355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марина и Сергей Дяченко » Год Черной Лошади » Текст книги (страница 38)
Год Черной Лошади
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 03:31

Текст книги "Год Черной Лошади"


Автор книги: Марина и Сергей Дяченко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 58 страниц)

ТИНА-ДЕЛЛА
Повесть

– Зар-раза, – сказал пилот с экспрессией. Капельки его слюны упали на монитор и засветились там, как крошечные стеклянные луны.

Пилот вытер монитор рукавом. Обернулся ко мне:

– Здесь негде сесть, милостивый государь. Позвольте вас отстрелить, ибо другого пути я не вижу.

На мониторе тянулась безрадостная серо-бежевая равнина.

– Отстреливайте, сударь, – печально согласился я.

…Могло быть и хуже.

Скафандр избавил меня от сколько-нибудь серьезной травмы. Я поднялся с четверенек; катер уходил за горизонт, волоча за собой белесый след в зеленоватом небе, а над моей головой таял мой собственный воздушный след – отпечаток короткого неуклюжего полета.

Слежавшаяся пыль. Песок, похожий на пепел, скалы, похожие на несвежий ноздреватый сыр. Камушки – не то черепки глиняного кувшина, не то чешуйки окаменевшей шишки – располагались вдоль силовых линий какого-то местного поля; казалось, терпеливый ребенок трудился здесь, выкладывая «дорожки» из бурых и черных камней.

Я шагнул. Мой башмак нарушил целостность ближайшей цепочки, но стоило оторвать ногу от грунта – и камни заворочались, будто тяжелые насекомые, устраиваясь на новом месте, выстраиваясь заново, и через несколько секунд отпечаток рифленой подошвы оказался естественной деталью ландшафта: камни включили его в свою картину мира…

Щитки скафандра «загорели», фильтруя лучи очень яркого белого солнца. Сильный ветер задувал внешние микрофоны, не давая услышать ничего, кроме унылого завывания на трех нотах. Я огляделся; бесптичье, безлюдье и бестварье от горизонта до горизонта. И не хочется думать о том, что будет, если я не найду вход в Медную Аллею, или они по какой-то причине откажутся меня впустить…

Я взобрался на камень повыше.

Вот она, расщелина, на которую ориентировался пилот. Почти отвесные стены. Лента грузового транспортера. Прозрачная колонна лифта.

А внизу, в тени скал – имение, где я с сегодняшнего дня служу учителем рисования.

* * *

Люк открыло служебное устройство. Отступило, приглашая войти; склонило красивую черноволосую голову, не опуская при этом взгляда – холодного взгляда домашней машины, сканирующей чужого:

– Добрый день, тан-Лоуренс. Меня предупредили о вашем приезде. Хозяина нет дома. Тина-Делла ждала вас вчера.

– К сожалению, я задержался. Не мог договориться насчет ка…

И осекся, сообразив, что оправдываюсь.

Устройство выпрямилось; губы его сложились в улыбку:

– Я покажу вам вашу комнату и свяжусь с тина-Деллой. Она придет и встретит вас.

– А тан-Глостер…

– Хозяин вернется к вечеру. Здесь можно снять скафандр. Будьте добры, передайте мне управление вашим багажником – я отведу его наверх и распакую вещи.

Я проводил устройство взглядом, как прежде провожал катер. Оно поднималось по лестнице, и мой багажник – старомодный и громоздкий, на гусеничном ходу – тянулся за ним, будто домашнее животное.

Кожа зудела. Скорее всего, на нервной почве; я обнял себя за плечи.

Огромная гостиная. Высоченный потолок – в колониальном стиле. Смотрите все, как много у нас ресурсов, как много воздуха мы в состоянии очистить, увлажнить и согреть…

Те времена давно прошли. Теперь здесь сумрачно – и довольно-таки холодно.

По потолку метнулась многоногая тень. Я вздрогнул; это был всего лишь робот. При виде меня остановился, оторвал передние лапы от потолка и повис вниз головой, зачем-то демонстрируя мне мохнатый животик с мерцающим на нем протоколом. Спутал меня, что ли, со служебным устройством?

Регулятор обогревателя стоял на отметке «максимум». Я подошел ближе. Экран притягивал и завораживал взгляд; в сочетании огненных пятен виделись смеющиеся человеческие лица, бег облаков, налетающие на берег волны…

Это было самое теплое и самое светлое место во всей комнате. Я опустился на краешек одного из трех больших кресел, придвинутых близко к экрану, и протянул к обогревателю трясущиеся ладони.

– Тэ-ан-Лоу-рен-з?

Сначала я ничего не увидел – в моих глазах лежал отпечаток светящегося экрана. Я понял только, что в полутьме на ступенях лестницы кто-то стоит. Прошло несколько секунд, прежде чем я разглядел, что это девушка, что она очень молода и, пожалуй, миловидна, что подростковая фигура ее облита черным платьем до самого пола.

Незнакомка подошла ближе – тогда я сообразил, что она меня изучает. Спокойно и деловито, будто соотнося свои впечатления с докладом служебного устройства.

– Я Дэ-ел-ла…

Она говорила странно. Как будто сам процесс речи требовал от нее значительных усилий.

Подписывая договор, я не знал, что дочь хозяина Медной Аллеи страдает пороками развития.

* * *

Комната, в которой меня поселили, была большая и очень, очень холодная. Служебное устройство – имя ему было Нелли – принесло обед и на вопрос об обогревателе ответило удивлением:

– Здесь оптимальная температура воздуха, тан-Лоуренс.

– Мне холодно, – повторил я.

– Условия вы согласовывали с хозяином, не так ли?

– Когда он вернется?

Устройство на долю секунды замерло, не то выходя на связь, не то запрашивая архивы памяти.

– Он вернется через три, четыре или пять стандартных часов. В душевой есть теплая вода, а в кровати предусмотрена система обогрева… У вас есть еще пожелания?

Пожеланий не было.

После ухода Нелли я забрался в кровать и включил обогрев на полную мощность. Постепенно – очень медленно – промозглый холод выполз из постели, и место его заняло несмелое, ненадежное, но все-таки явственно ощутимое тепло. Я лежал, свернувшись под капиллярным греющим одеялом, я был живая планета в тьме и космосе огромной комнаты, и граница, проведенная между всем на свете своим и всем на свете чужим, плотно прилегала к моей собственной шкуре.

Я был несомненным владельцем шкуры – но и только.

* * *

– Тан-Лоуренс?

Голос Нелли из динамика.

– А… Да?

– Хозяин вернулся и желает вас видеть.

Медная Аллея изнутри казалась обширнее, чем снаружи. Кабинет хозяина помещался на четвертом уровне; лифт был без кнопок, вероятно, Нелли управляло им со встроенного пульта.

– Тан-Лоуренс, хозяин.

– Спасибо, Нелли… Добро пожаловать, любезный тан.

Кабинет хозяина поражал размерами; пол был устлан покрытием, по фактуре очень похожим на настоящее дерево – а может быть, это и было дерево? При одной мысли об этом я невольно поджал пальцы ног в башмаках.

– Разумеется, это синтопласт, мой любезный тан-Лоуренс… Вы побледнели так, будто ходите по ковру из человеческой кожи.

Я постарался успокоить дыхание.

Во всей огромной комнате не было никакой мебели, если не считать двух кресел, придвинутых к обогревателю. Тан-Глостер, хозяин Медной Аллеи, вольготно располагался в том из них, что стояло к теплу поближе.

Возраст хозяина не поддавался определению. Лицо его оставалось в тени, я видел только, как поблескивают глаза – правый невооруженный, на левом – контактная линза-диагностер.

– Прошу вас, садитесь, – мягко предложил тан-Глостер. – Нелли сказало, вам холодно?

– Вероятно, я не привык, – отозвался я, усаживаясь. Кресло было мягкое и, кажется, покрытое инеем.

– Да, вы не привыкли, – тан-Глостер кивнул. – Медная Аллея – замечательное место, но не всякий чужак сумеет его оценить… Как вы нашли тина-Деллу?

– Она встретила меня, когда…

– Нет, я спрашиваю, понравилась она вам или нет.

– Конечно, понравилась! Очень приветливая и обаятельная девушка – ваша дочь.

– Она не дочь мне, тан-Лоуренс. Она – дочь моей покойной жены, ребенок от первого брака… Почему вы нервничаете? Вас напугала ее манера говорить?

– Нет, что вы… Она производит замечательное впечатление…

– Правда?

– Вы не могли бы снять сканер? – спросил я после минутной паузы.

Я был уверен, что он откажет. Но он, ни слова не говоря, вытащил из нагрудного кармана контейнер. Подержал ладони прямо перед экраном обогревателя, и, продезинфицировав таким образом руки, сощипнул линзу с глазного яблока. Захлопнул крышку контейнера:

– Так?

– Спасибо, – пробормотал я.

– Не подумайте, что я не люблю Деллу. Я ее люблю. Она живет в Медной Аллее почти от самого рождения.

– Я ничего такого…

– Вы, вероятно, очень одиноки? Нуждаетесь в деньгах? Потеряли дом и семью?

Преодолевая неловкость, я тоже протянул ладони к обогревателю; по счастью, хозяина Медной Аллеи мой ответ не интересовал:

– Какие инструменты понадобятся вам для уроков? Этюдник, кисти, принтер… Что еще?

– Благодарю, но я взял с собой все необходимое. По крайней мере, на первый случай.

– Время ужина, – он смотрел на меня, не мигая. – За вечерним столом мы традиционно собираемся вместе – я, Делла и ее няня. Вы уже видели няню?

– Нет, – признался я.

Мой собеседник чуть опустил веки:

– Мы сделаем все, чтобы вам было хорошо в Медной Аллее, тан-Лоуренс. Вы не пожалеете.

* * *

В столовой было немного теплее, чем в гостиной. В кресле с высокой спинкой сидела тина-Делла, причем я сперва услышал ее, и только потом увидел. Она… пела? Нет, не так. Она издавала длинные, мелодичные звуки, сочетание которых имело смысл, но не было мелодией.

– Добрый вечер, – сказал я как можно приветливее.

Она некоторое время смотрела на меня, будто пытаясь понять значение простых слов.

– Д-а, – сказала, через силу заставляя работать свои губы и язык. – Дэ-обрый в-эчер.

В соседнем с тина-Деллиным кресле мой глаз уловил движение. Я глянул – и невольно содрогнулся.

– Это наша няня, – сказал хозяин, стоя в дверях. – Делла, ты же знаешь, что тан-Лоуренс говорит только по-человечески. Языком.

Я сделал над собой усилие – и отвел взгляд от сидящей в кресле няни. И это существо станет ужинать с нами за одним столом?!

– Она из постояльцев, – кивнул хозяин, кажется, удовлетворенный моим замешательством. – Наверное, мне следовало вас предупредить.

– Вы доверяете девушку…

– Дорогой тан-Лоуренс, нет лучшей няни, чем постоялка. По способности к абстрактному мышлению Делла превосходит и вас, и меня вместе взятых… Правда, она неохотно артикулирует, но это дело наживное.

* * *

Хозяин занял свое место во главе стола, по правую руку от него уселись тина-Делла и няня, по левую – я. Постоялка оказалась почти прямо передо мной; у нее не было глаз, но я не сомневался, что она изучает меня.

Мы молча прочли молитву. Повинуясь знаку хозяина, принялись за еду. Я боялся, что меня стошнит при виде жующей постоялки – но она поглощала свой корм весьма деликатно, и только время от времени напевала Делле несколько нот. Эти звуки не были неприятны: я поймал себя на том, что вслушиваюсь.

– Взрослый человек не в состоянии научиться частотной речи, – сообщил хозяин, наблюдая за мной. – Даже если у него абсолютный слух.

– А вы, тан-Глостер? Вы понимаете частотную речь?

– У меня в свое время тоже была няня…

Постоялка напоминала большой морщинистый мешок, утыканный разной длины волосками; гибкие сенсоры были похожи на растущие вразнобой кошачьи усы. Я отвел глаза.

– Они поразительно чувствуют, – сказал хозяин. – Не распознавая артикулированную речь, способны усваивать восемьдесят процентов информации – из одного только интонационного рисунка. Вы никогда не пытались говорить с постояльцами, тан-Лоуренс? Вам еще представится такой шанс…

Дальний конец стола терялся в темноте.

В этой столовой могло поместиться – и, возможно, трапезничало в свое время – много десятков гостей и приживалов, родственников и домочадцев, детей и нянь, гувернанток и учителей. Длился ужин; у меня не было аппетита. Стол, уходящий в никуда, напоминал взлетную полосу заброшенного аэродрома. Мерцал обогреватель, выводя на экран едва различимые огненные образы; матово горели светильники над склоненными головами, поднимался пар над тарелками, и холод, и полумрак, и постоялка в кресле напротив – мне казалось, что я вот-вот проснусь на узенькой койке в каюте рейсового корабля…

Тина-Делла смотрела на меня. Я вздрогнул, поймав ее взгляд; она улыбалась.

И я, ни о чем не успев подумать, тоже улыбнулся в ответ.

– …Тан-Лоуренс, вам нравится белковый комплекс? – хозяин вытер губы салфеткой. – Оригинально, не правда ли?

– Замечательный белковый комплекс, – похвалил я.

За столом сделалось тихо; я искал – и не мог найти – новую тему для разговора. Безопасную светскую тему – о погоде, например…

– Здесь… постоянно дует ветер, правда? – спросил я, обращаясь главным образом к тине-Делле.

Постоялка издала несколько нот – сперва последовательно, потом одновременно, и они слились в аккорд; тина-Делла повернула голову, поглядела на няньку округлившимися глазами – и вдруг рассмеялась. В мой адрес, хоть и не очень обидно.

– Учительский хлеб не легок, – с усмешкой сказал тан-Глостер.

* * *

Я предвидел, что с новой ученицей будет трудно. Так и случилось – правда, трудности оказались совсем другого рода, чем я ожидал.

«По-человечески», или «языком», тина-Делла говорила мало и неохотно – зато в моих словах понимала даже больше, чем я хотел ей сообщить. Не только смысл – но интонация, мельчайшие оттенки настроений тут же становились ее добычей.

Она вовсе не была деликатна. Ей и в голову не приходило притвориться чуть менее проницательной; наоборот, ей, кажется, доставляло удовольствие ставить меня в неловкое положение.

Она заметила, что я брезгую обществом ее няни, и использовала это новое знание с тем же энтузиазмом, с каким мальчишка пользуется девичьей боязнью мышей. К счастью, у постоялки хватало такта избегать встреч со мной, и Делле не удалось подсунуть живой морщинистый мешок ко мне в постель, как она одно время собиралась.

Она была ребячлива. Она была излишне эмоциональна, и, что самое страшное – она была чудовищно упряма. Всякая попытка «переупрямить» ее провоцировала ни много ни мало, но настоящую вспышку ярости. В один из первых же уроков я попытался настоять на своем, обучая держать кисть правильно, а не так, как она привыкла; результатом моей настойчивости – почти шутливой мягкой настойчивости – оказались истерика и сорванный урок. Тина-Делла сверкала мокрыми глазами и пела – стонала – непонятные мне угрозы и жалобы; я готов был идти к хозяину и отказываться от договора. К счастью, тот бродил по дальним границам своих владений и, как нередко бывало, отключил связь.

Вечером я сказал Нелли, что болен и не в состоянии спуститься в столовую, и попросил принести мне ужин наверх. Нелли подчинилось без единого вопроса.

Спустя полчаса в дверь постучали; я думал, что это Нелли пришло утилизировать посуду, и разрешил войти.

Это была не Нелли. В приоткрывшихся дверях стояла, втянув голову в плечи, несчастная тина-Делла.

* * *

Каждое утро я делал над собой усилие, вылезая из теплой постели навстречу космическому холоду этого дома.

На пластиковом коврике у кровати лежал иней.

В моей комнате был один неисправный фильтр; обнаружив его, бегущий по потолку робот-техник всякий раз издавал резкий тревожный звук, иногда будивший меня по ночам. Утром в дальнем углу с потолка свисали белесые сталактиты известковых отложений; каждый день Нелли «сбривало» их при помощи вакуумной установки, но они появлялись опять.

– Нелли, почему нельзя заменить фильтр?

– Он работает, тан-Лоуренс.

– Ваш паук меня будит.

– Я отключу ему аудиосигнал.

В девять полагалось спускаться к завтраку. По утрам тан-Глостер редко трапезничал с нами – обычно он отправлялся на прогулку еще затемно; тем не менее завтрак начинался всегда в одно и то же время.

Я научился распознавать приветствие, произносимое тина-Деллой на языке постояльцев, вернее, я научился отличать это приветствие от всех других звучащих фраз; однажды я попытался воспроизвести – пропеть – его, но тина-Делла так смеялась, что я не решился повторить свой опыт.

После завтрака тина-Делла поступала в мое распоряжение – я учил ее пользоваться профессиональным этюдником и многофункциональной кистью. Мы рисовали натюрморты до полудня (местные сутки содержали двадцать три стандартных часа), после этого пили чай, и тина-Делла отправлялась на уроки к постоялке.

Со временем у меня вошло в привычку присутствовать на этих уроках – хоть полчаса, хоть час. Я садился в третье кресло у обогревателя и слушал, как они говорят.

Звуки, издаваемые тина-Деллой, с натяжкой можно было еще принять за странную песню. Постоялка генерировала звуковые колебания всей поверхностью морщинистого тела; в ее распоряжении был диапазон от неслышно-высоких до неслышно-низких, пугающе-глубоких частот, а тембральная окраска менялась так неожиданно, что заскучать, слушая ее, не представлялось возможным.

Иногда я засыпал в кресле, слушая, как постоялка рассказывает о чем-то тина-Делле.

В тех снах я летал.

* * *

В тот день я решил развлечь мою ученицу. Тем более, что рисование кубов, шаров и чашек ей явным образом надоело.

Я попросил найти для меня цветок. Она обшарила весь дом и в конце концов принесла древнюю самоделку из проволоки и асбестовых лоскутков. Такие «цветы», помнится, мастерил в детском модуле мой сын…

Итак, я поставил перед собой конструкцию из нескольких переплетенных «стеблей» с безвольно свисающими «лепестками»; я отключил все функции этюдника и на глаз, как первобытный рисовальщик, изобразил на экране букет осенних астр.

Цветы стояли, освещенные солнцем, в движении световых пятен, в полутенях и бликах, теплые и влажные; я сам не ожидал подобной удачи, а Делла – та протянула руку, будто желая проникнуть за поверхность экрана и коснуться зеленых стеблей.

– Это астры, – сказал я и задержал дыхание, потому что в фильтрованном воздухе Медной Аллеи мне померещился тонкий, терпкий, осенний запах.

Тина-Делла перевела взгляд на алюминиево-асбестовую конструкцию на столе. Снова посмотрела на мой рисунок; потом взглянула мне в глаза.

– Кажется, вы все-таки нашли общий язык, – сказал тан-Глостер вечером того же дня.

Я давно заметил, что линза-диагностер была для него только прикрытием: его ненормальная проницательность имела другую природу.

Вечером он предложил мне выкурить сигару перед обогревателем в его кабинете; я согласился. Я уже очень давно не курил – в моем распоряжении не было достаточно воздуха.

Это был замечательный длинный час. Мы сидели, вытянув ноги, наслаждаясь каждой секундой жизни, каждым дымным колечком; только когда последняя крупица табака превратилась в пепел, когда отключился аварийный вентилятор – только тогда я решился задать свой вопрос:

– Прошу прощения, тан-Глостер. Неужели не существует механизма… способа… перевести? Я имею в виду частотную речь?

Тан-Глостер улыбнулся:

– Почему же… Кое-какие устойчивые сочетания поддаются переводу. Но как правило, милейший тан-Лоуренс, постояльцы оперируют понятиями, которым нет аналога в человеческом мышлении. У вас попросту не хватит слов.

– Мой музыкальный слух…

– Бросьте, при чем тут слух. Не просто различать четверть тона – но иначе думать… Вы, конечно, понимаете, насколько образ мышления зависит от языка? Вот наша девочка и мыслит категориями, которые вы можете в лучшем случае ощутить.

– Почему вы хотите, чтобы тина-Делла была более постоялкой, нежели человеком? – спросил я тихо.

– Ах, любезный тан-Лоуренс, – тан-Глостер махнул рукой. – Она человек. И я человек – а я ведь такой же, как она. Именно потому, что меня воспитала постоялка, я не мог не сделать то же самое для Деллы… хоть она и не дочь мне.

Еле слышно шелестел воздух в трубах. Экран обогревателя то угасал, то снова разгорался; из угла его в угол бродили тени.

– Я почти ничего не знаю о постояльцах, – сказал я.

Тан-Глостер пожал плечами:

– Отделить легенду от истории и правду от вымысла – невозможно, да и не надо. Знаете, как называются камушки на нашей планете, те, которые так смешно тянутся вдоль силовых линий? «Черепки постояльцев»… Вообразите – разбитые глиняные кувшины, покрывшие черепками целую планету. Это не имеет отношения к истории – это выдумка, образ… Раса, чье достояние – черепки… И еще способность мыслить. И частотная речь, закрепляющая эту способность… А откуда взялись постояльцы, и почему они не имеют материальной культуры, и почему они платят такой преданностью просто за возможность жить, мыслить и говорить, учить человеческих детей… Нет, я понимаю, любопытство – это святое. Хотите – попытайтесь поговорить с нашей няней, она поймет вас. Вы ее – нет.

– Тина-Делла понимает меня, – сказал я. – И мне иногда кажется, что я ее – тоже.

– Возможно, – он чуть приподнял уголки губ. – Возможно, вам уже кое-что удалось, тан-Лоуренс. Не прекращайте попыток, прошу вас.

* * *

Она рисовала кубы и чашки, и бронзовые статуэтки, и пластиковые листья в мраморной вазе; она смотрела на меня, полуоткрыв губы, и медленно, по слову, рассказывала.

Свои ранние годы она помнила смутно. Ее отец погиб – каким образом, Делла не сказала. Ее мать вышла замуж во второй раз – за тан-Глостера, и несколько лет прожила с ним в покое и даже счастье; что случилось с ней потом, Делла категорически отказывалась говорить.

– Она умеры-ла, – твердила моя бедная ученица, и я поспешно переводил разговор на другое.

После обеда – а обедали мы, как и завтракали, втроем – я поднимался к себе, читал, размышлял, пытался делать кое-какие наброски; тина-Делла в это время выходила наружу и долго гуляла в одиночестве, возвращаясь только к ужину.

Однажды я спросил у хозяина, не считает ли он, что эти одинокие прогулки опасны.

– Куда опаснее сидеть в четырех стенах, – ответил он с усмешкой. – Жить в Медной Аллее и не выходить под солнце – это, знаете ли, по меньшей мере чудачество.

Он намекал на мою нелюбовь к прогулкам. Я в самом деле пытался выйти всего два или три раза; окрестности Медной Аллеи лишены были для меня малейшего очарования.

– Там есть пещеры, – говорил тан-Глостер, жмурясь от удовольствия, – с чрезвычайно интересными оптическими эффектами. А сочетания полей – это настоящий театр, мой друг, только надо всегда иметь при себе робота, который вытащит вас, если вы потеряете сознание… Поверить трудно, что всего в часе быстрой ходьбы от Медной Аллеи вы найдете вход в естественный тоннель, по форме напоминающий человеческий кишечник… Там, в каменных карманах, имеются скопища газов, и прелюбопытных газов! Жаль, что я не могу предложить вам разделить со мной радость подземной прогулки…

Я бормотал что-то о собственной несклонности к авантюрам; тан-Глостер смотрел на меня, и под этим взглядом сырой холод больших комнат становился еще пронзительнее.

Тем временем тина-Делла демонстрировала то редкостное добронравие, то чудеса отвратительного характера. Всякий раз, когда она бросала на меня полный раздражения и ненависти взгляд (это могло случиться по ничтожной причине, например, когда я предлагал закончить урок на две минуты раньше), я испытывал желание расторгнуть договор; уже через полчаса тина-Делла просила прощения так искренне и трогательно, что я всякий раз удивлялся: как можно было злиться на этого несчастного ребенка?

* * *

Пришел день, когда ученица заявила мне со всей определенностью, что желает реализоваться в качестве пейзажистки. Она и раньше намекала мне, что пора бы выйти с этюдником «под солнце»; на этот раз я не сумел придумать причины для отказа.

Был день. Ветер завывал во внешних микрофонах; во внутренних напевала Делла – говорила сама с собой на языке постояльцев. Я оглядывался, отыскивая ракурс для первой пробы; везде было одно и то же: оплывшие очертания скал, старые отпечатки подошв в слежавшейся пыли, ряды камней-черепков – застывшие муравьиные тропы.

Все оттенки серого и бежевого. Щели, каверны, и снова оплывшие очертания скал.

Делла шагала, как человек, привыкший к прогулкам по пересеченной местности; легкая накидка до пят – а по местным традициям девушка не могла выйти из дому в «голом скафандре» – стелилась по ветру, складками повторяя окружающий нас ландшафт.

Я наконец-то выбрал место для этюдника. Делла играючи перескакивала с камня на камень; она отошла довольно далеко, мне доставляло удовольствие наблюдать за ее танцующей прогулкой, гораздо большее, по правде сказать, чем созерцание унылого пейзажа…

Я решил не окликать ее. Осмотрелся, выбрал наименее уродливый, с моей точки зрения, холм и взялся за небольшой набросок – просто так, чтобы дать Делле общее представление о натурных зарисовках. Сеточка – общие контуры – свет и тень – цветовая гамма…

Разрешающая способность моего этюдника позволяет читать книгу, отражающуюся в глазах парящего в небе орла. Кисть воспроизводит цветовые нюансы, не различимые глазом; в этюднике есть функция, позволяющая пользоваться уже готовыми наработками, одних только оттенков человеческой кожи – около миллиона…

Я почти никогда не пользуюсь этой функцией. Разве что «быстрый» портрет на заказ…

Да, я писал портреты в космопорте. За три минуты, за три кредита. Лица сливались – была будто прорезь в пространстве, овальная дыра, в которой появлялось очередное лицо, и я воспроизводил его автоматически, несколькими прикосновениями.

Никто не верил, что я выживу; моя бывшая жена все ждала, и до сих пор ждет.

С тех пор я не пишу портретов…

Прошло десять или пятнадцать минут; Делла, нагулявшись, вернулась и встала за моей спиной. Я слышал ее дыхание – слишком частое, как мне показалось. От бега?

Я закончил работу и включил печать. Через несколько секунд набросок был готов – еще теплый, приятный на ощупь, с хорошо ощутимой фактурой каждого мазка.

– Чт-то это? – спросила она тихо.

– Пейзаж, тина-Делла.

– Поче-ыму? – спросила она, помолчав.

Я не понимал вопроса. Я показал на холм, увитый лентами тончайшего, как пыль, несомого ветром песка; тина-Делла казалось озадаченной. Несколько раз перевела взгляд с холма на рисунок и обратно. Наконец, вздохнула и взяла у меня кисть.

Она работала, а я стоял рядом, давая указания и иногда подправляя ей руку. Она довольно точно нанесла контуры; потом, вызывающе взглянув на меня, перевела кисть в режим «очень контрастно».

Я молчал, глядя, как она покрывает нарисованный холм яркой, прямо-таки светящейся зеленью. В гуще травы появились блики белых цветов и синева водоема; над зеленью, переливающейся двумя-тремя оттенками, Делла изобразила однотонное синее небо. Перевела дыхание; еще раз критически осмотрела каменный холм. Кивнула мне:

– Раз-спечаты-вать.

* * *

Я сидел, протянув руки к огненному экрану обогревателя. Делла ходила по комнате за моей спиной; ходила – неточно сказано. Она носилась, как стрелка компаса в виду магнитной аномалии.

– Она не может вам рассказать всего, – хозяин Медной Аллеи сидел в соседнем кресле. – Это ее мучает… Она жалеет, что вы не понимаете частотной речи.

– А вы не могли бы перевести?

– Вряд ли.

Он улыбался. Желтые отсветы экрана делали его лицо очень теплым и очень добрым.

Я подумал, что сам подал тина-Делле пример. Когда нарисовал астры, глядя на проволочный каркасик. Что она просто отплатила мне… красиво и просто отблагодарила. И что, наверное, словам тут не место – пусть даже частотной речи.

– Вы никогда не занимались, тан-Лоуренс, визуальными программами для обогревателей?

– А? Н-нет…

На огненном экране мелькнули очертания башни, медленно проседающей, обрушивающейся внутрь собственных стен.

– А я занимался, – сказал тан-Глостер, сладко потягиваясь. – Обогреватели Медной Аллеи работают, воспроизводя и комбинируя образы из моих еще детских снов… Вы не могли бы рассказать о себе, тан-Лоуренс?

Тина-Делла все еще ходила – взад-вперед, неслышно, только ветер метался за спинками кресел.

– Я не знаю, что рассказывать, – сказал я.

– Вы ведь работали… вы проектировали внешность, не так ли? Наверняка – множество заказов… Столь интересная, престижная, ценимая обществом работа…

– У меня возникли личные проблемы, – сказал я, глядя на экран обогревателя. – В семье.

– И вы бросили все…

– Вот именно.

– А… как сложилась судьба детей… людей, которым вы придумали лицо? Сколько их было? Встречались ли вы когда-нибудь?

Тина-Делла прекратила расхаживать и подошла поближе. У меня не было линзы-диагностера, но я и без линзы понимал, что разговор о моем прошлом затеян для нее.

– Все не так просто, – сказал я, ерзая в кресле. – Это ведь не портрет… Каждый проект проходит множество стадий… И успех зависит не столько от программы-внешности, сколько от удачного сочетания ее с программой-темпераментом… и многих сотен других факторов. Во всяком случае, – сказал я тверже, – я бросил свою работу не потому, что потерпел неудачу. Личные причины…

Тина-Делла остановилась рядом и положила руку мне на плечо. Непосредственным детским жестом.

* * *

Тан-Глостер выписал из Крепости ученический этюдник и простую кисть. Деллу инструмент вполне устраивал; она по-прежнему уходила сразу же после обеда – и возвращалась в темноте, принося с собой незаконченные – либо уже распечатанные – этюды.

На всех была зелень и голубое небо. Несовершенные технически, ее работы производили на меня странное впечатление: иногда мне казалось, что место, изображенное на той или иной картинке, существует на самом деле.

– У вас поразительная фантазия, – говорил я.

Она смотрела удивленно.

Тем временем пошли дожди. Потоки воды пополам с кислотой заливали камеры внешнего обзора; сидя в гостиной перед обогревателем, Делла беседовала со своей постоялкой, и я час за часом слушал эти беседы, просматривая распечатки Деллиных пейзажей.

Особенно меня поражал один – с белой сиренью; Делла, сроду не видавшая этих цветов, изобразила их удивительно точно. На холмике, в котором с трудом можно было угадать место моей высадки (именно там в день моего приезда меня «отстрелили» с катера), цвели во множестве кусты белой сирени, и между ними, по плечи в белых соцветиях, стояла фигурка человека в скафандре – я узнал тан-Глостера.

Через несколько дней – я видел – Делла снова стояла перед этим холмом, сосредоточенно водила кистью по рисунку, и, когда я увидел распечатку, пульс мой участился – на нем была та же сирень, но отцветающая…

Сидя в кресле перед обогревателем и слушая беседы тина-Деллы с постоялкой, я спрашивал себя в полугрезе-полусне: а что, если там – в мире тина-Деллы – на холмике, где когда-то отпечатались мои подошвы, в самом деле растет белая сирень?

В эти минуты холод большого дома уже не так мучил меня. Возможно, мой организм притерпелся – а возможно, служебное устройство Нелли получило приказ увеличить энергозатраты. А возможно, и то и другое.

* * *

Однажды после обеда я спустился в гостиную, чтобы немного посмотреть на экран обогревателя, и застал там Деллу, говорившую сама с собой.

Я не решился войти.

Делла меня не видела. Она сидела в кресле, запрокинув голову, и, полуоткрыв губы, выводила одну последовательность звуков за другой.

Мороз продрал у меня по коже.

Мне показалось, что я падаю, проваливаюсь вглубь белой горящей воронки, и сквозь толщу этого света на меня глядят миллиарды глаз. Что я пролетаю под высокими белыми арками, что яркие лучи простреливают темноту над моей головой, и ужас, который я в тот момент испытал, мог сравниться только с захлестнувшим меня благоговением.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю