прекращается, когда появляется новое действующее лицо.

Маршев – наш следак – вид имеет, как у бандюка из девяностых. Лысый череп, взгляд – кувалда, тяжелый и бронебойный. Поджав губы, он шлепает папку с делом на стол и приступает к допросу.

Через минуту лицо Марины бледнеет, через десять – ее всю трясет как в припадке.

Маршев профессионально прессует бывшую, факт за фактом вколачивая в нее обвинения. Я все их знаю наизусть.

Похищение несовершеннолетнего ребенка группой лиц – тяжкое преступление, и статья там весомая.

Дело будет вести наше ведомство, поэтому на статус иностранного гражданина, про который вякает Марина, можно положить с перебором.

– Я не похищала свою дочь, – вдруг подает она голос. – Я, вообще-то, ее мать.

– Марина Владимировна, – мягко начинает Дима, – в вашем случае место жительства ребенка определено судом. Вы не имели права действовать без согласия законного представителя ребенка. В данном случае, моего клиента. Ваше противоправное деяние, совершенное против несовершеннолетней Беркут Оливии Тимуровны, будет рассматриваться в рамках уголовного процесса. И, к сожалению, ваш статус «матери» в нем не будет учитываться.

– Я… я подам встречный иск! – спорит бывшая.

А Анакондовна, кстати, после беседы с Маршевым согласилась со всем, что ей предъявили. Хоть в чем-то теща оказалась умнее своей дочери.

– Конечно-конечно, – участливо кивает Дима. – Но, как вы понимаете, он будет уже рассматриваться в гражданско-правовом поле. Кстати, рекомендую ознакомиться…

Маршев из папки достает листы.

– Что это? – Марина затравленно пялится на заключение психолого-психиатрической экспертизы.

– У вас выявлены признаки истерического расстройства личности, склонность к агрессии, – Дима сама доброта.

– Это неправда! – фальцетом восклицает Марина. – Я абсолютно вменяема!

– А это ты уже не нам будешь рассказывать, – хмуро цедит Маршев.

– Это всё ложь! Я хочу увидеть Тимура! – срывается на крик. – Пусть отдаст мне моих детей.

– Увы, Марина Владимировна, но мой клиент отказался от встречи с вами, – качает головой Дима. – Что касается психологической экспертизы… Буду с вами честен.

Ну, Димон, ну шпарит как по писаному.

– Учитывая ваше состояние в совокупности с тяжестью предъявленного обвинения… уголовное преследование… С вероятностью девяносто процентов судья определит невозможным дальнейшее совместное проживание с ребенком…

– Нет! Вы не можете так со мной поступить! Верните мне моих детей!

Я слушаю эту дуру, а самому хочется заорать на нее во всю глотку: «А ты чем думала, когда запихивала Оливию в тачку?! Всё, игры кончились!»

– Марина, мне действительно вас очень жаль, – заливает Дима. – Но я здесь бессилен вам помочь, если только…

– Что? – тут же проглатывает крючок бывшая.

Дождавшись кивка Маршева, Дима продолжает с самым благожелательным тоном:

– Мы закроем дело, если вы подпишете вот эту бумагу.

– Отказ от ребенка?! – ахает бывшая, вчитываясь в документ.

– Если быть юридически точным, то это добровольное согласие на лишение вас родительских прав через суд…

– Нет, вы меня не заставите!

– Тогда я здесь закончил, – Дима легко поднимается с места и кивает следаку: – Юрий Игоревич, она ваша.

– Готовься, двенадцать лет в колонии превратят тебя в старуху, – бросает тот Марине с глумливой усмешкой.

И попадает в «десятку». Ведь больше всех на свете Марина любит единственного человека – себя.

– Стойте! – Ее испуганный голос резонирует от стен.

Дима как по команде разворачивается.

– Если я… если я соглашусь? – Марина мнется. – Что взамен?

– Условный срок и возможность в будущем общаться с детьми.

Ну это он, конечно, загнул. Я мясом наружу вывернусь, но не подпущу эту дрянь к детям на пушечный выстрел.

– Я согласна, – бывшая ставит точку, и я с облегчением выдыхаю.

И пусть это еще не конец, но теперь процесс лишения ее родительских прав пойдет совершенно по другому сценарию.

Глава 63. Мама Степа

Тимур

В комнату отдыха возвращаюсь с чувством, что победил если не вселенское зло, то одну из его дерьмовых частиц.

Сразу дышать легче становится.

– Ну что, товарищ майор? – Костя, как всегда, в первых рядах. – Вас можно поздравить?

Парни подтягиваются ближе. Обступают тесным кругом.

– Порядок, – киваю, окидывая взглядом своих «грудничков». – Додавили.

– Тю, а я говорил, надо было дать нашей маме Степе потрепать эту сучку! – не унимается Романов. – Она бы ее лопаткой той, розовой, так отмудохала…

Хмыкаю, слушая его вечные басни.

– А чего нам такие не выдают? – подхватывает эстафету Барс.

– Боятся, что тогда противник сразу со смеху сдохнет, – Амур закидывает руку ему на плечо. – Вот как тебя, амбала, увидит с херней этой розовой, так и от разрыва сердца – пиздык-ку-ку!

Все как по команде начинают ржать. И я чувствую, как окончательно отпускает.

Кстати, с мамой Степой тоже Амур постарался. И ведь прилепилось моментально.

– Ой, товарищ майор, так шампанского захотелось с тортом, что аж в ушах звенит от «горько»! – не знаю, кто из парней первым это произносит, кажется, Зима, но группа подхватывает в секунду.

– И на выкупе невесты поорать! – это уже Барс.

– И ползунки чтоб голубые обязательно победили! – Арбат смотрит на меня с широкой щербатой улыбкой. – Командир, при всем уважении! Но мужиков у Беркутов – в меньшинстве! Надо исправляться…

– А подвязочку поймать? – нахально ржет Костя.

– Тебе, Амур, исключительно по роже чайником.

– Эй! Че сразу рожа-то, Зима? Я так-то посмазливее тебя буду!

И ржут.

Ну как дети малые, ёмаё.

Мне тоже ржать охота, но я складываю руки на груди и врубаю режим строгого бати:

– Я вам, черти, устрою завтра тренировку, чтобы все лишние мысли из башки вытрясло. Какой еще выкуп и подвязка, капитан? – Смотрю при этом на Романова.

Он отвечает невинным взглядом цыгана, только что спиздившего табун коней:

– А что, мама Степа фамилию девичью оставит?

– Поговори мне еще, Романов, я тебя в командировку на Кавказ отправлю… будешь коз пасти и приветы от родни Багрянцева передавать.

– У-у-у, – Амур делает убитое горем лицо. – Мрак. Тоска и безнадега. Я ж там загнусь, товарищ майор. Если только…

Костя хитро стреляет глазами в сторону Мирона, прежде чем выдать:

– …если только сестричка нашей Тайги скрасит мне досуг…

– Я тебе сейчас сам что надо скрашу, а че не надо оторву! – тут же бычит молчаливый обычно Мирон.

– Ой, да пошутил я.

Костя поднимает ладони вверх, и снова хитро лыбится. На этот раз прилетает мне:

– Товарищ майор, а вы бы мальчика хотели или девочку?

– Я, Романов, очень хочу твой язык узлом завязать… – шагаю к оболтусу ближе. – …да только думаю, что ты и с таким болтать не перестанешь.

– Тут только ампутация… всей головы поможет, – басит кто-то из парней.

И снова на всю комнату гремит смех.

Замечаю, как широко распахивается дверь, и дежурный сержант заглядывает к нам на огонек.

Подбираюсь, считывая напряжение в его теле.

– Товарищ майор, – обращается он ко мне, вытягиваясь по струнке. – Группе – готовность номер один. Сбор через десять минут.

С хлопком двери будто тумблер переключили. Расхлябанность слетает с парней моментально, уступая сосредоточенному ожиданию.

– Время, – только и произношу, доставая броник.

Все разговоры автоматически прекращаются, группа молча экипируются.

Уже на плацу выслушиваем инструктаж.

Террорист вооружен. Заложник женщина. Объект – областная клиническая больница.

С каждым словом в груди разрастается ком тревоги, которую не сразу удается взять под контроль.

Ведомый нехорошим предчувствием, набираю номер Степы. Абонент недоступен.

За грудиной давит, и, кажется, впервые в жизни я испытываю самый настоящий страх.

Потому что именно сегодня у Степы смена. И именно в этой чертовой больнице.

Глава 64. Наша

Степанида

В операционной привычно прохладно и светло. Играет классическая музыка. Кажется, Вивальди. Скрипка то издает мелодичные трели, то берет пронзительную высоту, перекрывая на секунду писк мониторов и шелест помпы ИВЛ, а следом за ней гремит-гудит сердито оркестр, выдавая всю драматичность момента.

Да уж. Сегодня нам без драмы и напряжения никак не обойтись.

Последнее так густо разлито в воздухе, что хоть бери судок и вычерпывай. Потому что в паре с «нашей» ледяной Марго – солнцеликий и златорукий Максим Николаевич.

Он сам вызвался ассистировать и даже – о, святые корнцанги! – согласился быть на «вторых» руках.

Сам! И на «вторых»!

Где такое вообще видано? Если только сегодня не настало тридцатое февраля.

Мы с анастезиологом только переглядываемся периодически, но, естественно, свое мнение держим при себе.

Незаметно переминаюсь с ноги на ногу и внимательно слежу за каждым выверенным движением Маргариты Васильевны, которую медсестры уже окрестили Стальная Марго.

Интересно, у меня одной затекли спина и поясница?

Кошусь на сосредоточенное лицо Горевой. Такая умиротворенная, будто не человека оперирует, а рассаду поливает.

Когда перед началом операции я помогала ей надеть халат и перчатки, мои пальцы предательски подрагивали, а голос при подсчете салфеток – просел.

Да, я нервничаю.

Ночью Стальная Марго выгнала из операционной Юлю – дежурную по «экстренным» – за то, что та несколько раз задела ее руку, пока убирала кровь отсосом, и трижды перепутала зажимы. Но там счет шел на секунды.

У нас, конечно, плановая лобэктомия (удаление доли легкого – прим. автора), но я всё равно очень боюсь накосячить, поэтому даже не моргаю лишний раз, чтобы не упустить из виду руки в тонких перчатках, в которых мелькают то скальпель, то ретрактор, то электрокоагулятор.

Запах паленого до сих пор стоит в носу, вызывая острое желание расчихаться. Или это уже от йода? Никогда не замечала за собой особой чувствительности к нему, но сейчас прям бесит.

– И чем же вам так не угодила Москва? – раздается спокойный, слегка насмешливый голос Яковлева.

Перевожу на него настороженный взгляд.

Девочки говорили, что обычно в оперблоке Максим Николаевич скупой на слова (зато после люлей развешивает – только в путь). С чего это вдруг он решил поболтать?

– Слишком большая, – равнодушно отзывается Горева и без перехода обращается ко мне. – Нить.

Подаю на зажиме лигатуру.

– М-м-м. Предпочитаете быть главной звездой маленького городка? – Яковлев откровенно нарывается.

– А мы уже о вас говорим, да, Максим Николаевич? – все также холодно произносит Горева. Но мне теперь мерещится в ее тоне тень насмешки.

На это заявление Яковлев громко хмыкает, а у его глаз появляются лучики морщин.

Спорю, что еще никто ему в открытую подобное не заявлял.

– Вы мне что, завидуете, Маргарита Васильевна?

– Естественно, вы же мужчина, а не баба. И грудную клетку час точно не будете пилить.

Голосом Горевой можно морозить вместо азота. Она только что почти слово в слово припомнила фразу Яковлева в конференц-зале.

Кстати, грудь она вскрыла за двадцать минут, как по учебнику.

– Степлер, – это уже мне.

Заряженную кассету передаю Марго.

– А вы обидчивая, Маргарита Васильевна, – рокочет из-под маски Яковлев, наблюдая, как она прошивает бронх.

– И злопамятная, – все также ровно и холодно отзывается она.

Громко щелкает степлер.

– Как же вас такую, обидчивую и злопамятную, в медицину-то занесло?

Закончив с бронхом, Марго переключается на прилегающие ткани.

– Очень люблю кромсать людей. Успокаивает, знаете ли.

А вот это точно прозвучало с ехидцей.

Ну чисто «наша»!

Глава 65. Плыву

Степанида

Я бы поаплодировала чувству юмора Горевой, но она командует:

– Отделяю долю.

И всё мое внимание сосредотачивается на операционном поле и ее руках.

– Контейнер, – тихо говорит Горева, но я уже наготове и принимаю отсеченную часть органа в емкость.

– Сатурация?

– Девяносто, – произносит анестезиолог.

– Отлично. Проверяем герметичность, – кивает она, снимая зажим с артерии.

Пока я проливаю в рану физраствор, анестезиолог поворачивает кран на «тройнике» трубки, раздувая легкое.

Замерев, всматриваемся в серовато-розовую поверхность, выискивая хоть один малейший пузырек воздуха. Этих паскудников там быть не должно.

– Сухо, – фиксирует Горева и поворачивает голову ко мне: – Дренаж.

Подаю ей трубку. Следом цапку для крепления дренажа. Делаю это без заминок.

– Считайте, Степанида.

Я снова считаю салфетки.

Всё сошлось. Фух.

Горева кивает, и мне даже в этом кивке мерещится одобрение.

От облегчения у меня даже в голове шумит.

– Викрил, единица.

Протягиваю нужный иглодержатель с шовным материалом.

Горева экономными движениями сшивает ткани. Узлы выходят – загляденье.

Бросаю быстрый взгляд на часы. Два с половиной часа! А мне-то казалось, что прошло всего ничего.

– Я закончила, – выдыхает Горева, отходя от стола и поворачиваясь ко мне спиной. – Максим Николаевич, справитесь без меня?

Дергаю завязки, освобождая ее от халата.

– Вам внахлест или бантиками? – весело произносит Яковлев.

– Оставьте это для курсов кройки и шитья, – бросает она и покидает оперблок.

– Вот тебе и опальная королева из Москвы, – тихо, под нос себе бормочет Яковлев, и анестезиолог согласно хмыкает.

Я знаю, о чем они.

Вчера медсестры в перевязочной шептались, что Гореву со скандалом уволили из известной московской клиники. Какая-то мутная история. То ли она угробила пациента, то ли родственники пациента ей угрожали… А кто-то даже рассказал, что у Стальной Марго была интрижка с главврачом клиники, и их застукали на самом пикантном моменте…

Короче, домыслов – море.

Уверена, правды там нет. Люди еще и не так перекрутить могут.

Не имею привычки собирать сплетни, но сейчас моя неприязнь к Яковлеву растет быстрее, чем пульс на мониторе.

Интересно, будь вместо Горевой мужчина, он бы тоже о нем трепался? Или сработала бы мужская солидарность?

Хорошо, что Яковлев больше не разговаривает, и заканчиваем мы в молчании под очередную классическую композицию.

Уф-ф, что мне нехорошо. Хирургичка противно липнет к телу, шапочку тоже хоть выжимай.

И этот запах йода… он меня преследует, клянусь!

В ординаторскую вваливаюсь с противным комком тошноты под ребрами.

Маргарита Васильевна отрывает взгляд от экрана телефона.

– Всё закончилось успешно. Пациент стабилен, проводили в реанимацию, – отчитываюсь, сглатывая вязкую слюну.

Да, Боже мой, что такое-то?

Тру вспотевший висок и иду к кулеру. Выдуваю два стакана воды. Кажется, и третий со свистом пролетит, но я боюсь, что тогда булькать начну, как водяной.

Горева кивает, внимательно наблюдая за мной.

Неловко плюхаюсь на диван. Мутит.

– Степанида, вы как? – окликает она меня.

Да что ты, Степаш, как кисейная барышня? Перенервничала, что ли?

Душно-то как. Окно надо открыть.

Я хочу сказать об этом Маргарите Васильевне, но голова резко становится тяжелой. Под звон в ушах заваливаюсь набок, сползая на сиденье, и куда-то плыву. Плыву. Плыву…

Глава 66. Состояние «нестояния»

Степанида

– …о-о-опа, – доносится через густую вату, облепившую уши.

В нос ударяет резкий запах нашатыря, и я, дернувшись, распахиваю глаза.

Надо мной маячат испуганное лицо Галки и озабоченное Маргариты Васильевны.

Последняя сидит рядом и держит меня за запястье, считывая пульс.

– Степаш, ты чего? – Галя интенсивно обмахивает меня чьей-то медкартой.

Пытаюсь приподняться, но Стальная Марго тут же придавливает мои плечи обратно.

– Лежите уж. Вот, держите, – она протягивает мне кружку с теплым чаем.

– Да не надо, Маргарита Васи… – начинаю слабо сопротивляться, но она меня перебивает безапелляционно:

– Пейте. Вы когда последний раз ели?

Глотнув сладкого чая, признаюсь:

– Еще утром.

Мне достанется говорящий взгляд, мол, Семен Семеныч, какого банана?

Вздохнув, Стальная Марго покидает диван и мою тушку на нем, но быстро возвращается с шоколадкой.

– Ешьте, – протягивает мне плитку.

– Да не стоило…

– А то не допущу к операции, – добавляет, складывая руки на груди.

– Давайте хоть вместе? – прошу. – Куда мне столько калорий?

– У тебя есть с кем потратить! Так что ешь и не выё… не выеживайся, – фыркает Галка, убирая «опахало» обратно на стол.

Краснею, как рак, под взглядом Горевой.

Ну, Галя, блин.

– Вы часто в такие обмороки падаете? – замечает Маргарита Васильевна.

– Нет, вы что! Это первый раз! – Мотаю головой и тут же ловлю «вертолетик». – Ой.

– Падения, черепно-мозговые были? – продолжает меня допрашивать Стальная Марго.

– Нет и нет.

– Нарушения со стороны вестибулярного аппарата я бы у вас давно заметила… – бормочет себе под нос. – Обильные кровопотери в менструацию?

Молча качаю головой, но на этот раз делаю это предельно аккуратно.

– Беременность?

От последнего слова замираю, как мышь под веником.

– Но этого не может быть, – тяну растерянно.

– Не может, – соглашается со мной Горева и со смешком добавляет: – Но почему-то бывает.

– Так мы всегда… это самое…

Обрываю сама себя, прокручивая в голове одну реплику, сказанную мне.

«Я успею, Степ».

– Мы ребята удалые, лезем в щели половые, – с тихим смешком бормочет под нос Галка.

Сглатываю, пребывая все еще в состоянии «нестояния». И подсчитываю день цикла. Сбиваюсь. Снова считаю. И наконец обреченно выпаливаю:

– Да у меня даже еще задержки нет. Ну, точнее, есть, но вам же любой из наших гинекологов скажет, что до семи дней – это норма. И раньше такое уже бывало… а тут просто вы, Маргарита Васильевна, и операции… и йод этот дурацкий так пахнет…

Сникаю под ее внимательным взглядом.

– Я вас пугаю? – спокойно интересуется она.

Отведя глаза в сторону, вздыхаю.

– Ну что вы, Маргарита Васильевна, – ласково отзывается Галка. – Вы нас просто в тонусе держите.

Горева тихо хмыкает.

– Что с твоим телефоном, Степ? – подруга переводит взгляд на меня. – Я не смогла до тебя дозвониться.

Пытаюсь вспомнить.

Черт, кажется, зарядить хотела, но забыла.

Едва я открываю рот, как распахивается дверь и в ординаторскую влетает Яковлев. Как сказала бы моя мама, «на кочерге».

– Ты. – Он некультурно тычет пальцем в мою сторону. – Живо со мной в третий. У меня экстренная. ДТП с мотоциклистом…

В третьем оперблоке у нас стационарное рентген оборудование.

Бросаю затравленный взгляд на Гореву, инстинктивно прикрывая рукой живот.

«Даже если… если я… то нельзя же!» – скачут мысли, и я никак не могу собрать их в кучку.

– Возьмите Тополеву, – раздается ровный голос Маргариты Васильевны.

Она поднимается с дивана и, заложив руки в карманы халата, кивает Галке:

– Идите готовьтесь.

Подруга шмыгает мимо Яковлева. От последнего так ярко фонит раздражением, что еще немного – затрещит, как коагулятор.

– Я, кажется, ясно выразился, кто мне нужен. – Максим Николаевич подходит ближе.

По сравнению с миниатюрной Горевой, он – скала. И прямо сейчас угрожающе нависает над ней. Доминирует.

И кто их, таких высоких, делает? Это вообще ни разу не честно. Давят, понимаешь, своей самцовостью.

Вот Маргарите Васильевне для такого фокуса надо на табурет залазить. Ну и для устрашения прихватить с собой чего тяжелого… огнетушитель, например.

– А я сказала, что вы можете воспользоваться помощью Галины. Синицына мне нужна самой. – Горева сама невозмутимость, хоть я и замечаю бледность на ее щеках. – А если вас что-то не устраивает, бегите жаловаться к Котову. Вперед и с песней.

– Не много ли ты на себя берешь? – вкрадчивым, обманчиво мягким голосом произносит Яковлев.

Подбираюсь.

Ой, у нас все знают, это верный признак – царь в бешенстве.

– В самый раз.

Напряжение между этими двумя нарастает, и я внезапно чувствую себя лишней.

Окинув Стальную Марго тяжелым взглядом с головы до ног, Яковлев покидает ординаторскую.

Уф-ф-ф. Я шумно втягиваю воздух. Оказывается, я всё это время не дышала.

Горева задумчиво смотрит на захлопнувшуюся дверь и преводит взгляд на меня.

– Идите уже, Степанида, – бросает устало.

– Куда?

На мой вопрос она поднимает вопросительно брови.

– В гинекологию, куда же еще?