Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1905-1923"

Автор книги: Марина Цветаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Потом – хождение по мукам: мальчик стал красавцем и коммунистом, – поищите такого любовника! И вот – в вагоне – на фронте – здесь на службе – все то же самое: только целоваться! А в это время умирает мать. —

Ланн! – Я слушала, и у меня сердце бешенствовало в груди от восторга и умиления. А он, не замечая, не понимая, вцепившись железными руками в железные кудри – тихо и глухо: – «Но я гордый, Мариночка, я никого не любил».

Курим. – Стесняется курить чужое. – «О, погодите, когда мне вышлют из Воронежа шубу…» – «Вы мне подарите сотню папирос 3-го сорта». – «Вам – 3-го сорта?!» – Глаза, вопреки на полнейшую темноту загораются так, что мне – в самом мозгу – светло. – «Мне же все равно, кроме того – Вы же сейчас у меня курите 3-й – здесь всё 3-го – кроме меня самой!».

_____

Часа четыре, пятый. – Кажется, опять сплю. – Робкий голос: – «М<арина> И<вановна>, у Вас такие приятные волосы, – легкие!» – «Да?» – Пауза – и – смех! – Но какой!!! —

– «Ради Бога, тише, Алю разбудите! – Что Вы так смеетесь?» – «Я дурак!» – «Нет! Вы – чудесный человек! Но – все-таки?» – «Не могу сказать, М<арина> И<вановна>, слишком глупо!» – Я, невинно: – «Я знаю. Вам наверное хочется есть и Вы стесняетесь. Ради Бога – вот спички – там на столе хлеб, соль на полу у печки, – есть картофель». И – уже увлекаясь: – «Ради Бога!» Он, серьезно: – «Это не то!» Я, молниеносно: – «А! Тогда знаю! Только это безнадежно, – у нас все замерзло. Вам придется прогуляться, – я не виновата, – советская Москва, дружочек!».

Он: – «Мне идти?» – Я: «Если Вам нужно». Он: – «Мне не нужно, может быть Вам нужно?» – Я, оскорбление: – «Мне никогда не нужно». Он: – «Что?» – Я: – «Мне ничего не нужно – ни от кого – никогда».

– Пауза. – Он: – «М<арина> И<вановна>. Вы меня простите, но я не совсем понял». – «Я совсем не поняла». – «Вы это о чем?» – «Я о том, что Вам что-то нужно – ну что́-то – ну, в одно местечко пойти – и что Вы не знаете, где это – и смеетесь!» – Он, серьезно: – «Нет, М<арина> И<вановна>, мне этого не нужно, я не потому смеялся». – «А почему?» «Сказать?» – «Немедленно!» «Ну – словом – (опять хохот) – я дурак, но мне вдруг ужжжасно захотелось Вас погладить по голове». Я, серьезно: – «Это совсем не глупо, это очень естественно, гладьте, пожалуйста».

Ланн! – Если бы медведь гладил стрекозу – не было бы нежнее. Лежу, не двигаясь.

Гладит долго. Наконец я: – «А теперь против шерсти – снизу вверх – нет, с затылка – обожаю!» – «Так?» – «Нет, немножко ниже – так – чудесно!» – Говорим, почти громко. Он гладит, я говорю ему о своем отношении – делении мира на два класса: брюха – и духа.

Говорю долго, ибо гладит – долго.

_____

Часов пять, шестой.

Я: – «Борис, Вы, наверное, замерзли, если хотите – сядьте ко мне». «Вам будет неудобно». «Нет, нет, мне жалко Вас, садитесь. Только сначала возьмите себе картошки». «М<арина> И<вановна>, я совсем не хочу есть». – «Так идите». – «М<арина> И<вановна>, мне очень хочется сесть рядом с Вами, Вы такая славная, хорошая, но я боюсь, что я Вас стесню». – «Ничуть».

Садится на краюшек. Я галантно – отодвигаюсь, врастаю в стену. Молчание. —

– «М<арина> И<вановна>, у Вас такие ясные глаза – как хрусталь и такие веселые! Мне очень нравится Ваша внешность».

Я, ребячливо: – «А теперь пойте мне колыбельную песнь» – и заглатывая уголек: «Знаете, какую? – Вечер был – сверкали звезды на дворе мороз трещал… Знаете? – Из детской хрестоматии…» (О, Ланн, Ланн!)

– «Я не знаю» – «Ну, другую, ну хоть Интернационал, – только с другими словами – или – знаете, Борис, поцелуйте меня в глаз! – В этот!» – Тянусь. – Он, радостно и громко: «Можно?!» – Целует, как пьет, очень нежно. – «Теперь в другой!» Целует. – «Теперь в третий!» – Смеется. – Смеюсь.

Так, постепенно, как помните, в балладе Goethe «Der Fischer»: «Halb zog sie ihn, halb sank er hin…» ^{107}

Целует легко-легко, сжимает та́к, что кости трещат.

Я: «Борис! Это меня ни к чему не обязывает?» – «Что́?» – «То, что Вы меня целуете?» – «М<арина> И<вановна>! Что Вы!!! – А меня?!» «То есть?» – «М<арина> И<вановна>, Вы не похожи на других женщин!»

Я, невинно: «Да?» – «М<арина> И<вановна>, я ведь всего этого не люблю.»

Я, в пафосе: – «Борис! А я ненавижу!» – «Это совсем не то, – так грустно потом». – Пауза. —

– «Борис! Если бы Вам было 10 лет…» – «Ну?» – «Я бы Вам сказала: Борис, Вам неудобно и наверное завидно, что я лежу. – Но Вам – 16 л<ет>?» – Он: – «Уже 18 л<ет>! Ну так вот» – «Да, 18! Ну так вот». – «Вы это к чему?» – «Не понимаете?» – Он, в ответ: «М<арина> И<вановна>! Я настоящий дурак!» Я: – «Так я скажу: если бы Вы были мальчик – ребенок – я бы просто-напросто взяла Вас к себе – под крыло – и мы бы лежали и веселились – невинно!» «М<арина> И<вановна>, поверьте, я так этого хочу!»

– «Но Вы – взрослый.» – «М<арина> И<вановна>! Я только ростом такой большой, даю Вам честное слово партийного.» —

– «Верю, – но – поймите, Борис, Вы мне милы и дороги, мне бы не хотелось терять Вас, а кто знает, я почти наверное знаю, что гораздо меньше буду Вас – что Вы гораздо меньше будете мне близки – потом. И еще, Борис, – мне надо ехать ^[830], все это так сложно…»

Он, – внезапно, как совсем взрослый человек – из глубины: – «М<арина> И<вановна>, я очень собранный».

(Собранный – сбитый – кабинет М<агеров>ского – Ланн!..)

Протягиваю руки.

_____

Ланн, если Вы меня немножко помните, радуйтесь за меня! – Уже который вечер – юноша стоек – кости хрустят – губы легки – веселимся, болтаем вздор, говорим о России и все как надо: ему и мне.

Иногда я, уставая от нежности – «Борис! А может быть?»

– «Нет, М<арина> И< вановна>! – Мариночка! – Не надо! – Я так уважаю женщину, – и в частности Вас – Вы квалифициро́ванная женщина – я Вас крепко-крепко полюбил – Вы мне напоминаете мою мамочку – а главное – Вы скоро едете, у Вас такая трудная жизнь – и я хочу, чтобы Вы меня хорошо помнили!»

22-го русск<ого> января 1921 г.

– По ночам переписываем с ним Царь-Девицу. Засыпаю – просыпаюсь – что-то изрекаю спросонья – вновь проваливаюсь в сон. Не дает мне быть собой, веселиться – отвлекаться – приходить в восторг. – «Мариночка! Я здесь, чтобы делать дело – у меня и так уж совесть неспокойна все так медленно идет! – веселиться будете с другими!»

– Ланн! – 18 лет! – Я на 10 лет старше! – Наконец – взрослая – и другой смотрит в глаза! —

Я знаю одно: что та́к меня никто – вот уже 10 лет! – не любил. Не сравниваю – смешно! – поставьте рядом – рассмеетесь! – но то же чувство невинности – почти детства! – доверия – успокоения в чужой душе.

Меня, Ланн, очевидно могут любить только мальчики, безумно любившие мать и потерянные в мире, – это моя примета.

_____

Ланн! – Мне очень тяжело. – Такое глубокое молчание. Ася в обоих письмах ничего о нем не знает, – не видала год. Последние письма были к Максу, в начале осени ^[831].

– Этого я не люблю, – смешно! – нет, очень люблю; просто и ласково, с благодарностью за молодость – бескорыстность, чистоту. За то, что для него «товарищ» звучит как для С<ережи> – Царь, за то, что он, несмотря на малиновую кровь (благодаря ей!) – погибает. – Этот не будет прятаться. – «И чтобы никто обо мне не жалел!» – почти нагло.

_____

Ла́ннушка (через мягкое L!) – равнодушный собеседник моей души, умный и безумный Ланн! – Пожалейте меня за мою смутную жизнь!

Пишу Егорушку – страстно! – Потом – где-то вдалеке – Самозванец – потом – совсем в облаках – Жанна д'Арк ^[832].

Живу этим, даже не писанием, – радугой в будущее!

– Ланн, это мое первое письмо к Вам, жду тоже – первого.

Прощайте, мое привидение – видение! – Ланн.

МЦ.

9-го русск<ого> февр<аля> 1921 г.

– Письмо залежалось. – Пишу еще. – Жду письма. Посылаю Коня и Блока ^[833].

МЦ.

Впервые – Marina Cvetaeva. Studien und materialien. стр. 179–186 (публ. И.В. Кудровой). СС-6. стр. 174–181. Печ. по тексту СС-6.

3-21. Б.А. Бессарабову

31-го русского января 1921 года. <31/1 февраля>

Борюшка!

Вот Вам занятие на дорогу: учитесь читать почерк так же как душу – тогда нам с Вами никогда не расстаться.

Борюшка, такого, как Вы у меня еще никогда не было.

– Помню Ваш первый приход – в упор: – Как мне Вас называть? «Марина, какое хорошее имя, не надо отчества…».

– Умник и смелое существо.

– И мой ответ – и удивленный и одобряющий: – «Зовите как Вам удобней – как Вам приятней».

_____

Борис, мне легко с Вами. Наша последняя встреча – пробный камень. Если бы я могла отойти от Вас – то только сегодня – не знаю, в каком часу утра. Но я не смогла – не отойду – я помню Ваш голос и Ваши слова – Вашу тихую – потом нежность. Над Вами и мной один закон: наши собственные человеческие недра.

Вы добры – и творчески добры: доброта как очарование, доброта – как сила. И поэтому – Борис – умоляю не будьте вьючным животным для Ш<аховс>ких и К (это – я – говорю!!!) – они этого не поймут, для них доброта – выгода и скупость, пошлите их <к> черту – в их родовые поместья – на том свете!

Человек, который может пользоваться Вами – дурак и подлец.

Дурак – ибо от Вас можно взять несравненно больше, чем силу Ваших рук, – то, что я беру: душа! —

Подлец – ибо из добровольного открытого дара делает Вам же невылазный долг.

Думайте о своей душе, Борис, не разменивайтесь на копейки добрых дел недобрым людям, единственное наше дело на земле – Душа.

Я знаю, что Вы широки: Вам ничего не жаль – на всех хватит (знаю, ибо я такая же!). Но мне вчуже обидно: Вам, Боренька, цитирую Царь-Девицу – не ковры расшивать, а дубы корчевать.

_____

Встреча с Вами имеет для меня большое моральное значение: лишнее подтверждение главенства человеческого закона над всеми другими – людскими! – вера в человеческое бескорыстие, в любовь «Не во имя свое – мы одной породы, только я гибче Вашего и во мне больше горечи».

– Нужно же, чтобы первый человечий человек, которого я встретила после С<ергея> был к<оммуни>ст!

О Вашем к<оммуни>зме, Боренька, клянусь Богом – та же история, что с Ш<аховс>кими.

Вам дан величайший дар в руки, – живая душа! – а Вы отдаёте ее в никуда, тысячам, которых Вы не знаете и отдаёте не по вдохновению – выйдя на площадь – или – лбом вперёд – в бой! – а по приказу, по повестке, катясь по наклонной дороге – по расшатанным рельсам – чужих слов и воль!

Я понимаю: идти мимо дому где пожар – и бросаться, я понимаю: идти мимо дому где нет пожара – и зажечь! – но сам – один – на свой страх и совесть – без обязательства завтра и послезавтра – и так до скончания дней – тушить и поджигать.

Борис, Вы творческий человек, Вы должны быть один.

Вы скажете: Вас любят, в Вас верят. Но кого? – Кому? – к<оммуни>сту или человеку в к<оммуни>сте? Ах, Борис, любовь и вера при Вас останутся.

Хочу от Вас самого большого: упорного труда во имя свое (шкуры!) а во имя Его (Духа!). Чтоб он один был над Вами Царь и Бог.

– Хочу от Вас одиночества – роста в молчании – вечных снегов Духа! Милый мой мальчик – (простите за прорывающееся материнство, – но так очаровательно 28-ми лет от роду иметь 24-летнего сына! и такого роста еще! – Горжусь!) – милый Борюшка! – вижу как Вы читаете мое письмо: Ваш ослепительный – отвесом – лоб с крупным бараньим завитком (классический большевистский вихор! – и вихрь!) – и недоуменно – напряженно – сжатые брови.

Вы ничего не понимаете – немножко злитесь – и ничего не слышите вокруг.

Не злитесь! – осилив мой почерк, Вы осилите весь Египет с его иероглифами.

<Приписка для сестры Ольги Бессарабовой:>

«Письмо Марины не дописано и без подписи.

Это письмо очень хорошо проясняет основы наших отношений».

Впервые – Марина Цветаева – Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916–1925 / Вступ. статья, подгот. текста, сост. H.A. Громова, Г.П. Мельник, В.И. Холкина. – М.: Эллис Лак, 2010. стр. 31–33. Печ. по тексту первой публикации.

По одной версии, письмо (неоконченное и без подписи) случайно передала Бессарабову Анастасия Цветаева с книгой, в которую оно было вложено. Борис сообщил об этом Цветаевой, она сказала, что он может оставить письмо у себя и «что оно имеет полную силу». Бессарабов включил его в письмо к Ольге от 4 июня 1921 г.: «С этим письмом я посылаю тебе копию с письма Марины ко мне, но попавшее мне случайно, и она об этом не знает. В книге, которую мне дала читать Ася – свою вещь: „Королевские размышления“, изданные в 1915 году, принадлежащей Марине, с надписью Асе.

В таких случаях, а он один в моей жизни, я не счел возможным не прочесть его. Мой фатализм – оправдание! Копию его я шлю для этого, чтобы ты окончательно убедилась в Марине и ее отношении ко мне с первых наших встреч.

Отдавать его подожду до отъезда и думаю, что она оставит его у меня» (Указ. изд. стр. 666–667).

По другой версии (видимо, ошибочной), о которой пишет Бессарабов в воспоминаниях: «В середине февраля 1921 г. меня включили в инспекцию жел<езно>дор<ожных> войск по IV отделу ЦУПВОСО при Р.В.С.Р. для проверки и инструктажа по полит<ической> ч<асти> ж<елезно>д<орожных> войск, дислоцированных на западе. В дорогу я получил от Марины Цветаевой письмо, помеченное так: „31 русское января 1921 года“».

Подлинник этого письма находился в квартире Дмитрия (Мити) Марченко – самого близкого друга Бессарабова с гимназии (Марченко был секретарем Постышева, в начале войны пошел в ополчение и погиб). Бессарабов был мобилизован. В его отсутствие архив частично погиб (1941–1943 гг.).

Об автографе стихотворения, подаренном Цветаевой, Бессарабов писал Ариадне Эфрон в письме от 31 июля 1966 г.: «Стихотворение „Большевик“ было написано Мариной в книжечке ее стихотворений „Волшебный фонарь“, переплетенной в темно-бордовый переплет, которую она мне подарила со своим автографом – текстом стихотворения „Большевик“. Эту чудесную книжечку кто-то у меня зачитал во время моей тяжелой болезни тропической малярии».

4-21. Е.Л. Ланну

– Письмо четвертое. —

Москва, 2-го февр<аля> 1921 г. Сретение.

Ланн! Ланн! – мой дорогой Ланн!

У меня от Вас три письма, – одно другого хуже. Первое про авансы (якобы мои Вам!), второе – так, петухив вместе с петухивами – и через петухива ^[834] (для красного словца! – не знаю!) и третье сегодня, безобразное дважды 1) со службы 2) на букву е.

Но, Ланнушка, я ему так обрадовалась! (Вы бы хоть Цветаевой писали через   – а?) – особенно, когда поглядела на число: приблизит<ельно> в те же дни я писала Вам то – большое – первое настоящее, к<отор>ое д<о> с их пор лежит и ждет Шиллингера.

Дорогой мой Ланн, освободившись от Вас, думаю о Вас с любовью. Авансы вздор. Это Бог Вам дал большой аванс, с Ним и расплачивайтесь.

Ланн, – посмейтесь мне! – я хочу, чтобы Вы были не только большим поэтом для меня и мне подобных, я хочу – ну, смейтесь же, Ланн! чтобы Вы в одно утро – как Байрон – проснулись знаменитым.

Недавно я у Г<оль>дов (помните, чайный стол, веселый доктор, и Ваши четыре коня Апокалипсиса – вскачь по всем этим головам и чашкам?) – недавно я у Г<оль>дов провела чудесный вечер, одна среди множества угощающихся петухивов – с каменным Паганини ^[835] – Вами.

Я спрашивала: Ланн? – И Вы отвечали: – Марина!

_____

Беззаботное и себялюбивое существо! Вы пишите мне: пишите! – Да «пишите», п<отому> ч<то> Вам скучно: на службе холодно, а дома все философические книги прочитаны, и вся белая мука проедена на лепешках, – и вот: – «Марина, пишите!» – А мне «пишите» то же самое, что – любите, ибо любить без писания я еще могу, но писать без любления…

Ну, словом я была умилена Вашим письмом

Красный Конь переписан – красивый – лежит и ждет оказии. По тому, как его никто (кроме Али) не понимает и не любит, чувствую, как он будет принят Вами. – Люблю его страстно. —

Сейчас люблю и пишу «Егорушку», кончила младенчество, и – с материнской гордостью: «нам уж осьмой годок пошел!» – Я не знаю, – такие пишут, я сама в таком восторге, когда пишу, я так вживаюсь и – так больно, кончая, расставаться, – ах, Ланн, при чем тут печатание и чтение с эстрады? – Это просто Божье утешение, как ребенок. И я так же здесь не при чем, как в Але.

Царь-Девица переписана. Скоро будет перепечатана на рэмингтоне, если удастся расплодить – пришлю. Это мое первое настоящее богатырское детище, (дочка!). И – молниеносная мысль: Сын – и последний – первенец!

Я помешалась на сыне. Вместе с Алей мечтаем о нем. – Егорушка. Ах, как я благодарна Богу за то, что пишу стихи, – сколько сыновей бы мне пришлось породить, чтобы вылюбить всю любовь!

_____

А хотите слово – ко мне Бориса?

– Марина, ведь Вы – Москва… (Пауза.)… странноприимная!

(Из моих стихов: Москва! Какой огромный

             Странноприимный дом!..) ^[836]

_____

Ланн, поздравьте меня! Мальчик выходит из партии. – Без нажима – внимательно – человечески о, как я знаю души! – защищая евреев (он – ненавидит!) – оправдывая nonchalamment ^{108} – декрет о вывезении наших народных ценностей за границу – шаг за шагом – капля за каплей – неустанным напряжением всей воли – ни один мускул не дрогнул! – играя! – играючи!!! – и вот – сегодня: бунтарский лоб, потупленные глаза, глухой голос: – М<арина>! а я выхожу…

Я, у печки, не подымая глаз: – Б<орис>, подумайте: выйти – легко, вернуться – трудно. Количественно Вы много потеряете: любовь миллиардов…

Сейчас поздний вечер. Жду его. – Хотите подробности? Однажды вечером я очень устала, легла на диван. Он сидел у письменного стола, переписывал. На́спех – кое-как – прикрываюсь тигром, уже сплю.

И вдруг – чьи-то руки, милая медвежья забота: сначала плэд, потом тигр, потом шинель, всё аккуратно, – (привык к окопной жизни!) там вытянет, здесь подоткнет.

И я, молниеносно: – Любит!

– Никто, никто, никто, кроме С<ережи>, сам по своей воле меня не укрывал, – за 10 л<ет> никто! – Я всех укрывала.

А этот – после З-летия фронта, митингов, гражданской, вселенской и звериной ярости – сам – никто не учил…

_____

Мне от него тепло, Ланн, мне с ним благородно, люблю его по-хорошему – в ответ – благодаря и любуясь, – это настоящая Россия – Русь – крестьянский сын.

Ах, если бы та армия была: командный состав – Сережа, нижние чины – Борис!

Недавно он был – на парт<ийной> конф<еренции> – в селе Тушине (самозванческом.)

– Там, Маринушка, и земля такая – громкая!

– Некультурен. – Недавно при мне Игумнова ^[837], игравшего Шопена, спросил: – Это Вы свое играли? (На деревенское г – х)

И тот, сначала уязвленный: «У меня своего, вообще, нет, – Бог миловал!» – и, всмотревшись: – «Эх Вы, богатырь!»

_____

Ланн, у нас в Москве появились пружинники: люди на пружинах. Делают огромные прыжки и перелетают через головы прохожих. – В саване. – Руки натерты серой. – Пружинят в моих краях: Собачья Площадка, Борисоглебский, Молчановка. Недавно в Б<орисоглеб>ском кого-то ограбили дочиста. – На углу Собачьей Площадки видели Чорта. Сидел на тумбе. Женщина, шедшая мимо, спросила: – «Что ж это ты, – святки прошли, а ты всё гуляешь?» – Ничего не ответил, – пропустил. И – только она отошла – вопль. Оглядывается: Чорт обдирает какую-то даму. – Пустил без шубы.

26 штук пружинников уже арестованы. – Достоверность. – А в народе их называют «струнниками». – «Растут-растут на струне – дорастут до неба – и с неба-то – ястребом – в прохожего.»

Хорошо? – Расскажите А<лександре> В<ладимировне> ^[838].

_____

Знаете, Ланн, как я это вижу?

Я на Севере, Ася на Юге, посредине Вы, раскрывший руки. – Клянусь Богом, что не нарочно получилось распятие! —

Мне сегодня очень весело: от Егорушки – Вашего письма – и оттого что Б<орис> придет.

Аля его нежнейшим образом любит, – как серафим медведя например. Серафим крылат, но медведь сильнее.

Так она никого из моих друзей не любила. – Не ревнует (Вас ревновала бешено!) – встречает, ликуя: – Борюшка! Из этого заключая, что я его не слишком, а он меня очень – любит.

(Не окончено.

Не отправлено.)

Впервые – НЗК-2. стр. 250–253. Печ. по тексту первой публикации.

5-21. Е.Л. Ланну

Москва, 9-го русск<ого> февр<аля> 1921 г.

Ланнушка!

Наконец Вы получите мои письма: сразу две окказии. – Ланн, знаете Вы это слово Андрея Белого:

– Восторг перерос вселенную! ^[839] —

Так вот, – я так живу – Первый признак: зажатое горло. – Непрестанно зажатое горло

Я вышла из себя, я растеряла себя, докуда взору – духу – вздоху хватает – я.

Поэтому, можно меня не любить, не нужно меня любить, (я давно это бросила!), любящий меня – любит часть меня, бесконечно-малую долю! – Только любящий всё – любит – меня! Любящий меня – меня (МЕНЯ!) обкрадывает.

– Та́к, сыночек! —

Это я не к Вам, Вы были умней меня (из галантности к своему женскому естеству – иногда – глупею!) – Вы были умней меня. Вы даже не заметили, какие у меня глаза, Вы меня вдохновенно мучили.

Творческая безжалостность – беспощадность!

Помню Вас с благодарностью.

_____

Ланн, мне все равно: молодость. Я брезгую бренным. Ланн, мне все равно: слава. Я выше ме́чу. – Ланн, мне все равно: Любовь. – Я лучшего стою.

У меня распахнутые руки. Последняя стена между Миром и мной – прошиблена. – Ланн, меня уже нет! – Я ЕСМЬ. —

_____

Мое вдохновенное дитя, как мне сейчас с Вами легко! И как я – все-таки – счастлива то́й – минувшей трудностью.

Одного я не понимаю: что Вас, трезвого, зоркого, – ВИДЯЩЕГО! – тогда склонило к моей сознательной слепоте?

Не мужской же гонор! Ибо Вы – особенно, раз дело идет обо мне! – лучшего стоите!

– Ланн!

_____

Ланн, я могу жить без Вас! – Ланн, я чудесно – чудодейственно! – живу без Вас.

Знаете слово обо мне моего Бориса:

– «Марина, Вы ведь создаете героев!» – (без пафоса, между прочим, как вещь, самое собой разумеющуюся.)

На бумаге или между двух рук моих – мне все равно – я живу, окруженная теми, кем должна быть.

Так, Ланн, Вы никогда не возьмете себя обратно.

_____

Видимся с Б<орисом> каждый день.

Крутой вопрос: – «М<арина>! Мы гибнем. Должен ли я уходить из партии?»

– Вы, если я не ошибаюсь, вступили в нее, когда белые были в трех верстах от Воронежа?

– Да.

– П<отому> ч<то> все рвали партийные билеты?

– Да.

– Вы верите?

– Ни во что, кроме нашей гибели. – М<арина>! Скажите слово, и я завтра же выезжаю в Т<амбов>скую губ<ернию>. Но – мы гибнем, Марина!

– «Борис, я люблю, чтобы деревья росли прямо. – Растите в небо. Оно одно: для красных и для белых.»

_____

Ланн, судите меня.

Но Ланн, говорю Вам, как перед Сережей, – я НЕ МОГЛА иначе. – Не мое дело подвигать солдата на измену – в ЧАС ГИБЕЛИ.

_____

Пишу Егорушку. В нем сущность Б<ориса>: НЕВИННОСТЬ БОГАТЫРСТВА. – Борение с темной кровью. Там у меня волки, змеи, вещие птицы, пещеры, облака, стада, весь ХАОС довременной Руси! Дай мне Бог дописать эту вещь, – она меня душит!

_____

Мне хорошо с Б<орисом>. Он ласков, как старший и как младший. И мне с ним ДОСТОЙНО. Мы с ним мало смеемся, это меня умиляет. – «Б<орис>, Вы не понимаете шуток!» – Я не хочу их понимать! – Скоро он приведет мне одного своего товарища – очень русского и очень высокого ростом. Приведет на явную любовь, знаем это оба и молчим. – Этот меня не обокрадет ни на щепотку радости! —

Аля его обожает: ей по сравнению с ним – тысячелетие. Если бы Вы видели их вместе! Благостный и усталый наклон ее головы и потерянный взгляд – и его малиновую кровь – рядом!

Да, еще одно слово ко мне Бориса:

– Я не хочу, чтобы Сергей – там – слишком нас проклинал!

(Говорил о необходимости устроить мою внешнюю жизнь.)

И еще – глубокой ночью, слышу сквозь сон:

– У меня две вещи на свете: Революция – и Марина.

(У С<ережи>: Россия – и Марина! – Точные слова.) – «И моим последним словом будет, конечно, Марина!»

Пишу у Зайцевых. Аля здесь учится. В доме несосвятимый холод.

Ланнушка, посылаю Вам Седое утро ^[840], – м<ожет> б<ыть> у Вас нет? – Скоро появится сборник автографов ^[841], там будут одни мои новые стихи, с   и Ъ! – Тогда пришлю. —

Впервые – НЗК-2. С. 253–255. Печ. по тексту первой публикации.

6-21. Б.А. Бессарабову

Москва, 15-го русск<ого> февраля 1921 г., вторник

– День отъезда —

Борюшка! – Сыночек мой!

Вы вернетесь! – Вы вернетесь потому что я не хочу без Вас, потому что скоро март – Весна – Москва – п<отому> ч<то> я ни с кем другим не хочу ходить в Нескучный сад, – Вы, я и Аля – п<отому> ч<то> в Н<ескучном> с<аду> есть аллея, откуда, виден, как солнце, купол Храма Спасителя, п<отому> ч<то> мне нужен Егорушка – и никто другой!

Б<орис> – Русский богатырь! – Да будет над Вами мое извечное московское благословение. Вы первый богатырь в моем странноприимном дому.

– Люблю Вас. —

Тридцать встреч – почти что тридцать ночей! Никогда не забуду их: вечеров, ночей, утр, – сонной яви и бессонных снов – всё сон! – мы с Вами встретились не 1-го русск<ого> янв<аря> 1921 г., а просто в 1-ый день Руси, когда все были как Вы и как я!

Б<орис>, мы – порода, мы – неистребимы, есть еще такие: где-н<и>б<удь> в сибирской тайге второй Борис, где-н<и>б<удь> у Каспия широкого – вторая М<арина>.

И все иксы-игреки, Ицки и Лейбы – в пейсах или в островерхих шапках со звездами – не осилят нас, Русь: Б<ориса> – M <арину>!

Мое солнышко!

Целую Вашу руку, такую же как мою. Мне не страшно ни заноз ни мозолей, – я просто не замечаю их! – Лишь бы рука держала перо, лишь бы рука держала такую руку, как Ваша!

_____

Чуть вечереет. – Скоро Вы. – Скоро отъезд.

Заработают колёса. Вы будете улыбаться. И я улыбнусь – в ответ. Я не буду плакать. Я привыкла к разлуке. – Всё мое – при мне! И вся я – при Вас!

_____

Дружочек, забудьте все наши нелепые выдумки, мои дурные сны. Ваш на них ответ.

Всё это – ересь. – Я не Вам верна, а себе, – это вернее. И верная себе, верна Вам, – ибо не Вы, не я, – Дух, Б<орис>! – Наш богатырский дых!

_____

Никогда не забуду: темный бульвар, мой рассказ о Егории – скамейка спящая Аля – раскинутые крылья шубы. (Где-то она?! Спаси ее Бог, равно как ее хозяина!)

Спасибо, Вам, сыночек, за – когда-то – кусок мыла, за – когда-то – кусок хлеба, за – всегда! – любовь!

И за бумагу, Борюшка, и за тетрадочки, и зато, как их сшивали, и за то, как переписывали Ц<арь> Девицу, – и за то как будили и не будили меня!

Спасибо за скрипящие шаги у двери, за ежевечернее: Можно? – за мое радостное: Входите.

Я затоплена и растоплена Вашей лаской!

И за ночь с 17-го на 18-е февраля – спасибо, ибо тогда прозвучали слова, к<отор>ые – я до Вас – слышала на земле лишь однажды. Вы – как молотом – выбили из моего железного сердца – искры!

_____

До свидания, крещеный волчек! Мой широкий православный крест над Вами и мое чернокнижное колдовство.

Помните меня! Когда тронется поезд – я буду улыбаться – зна́ю себя! – и Вы будете улыбаться – зна́ю Вас! – И вот: улыбка в улыбку – в последний раз – губы в губы!

И, соединяя все слова в одно: – Борис, спасибо!

Марина.

Впервые – НЗК-2. стр. 255–257.

Печ. по тексту первой публикации. Письмо сохранилось в виде чернового наброска, Борис Бессарабов, вероятно, его не видел, так как везде говорит только об одном письме.

7-21. В Редакцию <«Вестника Театра»>

<Середина февраля 1921 г.>

В ответ на заметку в № 78–79 «В<естника> Т<еатра>» ^[842] сообщаю, что ни «Гамлета», никакой другой пьесы я не переделываю и переделывать не буду. Все мое отношение к театру РСФСР исчерпывается предложением Мейерхольда перевести пьесу Клоделя «Златоглав» ^[843], на что я, – с вещью не знакомая, не смогла даже дать утвердительного ответа.

Марина Цветаева ^[844].

Впервые – Вестник Театра. 1921. № 83/84. 23 февр. стр. 15. СС-6. стр. 197–198. Печ. по тексту СС-6.

8-21. С.Я. Эфрону

<Вторая половина февраля 1921 г.>

– Письмо к С. —

Мой Сереженька! Если от счастья не умирают то – во всяком случае – каменеют. Только что получила Ваше письмо. Закаменела. – Последние вести о Вас, после Э<ренбурга>, от Аси: Ваше письмо к Максу. Потом пустота. Не знаю, с чего начать. – Знаю с чего начать: то чем и кончу: моя любовь к Вам. Письмо через Э<ренбурга> пропало – Бог с ним! я ведь не знала, пишу ли я кому-нибудь. Это было

(В тетради – неокончено)

Впервые – HCT. стр. 41. Печ. по тексту первой публикации.

9-21. С.Я. Эфрону

Москва, 27-го русск<ого> февраля 1921 г.

Мой Сереженька!

Если Вы живы – я спасена.

18-го января было ровно три года, как мы расстались. 5-го мая будет 10 лет, как мы встретились.

– Десять лет тому назад. —

Але уже восемь, Сереженька!

– Мне страшно Вам писать, я так давно живу в тупом задеревенелом ужасе, не смея надеяться, что живы – и лбом – руками – грудью отталкиваю то, другое. – Не смею. – Вот все мои мысли о Вас.

Не знаю судьбы и Бога, не знаю, что им нужно от меня, что задумали, поэтому не знаю, что думать о Вас. Я знаю, что у меня есть судьба. – Это страшно. —

Если Богу нужно от меня покорности, – есть, смирения – есть – перед всем и каждым! – но, отнимая Вас у меня, он бы отнял – жизнь, разве ему <не дописано>

А прощать Богу чужую муку – гибель – страдания, – я до этой низости, до этого неслыханного беззакония никогда не дойду. – Другому больно, а я прощаю! Если хочешь поразить меня, рази – меня – в грудь!

Мне трудно Вам писать.

Быт, – всё это такие пустяки! Мне надо знать одно – что Вы живы.

А если Вы живы, я ни о чем не могу говорить: лбом в снег!

Мне трудно Вам писать, но буду, п<отому> ч<то> 1/1 000 000 доля надежды: а вдруг?! Бывают же чудеса! —

Ведь было же 5-ое мая 1911 г. – солнечный день – когда я впервые на скамейке у моря увидела Вас. Вы сидели рядом с Лилей, в белой рубашке. Я, взглянув, обмерла: «– Ну, можно ли быть таким прекрасным? Когда взглянешь на такого – стыдно ходить по земле!»

Это была моя точная мысль, я помню.

– Сереженька, умру ли я завтра или до 70 л<ет> проживу – все равно – я знаю, как знала уже тогда, в первую минуту: – Навек. – Никого другого.

– Я столько людей перевидала, во стольких судьбах перегостила, – нет на земле второго Вас, это для меня роковое.

Да я и не хочу никакого другого, мне от всех брезгливо и холодно, только моя легко взволнов<анная> играющая поверх<ность> радуется людям: голосам, глазам, словам. Всё трогает, ничего не пронзает, я от всего мира заграждена – Вами.

Я просто НЕ МОГУ никого любить!

_____

Если Вы живы – тот кто постарается доставить Вам это письмо – напишет Вам о моей внешней жизни. – Я не могу. – Не до этого и не в этом дело.

Если Вы живы – это такое страшное чудо, что ни одно слово не достойно быть произнесенным, – надо что-то другое.

Но, чтобы Вы не слышали горестной вести из равнод<ушных> уст, – Сереженька, в прошлом году, в Сретенье, умерла Ирина. Болели обе, Алю я смогла спасти, Ирину – нет.

С<ереженька>, если Вы живы, мы встретимся, у нас будет сын. Сделайте как я: НЕ помните.

Не для В<ашего> и не для св<оего> утешения – а как простую правду скажу: И<рина> была очень странным, а м<ожет> б<ыть> вовсе безнадеж<ным> ребенком, – всё время качалась, почти не говорила, – м<ожет> б<ыть> – рахит, может быть – вырождение, – не знаю. Конечно, не будь Революции —