Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1905-1923"

Автор книги: Марина Цветаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Не стыдись, страна Россия!

Ангелы всегда босые…

Сапоги сам Черт унес.

Нынче страшен, кто не бос! ^[952]

Примут за нищую и погонят обратно. – Тогда я удавлюсь.

– Но поехать я все-таки поеду, хоть бы у меня денег хватило ровно на билет.

Документы свои я, очевидно, получу скоро. К<оммуни>ст, к<отор>ый снимал у меня комнату (самую ужасную – проходную – из принципа!) ^[953] уехал и не возвращается. Увез мой миллион и одиннадцать чужих. Был мне очень предан, но когда нужно было колоть дрова, у него каждый раз болел живот. У меня было впечатление, что я совершенно нечаянно вышла замуж за дворника: на каждое мое слово отвечал: «ничего подобного» и заезжал рукой в лицо. Я все терпела, потому что все надеялась, что увезет: увез только деньги. – Ваших я не трогала, оставляю их на последнюю крайность!

Аля сопутствует меня ^{128} повсюду и утешает меня юмористическими наблюдениями. Это мой единственный советчик.

_____

Если уеду, не имея ни одного адр<еса>, пойду в Риге к Вашему знакомому, на к<оторо>го раньше отправляла письма, у меня есть несколько золотых вещей, может быть поможет продать.

В доме холодно, дымно – и мертво, потому что уже не живешь. Вещи враждебны. Все это, с первой минуты моего решения, похоже на сон, крышка которого – потолок.

Единственная радость – стихи. Пишу как пьют, – и не вино, а воду. Тогда я счастливая, уверенная <…>

Стихи о каторге Вами у меня предвосхищены, это до того моё ^[954] <…>

Вот Вам в ответ стих, написанный, кажется, в марте, и не об этом, – но об этом:

На што мне облака и степи

И вся подсолнечная ширь!

Я – раб, свои взлюбивший цепи,

Благословляющий Сибирь!

Эй вы, обратные по трахту!

Поклон великим городам.

Свою застеночную шахту

За всю свободу не продам!

Привет тебе, град Божий Киев!

Поклон, престольная Москва!

Поклон, мои дела мирские!

Я сын, не помнящий родства.

Не встанет любоваться рожью

Покойник, возлюбивший гроб.

Заворожил от света Божья

Меня верховный рудокоп.

Просьба: не пишите С<ереже>, что мне так трудно, и поддерживайте в нем уверенность, что мы приедем. Вам я пишу, потому что мне некому все это сказать и потому что я знаю, что для Вас это только иллюстрация к револ<юционному> быту Москвы 1921 года.

На Арбате 54 гастр(ономических) магазина, – считали: Аля справа, я слева.

Спасибо за все. – Целую.

М.

Письмо за № 12 отослано по старому адр<есу>:

Chaussée de Waterloo 1385 (?)

Теперь буду писать часто. Там я писала о «Лике Войны» ^[955] – Прекрасная книга.

Впервые – Звезда. 1992.№ 10. стр. 16–19 (публ. Е.И. Лубянниковой). СС-6. стр. 211–213. Печ. по СС-6.

28-21. М.А. Волошину

Москва, 7-го р<усского> ноября 1921 г.

Мой дорогой Макс!

– Оказия в Крым! – Сразу всполошилась, бросила все дела, пишу.

Во-первых – долг благодарности и дань восторга – низкий поклон тебе за С<ережу> ^[956]. – 18-го января 1922 г. (через два месяца) будет четыре года, как я его не видела. И ждала его именно таким. Он похож на мою мысль, поэтому – портрет точен. Это моя главная радость, лучшее, что имею, уеду – увезу, умру – возьму.

Получив твои письма, подняли с Асей бурю ^[957]. Ася читала и показывала их всем, в итоге дошло до Л<уначар>ского, пригласил меня в Кремль. С Кремлем я рассталась тогда же, что и с Сережей, часто звали пойти, я надменно отвечала: «Сама поведу». – Шла с сердцебиением. Положение было странно, весь случай странен: накануне дочиста потеряла голос, ни звука, – только и! (вроде верхнего си (si) Патти!) ^[958]. Но не пойти – обидеть, потерять право возмущаться равнодушием, упустить Кремль! – взяла в вожатые В<олькен>штейна («Калики» – услужливая академическая бездарность) ^[959].

После тысячи недоразумений: его ложноклассического пафоса перед красноармей<цем> в будке (никто не понимал моего шепота: явления его!) и пр. – зеленый с белым Потешный дворец. Ни души. После долгих звонков – мальчишка в куцавейке, докладывает. Ждем. Большая пустая белая дворянская зала: несколько стульев, рояль, велосипед. Наконец, через секретаря: видеться вовсе не нужно, пусть т<овари>щ напишет. Бумаги нет, чернил тоже. Пишу на чем-то оберточном, собственным карандашом. Доклад, ввиду краткости, слегка напоминающий декрет: бонапартовский, в Египте. В<олькен>штейн (муж Сони) ^[960] через плечо подсказывает. Я злюсь. – «Соню! Соню-то!». Я: – «А чччерт! Мне Макс важней!». – «Но С<офья> Я<ковлевна> – женщина и моя бывшая жена!». – «Но Макс тоже женщина и мой настоящий (indicatif present) ^{129} друг!». Пишу про всех, отдельно Судак и отдельно К<окте>бель. Дорвалась, наконец, до Вас с Пра: «больные, одни в пустом доме»… – и вдруг иронический шип В<олькен>штейна: «Вы хотите, чтоб их уплотнили? Если так, Вы на верном пути!». Опомнившись, превращаю эти пять слов в тайнопись. Доклад кончен, уже хочу вручить мальчишке и вдруг: улыбаюсь, прежде чем осознаю! Упоительное чувство: «en présence de quelqu'un» ^{130}. Ласковые глаза: «Вы о голодающих Крыма? Всё сделаю!». Я, вдохновенным шипом: – «Вы очень добры». – «Пишите, пишите, все сделаю!». Я, в упоении: «Вы ангельски добры!». – «Имена, адреса, в чем нуждаются, ничего не забудьте – и будьте спокойны, в_с_ё б_у_д_е_т_ с_д_е_л_а_н_о!». Я, беря его обе руки, самозабвенно: «Вы ц<арст>венно добры!». Ах, забыла! На мое первое «добры» он с любопытством, верней любознательностью, спросил (осведомился): – «А Вы всегда так говорите?» и мой ответ: «Нет, только сегодня, – потому что Вы позвали!» – Ласков, как сибирский кот (не сибирский ли?), люблю нежно. Говорила с ним в первый раз. – Ася все эти дни вела денежную кампанию, сейчас столько богатых! все торгуют. Кажется, на твою долю выпадает м<иллио>н, от нас с Асей только сто т<ысяч> (сверх м<иллио>на), я знаю, что это – ничто, это мы, чтоб устыдить наших богатых сотоварищей, нужно действовать самыми грубыми средствами: оглушать, – тогда бумажники раскрываются. – Дай Бог, чтоб все дошло и чтоб это вас с Пра немножко вызволило ^[961].

_____

М.И. К<узнецо>ва, наконец, устроилась, – в Летучей Мыши ^[962]. Играет «Женщину-змею» (подходит? у нее ведь змеиные глаза!). С Майей ^[963] вижусь редко: дружит с Акс<еновым> (рыжая борода) и Бобровым с к<оторы>ми не дружу. Меня почему-то боится. А я вся та́к в С<ереже>, что духу нет подымать отношения. Все, что не необходимо, – лишне. Так я к вещам и к людям. Согласен ли? Я вообще закаменела, состояние ангела и памятника, очень издалека. Единственное мое живое (болевое) место – это С<ережа>. (Аля – тот же С<ережа>.) Для других (а все – другие!) делаю, что могу, но безучастно. Люблю только 1911 г. – и сейчас, 1920 г. (тоску по С<ереже> – весть – всю эпопею!). Этих 10-ти лет как не было, ни одной привязанности. Узнаешь из стихов. Любимейшие послать не решаюсь, их увез к С<ереже> – Э<ренбур>г. Кстати, о Э<ренбур>ге: он оказался прекрасным другом: добрым, заботливым, не словесником! Всей моей радости я обязана ему ^[964]. – Собираюсь. – Обещают. Это моя последняя ставка. Если мне еще хочется жить здесь, то из-за С<ережи> и Али, я та́к знаю, что буду жить еще и еще. Но С<ережу> мне необходимо увидеть, просто войти, чтоб видел, чтоб видела. «Вместо сына», – так я бы это назвала, иначе ничто не понятно.

О М<оск>ве. Она чудовищна. – Жировой нарост, гнойник. На Арбате 54 гастр<ономических> магазина: дома извергают продовольствие. Всех гастр<ономических> магаз<инов> за последние три недели 850. На Тверской гастрономия «L'Estomac» ^{131} – Клянусь! – Люди такие же, как магазины: дают только за деньги. Общий закон беспощадность. Никому ни до кого нет дела. Милый Макс, верь, я не из зависти, будь у меня миллионы, я бы все же не покупала окороков. Все это слишком пахнет кровью. – Голодных много, но они где-то по норам и трущобам, видимость блистательна.

Макс, а вот веселая история: в Тифлисе перед б<ольшеви>ками были схоронены на кладбище шесть гробов с монпасье. Священники пели, родные плакали. А потом б<ольшеви>ки отрыли и засадили и священников, и родных. – Достоверность. —

_____

О литераторах и литературе я тебе уже писала. Та же торговля. А когда не торгующие (хотя и сидящие за прилавком) как Бердяев открывают рот, чтобы произнести слово: Бог, у меня всю внутренность сводит от скуки, – не потому, что Бог, а потому, что мертвый Бог, не растущий, не воинствующий, тот же, что, скажем, в 1903 г., – Бог литературных сборищ.

_____

Только что письмо от Э<ренбур>га: почтой из Берлина. Шло десять дней. Утешает, обнадеживает, С<ережа> в Праге, учится, Э<ренбур>г обещает к нему съездить. Завтра отправляю письмо С<ереже>, буду писать о тебе. Писала ли я тебе в прошлый раз (письмо с М<инд>линым) о большой любви С<ережи> к тебе и Пра: «Мои наезды в К<окте>бель были единственной радостью всех этих лет, с Максом и Пра я совсем сроднился». Спасибо тебе. Макс, за С<ережу> – за 1911 г. и 1920 г.!

Какова будет наша следующая встреча?

Думаю, не в России. – Хочешь в Париже? На моей Rue Bonaparte? ^[965] —

_____

Герцыкам посылаю другие стихи, если доведется – прочти ^[966]. Лучшей моей вещи ты не знаешь, «Царь-Девицы». – У меня выходят две книжки: «Версты» (стихи) и «Феникс» (конец Казановы, драматическая сцена) ^[967]. В случае моего отъезда их перешлет тебе Ася. Ася живет очень трудно, – хуже меня! Героична, совсем забыла: я. Всем настоящим эти годы во благо! —

Поцелуй за меня Пра, прочти ей мое письмо, не пишу ей отдельно ^[968], потому что нет времени, поздно предупредили. Будь уверен, милый Макс, что неустанно с Асей будем измышлять всякие способы помочь Вам с Пра. Живя словом, презираю слова. Дружба – дело.

Обнимаю и целую тебя и Пра.

М.

Впервые – ЕРО. стр. 180–183 (публ. В.П. Купченко). Печ. по НИСП. стр. 291-294

29-21. <Н.А. Нолле-Коган>

<Декабрь 1921 года> ^[969]

Дорогая Н<адежда> А<лександровна>, я всё ждала, что Вы придете, во вторник говорила: в среду, в среду: в четверг… Но уже неделя прошла, как мы были у Вас с Алей ^[970]. Вы никогда не придете.

Молодой человек, имени которого я не знаю, передал мне Ваши слова, из которых я поняла, что я Вами внутренне принята. М<ожет> б<ыть> сейчас Вам в Вашей жизни ничего не нужно нового, новое всегда – чужое, тогда пусть так и останется.

Я очень робка.

(Предыдущий абзац в скобках, очевидно я решила предпосылку невозможности – отставить).

Мне бы очень хотелось Вас видеть и именно чтобы Вы ко мне пришли, я так часто эти дни глядела на дверь и думала: как это будет? и всё слушала шаги – как некое чудо, которого ждала и не дождалась.

Я бы Вам тогда дала новые стихи, захватите книжечку.

Но м<ожет> б<ыть> Вам сейчас в Вашей жизни ничего не нужно нового, новое всегда – чужое, тогда пусть так и останется.

Стихи я Вам тогда пришлю письмом.

МЦ

На случай, если бы Вам захотелось придти, прошу, напишите заранее несколько слов, чтобы я наверное была дома.

Адр<ес> мой: Борисоглебский пер<еулок>.

         д<ом> 6 кв<артира> 3

Впервые – HCT. стр. 65. Печ. по тексту первой публикации.

1922

1-22. Е.Ф. Никитиной

Милая Евдокия Федоровна! ^[971]

Отдаю «Конец Казановы» в «Созвездие» ^[972], сегодня получила 2 м<иллиона> аванса (расценка – 7 т<ысяч> строка).

То же издательство покупает у меня «Матерь-Верста» (стихи за 1916 г.) ^[973], имеющиеся у Вас в двух ремингтонных экз<емплярах>. Очень просила бы Вас передать их представительнице издательства Зинаиде Ивановне Шамуриной, если нужно – оплачу ремингтонную работу.

Остающаяся у Вас «Царь-Девица» ^[974] полученным мною авансом в 5 милл<ионов> не покрыта, поэтому считаю себя вправе распоряжаться рукописями, данными Вам на просмотр.

С уважением

М. Цветаева

Москва, 22-го января 1922 г.

Впервые – НП. стр. 51. СС-6. стр. 216. Печ. по СС-6.

2-22. И.Г. Эренбургу

Москва, 11/24-го февраля 1922 г.

Мой дорогой!

Эти дни у меня под Вашим знаком, столько надо сказать Вам, что руки опускаются!

Или же – правая к перу! – Стихотворному, – ибо не одним пером пишешь письмо и стихи.

И весомость слов – иная.

Хочется сказать нелепость: стихотворное слово столь весомо, что уже не весит, по таким векселям не дано платить в жизни: монеты такой нет.

А многое из этого, что мне НАДО сказать Вам, уже переросло разговорную речь.

Не: пытаюсь писать Вам стихи ^[975], а: пытаюсь Вам стихов не писать. (Сейчас увидите, почему.)

Знаете, раньше было так: иногда толчком в грудь:

Свинья! Ни одного стиха человеку, который – человеку, которому…

И внимательное (прослушав) – «Не могу. Не ясно». – И сразу забывала.

_____

Стихи к Вам надо мной как сонм. Хочется иногда поднять обе руки и распростать дорогу лбу. – Стерегущий сонм. – И весьма разномастный. (Что э́то – птицы – я знаю, но не просто: орлы, сокола, ястреба, – пожалуй что из тех:

Птицы райские поют,

В рай войти нам не дают… ^[976]

– Лютые птицы!)

И вот, денно и нощно, чаще всего с Алей рядом, поздними часами одна – переплеск этих сумасшедших крыльев над головой – целые бои! – ибо и та хочет, и та хочет, и та хочет, и ни одна дьяволица (птица!) не уступает и вместо одного стиха – три сразу (больше!!!) и ни одно не дописано. Чувство: СОВЛАДАТЬ!

Чтоб самоё не унесли!

_____

Мой родной!

_____

Отъезд таков: срок моего паспорта истекает 7-го Вашего марта, нынче 24-ое (Ваше) февраля, Ю<ргис> К<азимирович> ^[977] приезжает 2-го В<ашего> марта, если 3-го поставит длительную литовскую визу и до 7-го будет дипл<оматический> вагон – дело выиграно. Но если Ю<ргис> К<азимирович> задержится, если между 3-ьим и 7-ым дипл<оматический> вагон не пойдет – придется возобновлять визу ЧК, а это грозит месячным ожиданием. Кроме того, <конец письма утерян>

Впервые – Звезда. 1992. № 10. стр. 16–19 (публ. Е.И. Лубянниковой). СС-6. стр. 213–214. Печ. по СС-6.

3-22. И.Г. Эренбургу

Заложенное в тетрадку начало письма к Э<ренбур>гу:

Москва, 1-го нов<ого> марта 1922 г.

Мой дорогой!

Сегодня у меня блаженный день: никуда не ходила, шила тетрадку для Егорушки (безумно-любимую вещь, к которой рвусь уж скоро год ^[978]) и писала стихи. И теперь, написав С<ереже>, пишу Вам. – Все счастья сразу! – Как когда слушаешь музыку. (Там – все реки сразу.) Писала стихи Масляница, трепаные как она сама.

Сегодня за моим столом – там, где я сейчас сижу, сидел Чабров. Я смотрела на него сверху: на череп, плечо, пишущую руку – и думала: так я буду стоять над пишущим Э<ренбур>гом и тоже буду думать свое.

Чабров мой приятель: умный, острый, впивающийся в комический бок вещей (особенно мировых катастроф!) прекрасно понимающий стихи, очень причудливый, любящий всегда самое неожиданное – и всегда до страсти! – лучший друг покойного Скрябина.

Захожу к нему обычно после 12 ч<асов> ночи, он как раз топит печку, пьем кофе, взаимоиздеваемся над нашими отъездами (– Ну, как Ваш? – А Ваш – как?) никогда не говорим всерьез, оба до задыхания ненавидим русскую интеллигенцию. Но он – дворянин, умеющий при необходимости жить изнеженной жизнью ^{132}, а я? кто́ я́? даже не богема.

У него памятное лицо: глаза как дыры (гиэна или шакал), голодные и горячие, но не тем (мужским) – бесовским! жаром, отливающий лоб и оскал островитянина. При изумительном – как говорят – сложении (С<ережа> видел его в Покрывале Пьеретты ^[979] – Арлекином, говорил – гениален (пантомима)) при изумительной выразительности тела одет изо дня в день в ту же коричневую куцую куртку, не от безденежья, а от безнадежности. Мы с ним друг друга отлично понимаем: à quoi bon? ^{133}

_____

(Письмо не кончено)

Впервые – HCT. стр. 81–82. Печ. по тексту первой публикации.

4-22. В ЦЕКУБУ

Москва 16 марта 1922 г.

В Ц<Е>КУБУ ^[980] Марины Ивановны Цветаевой-Эфрон

Заявление

Состоя в списке первых 17 работников науки и искусства, которым был назначен в Москве 2 года назад академический паек, я полагала, что имею все основания к включению меня в списки научных работников согласно декрета СНК 6-го декабря 1921 г. и обратилась в МосКУБУ с просьбой меня зарегистрировать и выдать удостоверение, представляющее мне жилищные льготы.

МосКУБУ мне предложила представить за подписью П.С. Когана ^[981] и 2 других профессоров сведения, определяющие мою квалификацию как научной работницы в области литературы. Сведения эти были мною МосКУБУ доставлены. Однако вслед затем МосКУБУ в регистрации мне отказала и жилищное удостоверение не выдала.

В виду того, что состою в списках ЦЕКУБУ прошу Вашего предписания МосКУБУ о немедленной выдаче мне удостоверения не позже 17-го марта.

В случае невыдачи мне вместе с моей 9-летней дочерью ^[982] грозит выселение из квартиры.

<М.И. Цветаева>

Впервые – Русская мысль. Париж. 2000. 12–18 сент. Публ. А. Галушкина. Печ. по тексту первой публикации.

5-22. П.Н. Зайцеву

<Март 1922? >

Милый г. Зайцев

Нельзя ли устроить мне заочно удостоверение на академический паек (апрельский).

Ведь в прошлый раз меня ведь тоже лично не было?

«Гос<ударственное> Изд<ательство> свид<етельствует>, что такая-то, проживающая там-то (Борисоглеб<ский> пер<еулок> 6, кв<артира> 3) имеет право на акад<емический> паек (апрель)» ^[983].

Если это возможно, передайте эту бумажку Шенгели ^[984].

Буду Вам очень обязана.

Привет.

МЦ.

Дело в том, что я лично не имею времени зайти.

Впервые – СС-6. стр. 217. Печ. по тексту первой публикации.

6-22. И.Г. Эренбургу

Запись письма к Э<ренбургу>

<21 мая 1922 г.>

Тогда, в 1918 г., Вы отметали моих Дон-Жуанов («плащ», не прикрывающий и не открывающий), теперь, в 1922 г. – моих Царь-Девиц и Егорушек (Русь во мне, то есть вторичное) ^[985].

И тогда и теперь Вы хотели от меня одного: меня, т.е. костяка, вне плащей и вне кафтанов, лучше всего – ободранную.

Замысел, фигуры, выявление через, всё это для Вас было более или менее бутафорией.

Вы хотели от меня главного, без чего я – не я.

Сегодня Вы говорили мне о ПОРОДЕ стихов, это внешнее, без этого Вы не могли, по-настоящему Вы, сами того не ведая ^{134}, говорили о моей душе и жизни, и Вы говорили мне, т.е. я это слышала: «Я люблю Вас только в большие часы, перед лицом смерти, перед лицом – да второго „перед лицом“ и нет».

Я Вас ни разу не сбила (себя – постоянно – и буду), Вы оказались зорче меня.

Тогда, в 1918 г., и теперь, в 1922 г., Вы были жестоки: – ни одной прихоти! (даже в этом!).

Стало быть – надо убить.

Вы правы.

Блуд (прихоть) в стихах ничуть не лучше блуда (прихоти, своеволия) в жизни. Другие – впрочем, два разряда – одни, блюстители порядка: – «В стихах – что угодно, только ведите себя хорошо в жизни», вторые (эстеты): «Всё, что угодно в жизни – только пишите хорошие стихи». И Вы один: – «Не блудите ни в стихах ни в жизни. Этого Вам не нужно».

Вы правы, потому что я к этому, молча, иду.

<Вдоль левого поля, на первой странице письма:>

NB! Ни одно из слов взятых в кавычки Э<ренбур>гом не сказано и сказано быть не могло. Нужно было быть мной чтоб из этого равнодушного циника, цинического игрока (словами и смыслами) сделать лирика, нет, больше: стоика, – и та́к – от лирика и от сто́ика – страдать. 1932 г.

_____

В какой-то области я Вам даже Вы не говорю. Вы у меня без местоимения. Вот что-то – нечто – сила – движение – я по дороге – удар – не в меня – но принят мной ^{135}.

_____

В другой – духовно-душевной, что ли? – Вы собеседник, тот не только от кого идет, но и к кому идет. Спор (согласие) двух голосов.

Но есть еще третье: там где Вы – Э<ренбур>г, который – и названия Ваших книг, и отрывочные рассказы из Вашей жизни (постепенное обрастание Вас одеждами) – рассказы кого-то о Вас.

И – внезапно: что́ – последнее, основное? Костяк – не рассасывающееся – или пустота, <пропуск одного слова>. То обо что разбиваешься – или то, в чем пропадаешь? Имянно́е (то, что создает имя: то́ именно) или безымянное? Это я не о Вас, это я закона ищу.

Я думала – три, но есть еще Вы: с трубкой, т.е. только трубка. Когда я думаю о том кто курит трубку и любит дождь (а м<ожет> б<ыть> приписываю?) мне кажется, что с таким хорошо путешествовать и не расставаться.

Но этот уже книг не пишет, и с ним-то именно и придется расстаться, п<отому> ч<то> всё остальное: безымянную силу, голос, книги (написанные и ненаписанные) я унесу с собой – не жестом захвата —

Но об этом я уже писала.

_____

Разговор.

– Аля, как ты думаешь, как себя будет чувствовать С<ережа>, когда приедет?

– Если Э<ренбур>г нас не выгонит ^[986].

Я: – Наверное не выгонит. Но что мы будет делать с утра?

Аля: – С вечера закажем три завтрака.

_____

21-го мая 1922 г. – Устала.

Впервые – HCT. стр. 86–87. Печ. по тексту первой публикации.

7-22. А.Н. Толстому

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ^[987]

Алексей Николаевич!

Передо мной в № 6 приложения к газете «Накануне» письмо к Вам Чуковского ^[988].

Если бы Вы не редактировали этой газеты, я бы приняла свершившееся за дурную услугу кого-либо из Ваших друзей.

Но Вы редактор, и предположение падает.

Остаются две возможности: или письмо оглашено Вами по просьбе самого Чуковского, или же Вы это сделали по своей воле и без его ведома ^[989].

«В 1919 г. я основал „Дом Искусств“; устроил студию (вместе с Николаем Гумилевым), устроил публичные лекции, привлек Горького, Блока, Сологуба, Ахматову, А. Бенуа ^[990], Добужинского ^[991], устроил общежитие на 56 человек, библиотеку и т.д. И вижу теперь, что создал клоаку. Все сплетничают, ненавидят друг друга, интригуют, бездельничают, – эмигранты, эмигранты! Дармоедствовать какому-нибудь Волынскому ^[992] или Чудовскому ^[993] очень легко: они получают пайки, заседают, ничего не пишут, и поругивают Советскую власть…» – «…Нет, Толстой, Вы должны вернуться сюда гордо, с ясной душой. Вся эта мразь недостойна того, чтобы Вы перед ней извинялись или чувствовали себя виноватым». (Курсив, очевидно, Чуковского.)

Если Вы оглашаете эти строки по дружбе к Чуковскому (просьбе его) – то поступок Чуковского ясен: не может же он не знать, что «Накануне» продается на всех углах Москвы и Петербурга! ^[994] – Менее ясны Вы, выворачивающий такую помойную яму. Так служить – подводить.

Обратимся к второму случаю: Вы оглашаете письмо вне давления. Но у всякого поступка есть цель. Не вредить же тем, четыре года сряду таскающим на своей спине отнюдь не аллегорические тяжести, вроде совести, неудовлетворенной гражданственности и пр., а просто: сначала мороженую картошку, потом не мороженую, сначала черную муку, потом серую…

Перечитываю – и:

«Спасибо Вам за дивный подарок – „Любовь книга золотая“ ^[995] – Вы должно быть сами не понимаете, какая это полновесная, породистая, бессмертно-поэтическая вещь. Только Вы один умеете так писать, что и смешно и поэтично. А полновесная вещь – вот как дети бывают удачно-рожденные: поднимешь его, а он – ой, ой какой тяжелый, три года (?), а такой мясовитый. И глупы все – поэтически, нежно-глупы, восхитительно-глупы. Воображаю, какой успех имеет она на сцене. Пришлите мне рецензии, я переведу их и дам в „Литературные записки“ ^[996] (журнал Дома Литераторов) – пускай и Россия знает о Ваших успехах»

Но желая поделиться радостью с Вашими Западными друзьями, Вы могли бы ограничиться этим отрывком.

Или Вы на самом деле трехлетний ребенок, не подозревающий ни о существовании в России Г.П.У. (вчерашнее Ч.К.), ни о зависимости всех советских граждан от этого Г.П.У. ни о закрытии «Летописи Дома Литераторов» ^[997], ни о многом, многом другом…

Допустите, что одному из названных лиц после 4½ лет «ничего-не-деланья» (от него, кстати, умер и Блок) захочется на волю, – какую роль в его отъезде сыграет Ваше накануновское письмо?

Новая Экономическая Политика, которая очевидно является для Вас обетованною землею, меньше всего занята вопросами этики: справедливости к врагу, пощады к врагу, благородства к врагу.

Алексей Николаевич, есть над личными дружбами, частными письмами, литературными тщеславиями – круговая порука ремесла, круговая порука человечности.

За 5 минут до моего отъезда из России (11-го мая сего года) ко мне подходит человек: коммунист, шапочно-знакомый, знавший меня только по стихам. – «С вами в вагоне едет чекист. Не говорите лишнего».

Жму руку ему и не жму руки Вам.

Марина Цветаева

Берлин, 3-го июня ^[998] 1922 г.

Впервые – Голос России. Ежедневная газета. Берлин. 1922. 7 июня. СС-6. стр. 217–219. Печ. по СС-6.

8-22. А.Г. Вишняку

Девять писем

с десятым, невернувшимся, и одиннадцатым – полученным ^[999]

17-го июня 1922 г.

– Письмо первое —

Две тщетности – на сон грядущий. (Это наш с Вами час, днем мы – ремесленники.)

Мой родной! Книга, которая сейчас – Вашей рукой – врезалась в мою жизнь – НЕ случайна. Услышав – обмерла ^{136}.

Вы сами не знаете – Вы ничего не знаете! – до чего всё ПРАВИЛЬНО.

Но Вы ничего не знаете, Вы только очень чутки (не СОЧУВСТВЕННО, – как зверь: всем востромордием!) – в какие-то минуты Вы безошибочны.

Я не преувеличиваю Вас, всё это в пределах темнот (которые беспредельны!) – и мехов (шепото́в, бормото́в и т.д.). – Пока. —

Я знаю Вас, Вашу породу, Вы больше вглубь (и не отвес, а винт), чем ввысь. А вглубь – это ночь. Уносит – рассвет, уводит – закат, ночь втягивает и погружает. Тонет сама. Поэтому мне с Вами хорошо без света: в голосах (как в мехах!), я бы сказала: в голосовых настороженностях. Это не переутонче́ние: я просто точна.

Поэтому во все ТАКИЕ часы Вашей жизни (срок полгода!) Вы будете – со мной.

Есть люди страстей – чувств – Вы человек дуновений. Мир Вы воспринимаете накожно: это не меньше чем: душевно. Через кожу (ощупь, пять чувств) Вы воспринимаете и чужие души, и это, может быть, верней. Ибо в своей области Вы – виртуоз (попутная мысль: забалу́ю?) Вам не надо всей руки в руке, достаточно и рукава.

Поэтому Вы так дома в некоторых моих стихах (НЕ на Красном Коне!). – Чуткость на умыслы. —

Я не преувеличиваю Вас в своей жизни – Вы легки даже на моих пристрастных (милосердных! неправедных!) весах. Я даже не знаю, есть ли Вы в моей жизни? В просторах души моей (слово Кн. Волконской о В. Соловьеве) ^[1000] – нет. Но в том: ВОЗЛЕ ДУШИ, в каком-то МЕЖДУ, во всем предсонном, во всем где «я – не я и лошадь не моя» – там Вы не только есть, только Вы́ и есть. (Сейчас!)

Вы слегка напоминаете мне одного моего друга – пять лет назад – благодаря которому я написала много лишних стихов, враждебных всем как НЕ МОИ и близких только – всей его породе. ^[1001]

Но я не хочу сейчас говорить о нем, я его давно и совсем забыла, я хочу сейчас радоваться Вам и тем темным словам (силам) которые Вы из меня выколдовываете.

Последние годы я жила такой другой жизнью, так КРУТО, так СКУПО, в таких ледяных задыханиях, что сейчас – руки развожу: я???

Мне нежно от Вас как от меха. (Другие будут говорить Вам о Ваших высоких духовных качествах, еще другие – о прекрасном телосложении. – Может быть! – А для меня – мех.)

Но мех – разве меньше? Мех: ночь – логово – звезды – вой – и опять просторы.

Логос и логово. (Я – к Вам, и я – к Белому, кроме того – оцените цинизм! – неплохое название для статьи. Но я не пишу статей!)

– Мой нежный! – (От присутствия которого мне нежно: дающий мне быть нежной)

– Не окончено —

Впервые – HCT. стр. 91–92. Печ. по тексту первой публикации.

9-22. А.Г. Вишняку

19-го нов<ого> июня 1922 г.

– Ночь вторая —

Вино высвобождает во мне женскую сущность (самое трудное и скрытое во мне!).

Женская сущность – это жест (прежде чем подумать!). Зоркость не убита, но блаженное право на слепость.

– Мой нежный (от которого МНЕ —) всей моей двуединой, двуострой сущностью хочу к Вам – в Вас: как в ночь. – Стихи и сон! – (Ваши слова, всё помню!) Как многие увидели во мне – только стихи!

Помню еще слова: нежность и жадность, всё помню и беру Вас с собой в свой еженощный сон – благословенный.

Вы для меня ночь, вся ночь: от шарлатанств ее – до откровений – самый тайный – самый темный дом моей души.

Всё через душу, дружок, – и всё обратно в душу. (Самопитающийся фонтан.) Только шкуры – нет, как и: только души. Вы это знаете, с Вашей звериной ощупью. – Мой сплошной мох! (не только зверь, – и хвоя).

А если в окрасках: Вы – карий: Как Ваши глаза.

Мой маленький, таких писем я не писала никому ^{137}. Всё знаю: и Вашу поверхностность, и легковесность, и пустоту (ибо Вы – пусты) но Ваша земная поверхность (шкурная восприимчивость к душе другого!) мне дороже других душ.

За Вашей пустотой – пусто́ты (отроческих глаз, – недаром ОТРОК – Вам ^[1002], и недаром от Вас – Флорентийские Ночи!)

И Вы думаете, я не поняла нынче: «которое же из трех?» и – нечто между безнадежностью и позабавленностью – (люблю в Вас <пропуск одного слова> – Ваше: – «Да я не о том! Совсем не о том!»

Мое дитя (позвольте та́к!) – мой мальчик! Если я иногда не отвечаю в упор, то потому, что иных слов в иных стенах не терпит воздух. (Стены – всё терпят <фраза не окончена>

Знайте, что я, словесница, в большие часы жизни – тот спартанец с лисенком ^[1003]: помните? (Позвольте повеселиться: с целым выводком лисенят!)

Не знаю, залюблены ли Вы в жизни – скорей всего: да. Но знаю – (и пусть в тясячный раз слышите!) – Что ТА́К никогда, никто…

И на каждый тысячный есть свой тысяча-первый раз.

(От Флорентийских ночей до Шехерезады – а? И еще Саул над Давидом ^[1004]. Ликую от ПРАВИЛЬНОСТИ всего!)

_____

Мой маленький. Сейчас 4-тый час ночи, мне блаженно до растравы, я с Вами, лбом в плечо, я невинна, я бы все свои стихи (бывшие и будущие) отдала Вам: не как стихи, – как вещь которая Вам нравится!

– И еще одну чудовищность – хотите?

Помните Ваши слова, взволновавшие меня (болевым!)… «и жестокая». Слушайте внимательно: не могу сейчас иных рук, НЕ МОГУ, могу без ВАШИХ, не могу: НЕ Ваших!

Верность: невозможность иначе. Остальное вопрос воспитанности, – воли – Мартина Лютера и житейских соображений (не сбережений ли? Тот же Лютер!) ^[1005]

Как видите, учусь на Вас.

_____

Будьте бережны и осторожны. Моя жизнь – не моя, следовательно: не Ваша.

Только жажда моя – Ваша.

И возьмите меня как-нибудь на целый вечерок с собой: я по Вас соскучилась.

Впервые – HCT. стр. 93–94. Печ. по тексту первой публикации.

10-22. А.Г. Вишняку

– Ночь третья —

20-го июня 1922 г., 4½ ч<аса> утра

(а в 2 ч<аса> расстались!)

Жесточайшая расплата за голодный час с Вами. Хватит духу – расскажу. Жизнь жестоко мстит за мое первое «во имя свое». Но этим я заработала право на всю себя к Вам. Теперь я поняла: всё как нужно. Начав – нужно было кончить. Так я обре<ла?> право на Вас в моей жизни, теряя – быть может – Вас.

Это очень жестоко: я не знала не хочу, потому что не знала хочу, мне всё было – равно́. А теперь, распахнув руки (не крылья, но не меньше <фраза не окончена>

Мой мальчик, мой мальчик родной, темно-каряя моя радость, мой бедный спорный дом! – Поймите, между тем часом и этим неполных три часа. Как я хотела быть с тобой, вылежаться на твоей груди за все эти дни и ночи. Губами вглубь.

Когда я сидела с Вами на той бродяжной скамейке («галантность», «воспитанность») у меня душа разрывалась от нежности, мне хотелось взять твою руку к губам, держать, так, долго – та́к долго… Губами – руке: – Спасибо за всё.