Текст книги "Призрачный мир: сборник фантастики"

Автор книги: Марина и Сергей Дяченко

Соавторы: Генри Лайон Олди,Элеонора Раткевич,Святослав Логинов,Александр Зорич,Олег Дивов,Евгений Лукин,Александр Громов,Андрей Валентинов,Леонид Каганов,Владимир Свержин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 40 страниц)

Шимун Врочек
Сын Бляго

1. Джек

Зовите меня Джек. Вообще, если честно, я хотел, чтобы меня называли Язон. Или Тезей. Или, например, Монко – как того крутого типа из старого земного кино. Это фильм обожает смотреть мой старик, когда напьется (то есть каждый вечер).

Это хорошие имена.

А меня назвали Джек.

Нет, вы правильно поняли.

Как Джека-потрошителя.

Но я никого не убивал. Честно. Хотя иногда и очень хотелось.

* * *

Начну издалека. Роддом. Космические ясли, где папа улыбался кибернетическим медсестрам (что характеризует его как нетрезвого романтика), а мама пыталась выдавить из себя меня и никому не улыбалась. Что, видимо, характеризует ее как рожающего практика.

Сосуды в ее глазах лопнули.

Но она все равно была прекрасна. Когда меня, пищащего и нудного, положили ей на руки, мама улыбнулась чудовищными красными глазами и сказала:

– Мой Джек.

На самом деле мама хотела назвать меня Язон. Или Тезей. Но папочка заявил, что назовет меня Монко, как героя Клинта Иствуда. Мама сузила красные глаза. Она ненавидела этот фильм. Это фильм отбирал у нее папу и вечерний ретро-повтор «Санта-Барбары». Теперь дурацкий вестерн собирался отнять у нее античного сына Язона. Или Тезея. Или Мейсона (кажется).

Но мамочка всегда была не промах.

Она не сказала: «Только через мой труп», как сделала бы на ее месте другая, менее целеустремленная женщина.

Она сказала: «Только, сука, попробуй. Убью».

«Хайби!» – укоризненно сказал папа и замолчал. Он вдруг вспомнил, что мама родилась в трущобах на старой Земле. Момент был напряженный. Мама могла в горячке позабыть, что является ученым с галактическим именем. А умереть героем папа рассчитывал на работе. Он был капитаном дальнего космического плавания.

«Назовем его Джек, – решил папа. – Кажется, в твоей Барбаре тоже есть кто-то с таким именем?»

Мама кивнула. Мир был восстановлен.

«А в вестернах Джеков как грязи», – небрежно добавил папа.

Так я в первый раз послужил компромиссом, а папа не умер.

2. Фиона

Имя, как у глуповатой дурочки с соседнего факультета, к которой ты зачем-то подкатывал на вчерашней вечеринке.

Фиона. Это моя планета.

Буйство нестабильных ДНК. Заросли лжебаобабов, насиженных лжеворонами, среди лжестволов которых бегают лжецератопсы (или как их там?). До прихода землян на Фионе все цвело и пахло. С приходом – все начало вонять, тухнуть и отмирать. Другими словами: стабильные земные ДНК нагнули нестабильные фионские и круто их поимели.

Это я узнал из доходчивых объяснений мамы.

Которая, хоть и была микробиологом и доктором наук, все равно мыслила сугубо трущобными понятиями «кто сверху, тот и главный».

Студенты обожали мамины лекции. Я тоже.

«Каждый землянин – это генератор стабильности, Джек. Ты садишься попой на землю, и вокруг тебя начинают отмирать нейробиотические связи. Джек, ты слушаешь? Ты помыл руки, Джек?!»

«Ну, ма-ама.»

«Ешь свои хлопья. В радиусе трех метров вокруг твоей попы образуется аналог земной биосферы… Зачем ты засунул кошку в центрифугу? Ее тошнит! Джек!»

«Ей было скучно».

* * *

В возрасте восьми лет я узнал, что уникален. Как у всех гениев, это произошло в самый неподходящий момент.

– Джек Астрагрид! – строго сказала учительница. Я подскочил. – Пожалуйста, вынь голову товарища из унитаза и следуй за мной.

В кабинете директора меня ждали новости. Потные и лысые. Мужчина из департамента сказал «Поздравляю, молодой человек!» – и пожал мне руку. Потом сказал, что моего папу уволили в герои.

Он имеет право носить черный мундир там, где захочет, только не там, где это будет раздражать руководство космофлота.

Другими словами: одни стабильные земные ДНК нагнули другие стабильные земные ДНК и круто поимели. Папа больше не капитан.

Для меня это означало, что доказывать законы Архимеда теперь придется в другом месте. И элитная школа радостно открыла мне шлюз на выход. Имеешь скафандр? Вали путешествовать! В иллюминаторе задумчиво плыл голубовато-фиолетово-желтый диск Фионы.

К челноку меня провожала учительница. Она же помогла мне пристегнуть шлем.

«Джек, тебе сейчас не до этого. Но все же – ты пытался утопить своего товарища?».

«Нет, мэм. Я проверял, вытеснит ли его голова положенное количество жидкости, мэм. Первый закон Архимеда, мэм».

Я соврал.

На самом деле в унитазе завелась какая-то гадость и ее нужно было срочно стабилизировать земными ДНК. Мама бы меня поняла.

Зато учительница не поняла и растрогалась.

– Ты уникум, маленький Джек! – сказала она и поцеловала меня в шлем. Ее можно понять. Она была учительницей физики.

Весь полет до Фионы я разглядывал след ее бесцветных губ на прозрачном забрале.

3. Папа

Он у меня капитан космического дальнего плавания.

Именно он привел легендарный первый корабль колонистов на Фиону. На этом корабле было двадцать три тысячи человек, двести сорок три вида земных животных и мама.

Мама в то время была еще молодая, но уже умная.

Они вращались в разных кругах. Папа капитанил, мама ученила.

И тут папа неосторожно решил к ней подкатить. Он шел по коридору с бокалом мартини в руке, слегка покачиваясь и напевая. В бокале плавала оливка. И тут папа увидел ее. Она сидела на диванчике с книгой.

«Что вы читаете?» – снисходительно спросил роскошный капитан дальнего космического плавания.

«Адыгейские сказки», – спокойно ответила мама и подняла голову. Стальной взгляд трущобной красотки пронзил папу насквозь…

Он бросился к ее ногам.

Как многие властные мужчины, папа искал в своей жизни еще более властную женщину. Правда, он этого не знал и перепортил до встречи с ней множество других женщин.

«Вас тошнит?» – спросила мама на всякий случай.

«Какая милая ножка! – Папа поднял голову. Он знал, что у него красивые глаза. – Чудесный изгиб…» – И нежно провел пальцами. В тот момент папа еще не знал о чудесных свойствах другой маминой ноги. Удар!

Очнулся папа с синяком и уже влюбленный.

* * *

Охота на Фионе.

Удовольствие для настоящих мужчин, которым нечего терять. Так говорит папа. Он вообще любит ни к месту вставить пару афоризмов.

Перед нами простирается фионийское болото в первозданной, желто-фиолетово-черной кипящей форме. Чужие, нестабильные ДНК.

И сейчас земные ДНК, затянутые в зеленые комбинезоны, слегка порезвятся.

Взревывают двигатели. Поехали.

Папа увлекся охотой еще до моего рождения. Главное, объяснял папа, успеть разглядеть, чего ты там убил, до того, как оно превратится в какую-то земную хрень. Что я, уток не видел? Или там ежиков?

Мы разворачиваемся на своих шлепоходах, поднимая волны. Брызги от папиного шлепохода заливают меня с ног до головы…

Привал. Я отплевываюсь, папа смеется. Я знаю, что он это специально сделал.

«Как-то я убил забавную тварь, Джек. Но, видимо, ее успели сожрать до моего возвращения».

«А почему забавную?».

Папа повернулся и посмотрел на меня капитанским взором.

«Она не менялась, Джек. Я восемь часов пробыл рядом с ней, а она не менялась».

Будь это не мой отец, я бы рассмеялся.

Я знаю, что такого быть не может. Стабильность местных ДНК – миф, ерунда. Земные ДНК изменяют чужую биосферу в течение максимум получаса. Если я сяду посреди болота, через час вокруг меня образуется земная биосфера три метра радиусом. Все фионийское, попавшее в этот радиус, видоизменится и станет земным. Уток можно будет есть, яблоки срывать и надкусывать… От тигра или медведя отбиваться ногами.

Тварь, которая не менялась? Бред.

«Па, а ты бы не пил… В смысле, она точно была не с Земли?»

Папа смотрит вдаль, в кипящую фиолетово-желтую массу лжеболот, и лицо его на мгновение становится стальным. Словно папа снова на мостике космического лайнера и ему пора наматывать парсеки на гипердвигатель.

В следующий миг его лицо обмякает. Неудачник, как говорит мама.

«Эта тварь напоминала кошмарный сон, Джек. И я до сих пор хочу найти еще одну такую. Веришь мне?»

Я киваю. Я просто не хочу спорить.

4. Знакомство

«Это твой дядя Бляго. Что нужно сказать, Джек?»

Я чешу затылок. Затем открываю рот…

Мама хмурится:

«Нет, Джек! Почему у вас синяя поросль на лице – это не то, что мы обычно спрашиваем у родственников… Нет, ты не можешь взять пробу слюны. Это невежливо. Джек, перестань!»

Я перестаю. На время.

Дядя Бляго огромен. Никогда не видел таких огромных людей. Я сам выше многих, выше своего отца на голову. А мне всего тринадцать лет. Что будет, когда я вырасту? Даже мама не знает, а она знает все.

Я стану таким, как дядя Бляго?

С минуту я обдумываю такой вариант. Потом решаю: лучше уж застрелиться. Из папиного бластера.

Дом родителей – это лаборатория, врезанная в настоящее мексиканское ранчо. Два этажа, кабинет отца отделан деревом. Правда, находится все это на Фионе. Я выглядываю в окно, вишу на перилах. Смотрю, как по зеленой равнине бегут тысячи земных лошадей. Если лететь на вертолете, видно, как перед бегущим табуном фиолетово-желтая каша-размазня на глазах превращается в зеленую траву.

Стабильные ДНК. Интересно, сколько из этих лошадей – фальшивые?

Я возвращаюсь – может быть, слишком рано. Или слишком бесшумно.

И вижу: тот, кого называют моим дядей, кладет маме руку на плечо.

Секунда, вторая… сейчас мама ее сбросит!

Рука лежит.

Я выдыхаю.

Мама не отстраняется. Наоборот, она придвигается ближе.

* * *

Знакомое имя. Я забиваю его в поисковик. Читаю:

«Бляго – дракон, олицетворение злых сил природы».

Я поднимаю глаза и вижу заголовок. Он гласит: «Сказки народов мира. Адыгея».

Тварь, думаю я.

5. Мама

– Хайби, – сказал папа. По капитанскому лицу текут слезы. – Хайби.

Мама выпрямилась. Гордая, с железной волей. Женщина, что выросла в трущобах, а стала ученым с галактическим именем.

Она бросает на меня умоляющий взгляд.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. Сажусь за мамин терминал, вбиваю пароль. Еще бы мне его не знать. «Мейсон», идеальный мужчина из «Санта-Барбары», ретро-сериала, который даже древние старики уже не смотрят.

Слышу, как за стеной говорит отец. Как настоящий мужчина, он не может рыдать. Он может только повторять ее имя с различными интонациями:

– Хайби.

Интонация отчаяния.

– Хайби.

Интонация любви.

– Хайби.

Интонация смерти.

Я открываю дневник опытов и читаю:

«Объект: Бляго. Стабильность пробы ДНК – восемьдесят девять процентов».

Ничего себе, думаю я. Единственный стабильный организм на Фионе – и к тому же разумный. Еще результаты тестов. И короткая запись маминым почерком:

«Язон, Тезей – полубоги. Ха, смешно. Надеюсь, у меня получится. И надеюсь, мой ребенок меня простит. Но это так важно. Лишь бы все получилось. Лишь бы».

Поднимаю голову:

– Получилось, ма? – спрашиваю я вслух.

И вдруг понимаю, что все кончено.

– Хайби, – слышу я за стеной.

Интонация смерти?

Выстрел бластера беззвучен. Проклятье! Я бросаю мамин терминал и врываюсь в комнату. Останавливаюсь. Пытаюсь вдохнуть.

Мама лежит на диване, откинувшись, глаза открыты. На белой блузке черная точка – лазерный ожог. Из маминой руки выпала книга, скатилась на пол…

Папа в черном капитанском мундире сидит у ее ног и раскачивается. Он совсем седой.

«Мой Джек». Мне чудится мамин голос. «Зачем ты запустил кошку в центрифугу?» – «Ей было скучно».

В руке отца бластер.

Я поворачиваюсь и выхожу в дверь. В покрасневших глазах стоят слезы.

6. Сын Бляго

Меня зовут Джек.

А не Язон, не Тезей, и даже не Мейсон (кажется)…

Меня зовут Джек.

Как Потрошителя.

Папа кивает мне, я киваю в ответ. Мы идем. Рукояти бластеров мокрые под нашими ладонями.

Бляго. Тварь, которая не меняется. Стабильное ДНК в мире Фионы.

Мой настоящий отец.

«Когда-то я убил забавную тварь, Джек», – сказал отец.

Нет, папа. Ты его не убил. Ты его только ранил. Бляго ушел по твоему следу и нашел наш дом.

Убивать его придется сегодня.

* * *

«Джек, я твой отец». Вот что могла сказать эта тварь. Но не сказала. Толстое огромное тело фиолетово-желтого оттенка оплывает на глазах. Он уже совсем не похож на человека…

Он был похож на человека только рядом с моей мамой.

Я поднял голову и убрал бластер в кобуру. Я никого не убивал. Честно.

Это сделал мой отец.

Смешно. Оказывается, он тоже был похож на человека только рядом с мамой.

А потом мы с папой сели на шлепоходы и поехали к солнцу. К огромному красному диску, заходящему за фиолетово-желтый край Фионы.

Каждый – в свою сторону.

Далия Трускиновская
Натурщик

Из зала суда его вывели, крепко держа с обеих сторон за руки. Справа шел дед, слева – бабка, а следом шагал хмурый адвокат. Говорить было уже не о чем – все четверо молчали. Адвокат открыл рот только в такси.

– Я бы на вашем месте поместил его в закрытый колледж, – вот что сказал этот сукин сын. – Сколько бы это ни стоило. С круглосуточным присмотром. Я знаю такой – в спальнях камеры, в туалетах камеры. Из дому он может удрать. И воспитатели…

Дед покивал.

– Я сама буду его стеречь, – ответила бабка. – С работы уволюсь, дома буду сидеть.

– И что, он тоже будет дома сидеть?

– Да, – глухо произнес дед. – Пока не расплатимся.

Это означало – по меньшей мере год. Или полтора, если бабка действительно уйдет с работы. Потому что пенсия у деда невелика.

Адвокат спорить не стал – да и поди поспорь со старым афганцем, если он уже принял решение.

Полтора года в маленькой комнате. Компьютер, скорее всего, отнимут. Учиться заставят. Соседка Людмила Петровна, бабкина подруга, будет приходить, проверять задания по математике и физике. Это все, это – почти смерть.

О смерти Юрка имел смутное понятие. Его в свое время сбила с толку прабабка Саша. Она сильно беспокоилась, чтобы ее похоронили не на старом немецком кладбище, а на Ивановском, хотя оно от дома дальше и родственникам будет очень неудобно посещать могилку. Старуха непременно хотела лежать среди своих и даже определила место – между покойным мужем и покойной свекровью.

– Да какая разница? – спросила внучка, Юркина мать. – Ты, ба, как себе это представляешь? Будете там лежать и перестукиваться?

– Да, – подумав, ответила прабабка.

На пятилетнего Юрку очень сильно подействовала старухина уверенность. Собственное воображение сразу нарисовало картину: стоят рядком под землей гробы (гроб ему был знаком хрустальный, прозрачный, из «Сказки о мертвой царевне и о семи богатырях»), в гробах бабки с дедами, днем спят, а как стемнеет – друг дружку будят, разговоры затевают, может, даже анекдоты непонятные рассказывают, над которыми только взрослые смеются.

Десять лет прошло, а понятие о смерти у Юрки осталось именно таким. Ничего нового, лежи себе в темноте смирно и разговаривай неведомо о чем.

Адвокат проводил их до такси.

– Надеюсь, больше мы не встретимся, – сказал он.

– Да уж, об этом я позабочусь, – глядя мимо адвокатских глаз, пообещал дед. Бабка хотела что-то брякнуть, да промолчала.

Юрку повезли домой. И только там он осознал всю свою беду. Слесарь, за которым присматривала вторая бабушка, Вера, заканчивал врезать новый замок. А на окне в Юркиной комнате стояла решетка.

Компьютер, конечно, исчез.

– Я сделаю из тебя человека, слышишь?

– Да, дедушка.

– Вот учебники. Это все, что тебе теперь нужно.

Бабка заплакала.

– Не смей! – приказал ей дед. – Сам допросился. Выходишь отсюда только в кухню, поесть. В ванную еще. Да, телефон не ищи. Телефон мы отключили.

Дверь захлопнулась. Юрка подергал ручку – оказалось, его заперли. Тюрьма! Хуже тюрьмы! Там в одиночку только самых страшных преступников сажают!

Чего еще ждать от старой сволочи, которая даже на суд притащилась в камуфляжных штанах? Да ему на всех наплевать – и на суд, и на единственного внука!

Юрка стал исследовать комнату: что изменилось, пока он ждал суда?

Книги на полках стояли все те же – про боевых роботов, про межзвездные сражения. Их можно перечитывать, хотя без особой радости. Компакты с музыкой – ну, хоть что-то… а плеера-то и нет!..

На столике – стопка учебников, отдельно стопка тетрадей. Какая тоска!

Юрка прошелся взад-вперед. Ну, допросился. Они не понимают…

Надо было лечиться от тоски, а лекарства не было, его лишили всех возможных лекарств. Впору зареветь, заорать, удариться башкой об стену. Желание игры, скопившееся за две недели, переполняло душу. И было совершенно неосуществимо. Хоть бы какую игрушку, самую простенькую!

Его осенило. Компакт имеет две стороны, одна с картинкой и названием, другая – пустая. Вот!

Достав один не очень нужный, Юрка раскрутил его на столе вертикально, прихлопнул ладонью, диск шлепнулся картинкой вверх.

– Ага-а… – сказал Юрка. – Годится! Итак…

Он заключил договор с судьбой: если из ста раскруток будет семьдесят картинок, то дед сжалится и вернет хотя бы плеер. И начал игру, и вскоре ощутил знакомую радость, на душе полегчало, диск вертелся все веселее.

Через пару минут Юрка сбился со счета.

Очевидно, тюремщиков следовало звать стуком в дверь.

– Бабуль, бабуль! – закричал он. – Мне авторучка нужна!

Авторучку принес дед, к его приходу все декорации были установлены – раскрытый учебник физики, раскрытая тетрадь…

Диск Юрка сунул на место и смотрел чистыми голубыми глазами хорошего мальчика – родительской гордости. Бывает такой взгляд у игроков, бывает, без него никак…

Осьминожка лежала на тарелке – хоть тычь в нее вилкой и ешь, откусывая по щупальцу. Но Просперо уже знал, каково на вкус это лакомство – немногим лучше резины. За время работы он, со злости или от голода, съел весь запас осьминогов из холодильника.

Кресло, в котором он отдыхал, стояло на краю бассейна, имевшего странную форму – вроде огромной запятой. Это было простое ротанговое кресло, и столик был тоже из толстых стеблей ротанга. Эти лианы занимали почти весь полуостров. Просперо подтащил мебель совсем близко к ярко-синей воде, установил у острого мыса и рисковал, вставая или садясь, свалиться в бассейн. В этой его части глубина была около полутора метров, у дальнего края – почти шесть.

Над бассейном и прочими владениями Просперо высился голубой купол. Под ним разместилось все: жилые комнаты, склад, мастерская, где он исполнял заказы. Последний, доставивший столько хлопот, потребовал перестановки: пришлось перетащить рабочие столы и прочее хозяйство к самому бортику бассейна, да еще спустить в воду длинные доски. Там, где края досок торчали из воды, стояли два высоких сапога немалого размера с просторными голенищами.

Просперо встал и потуже затянул пояс белого халата. Предстояла самая тонкая работа, окончательная отделка. И тогда можно отправлять заказ клиенту. Но мастер был недоволен – слишком следовал за природой, результат получился громоздким и тяжелым. Впору переделывать.

Палец бродил по осьминожке, обводя каждую присоску отдельно. Палец лучше знал, что требуется Просперо: он посылал в голову успокоительные импульсы, которые хорошо известны тем, кто любит перебирать шершавые четки и катать шарики из хлебного мякиша.

– Ариэль! – крикнул Просперо. – Лети-ка сюда живо!

Помощник, смуглый босоногий юноша в серых шортах, явился, на ходу влезая в рубаху из плотной тускло-зеленой ткани, рукава которой завершались трехпалыми перчатками. Когда он натянул ее, а оказалась она ниже колен, Просперо помог ему подпоясаться и вынул из особого мешочка на воротнике капюшон. Ариэль стянул вокруг лица складки плотной ткани, завязал узел, и Просперо сразу надел ему поверх капюшона большие очки. Юноша подошел к бассейну и сунул ноги в сапоги.

Убедившись, что Ариэль готов, Просперо встал на бортик и засвистел. Это был не совсем человеческий свист, он то опускался до змеиного шипа, то завывал зимним ветром. Вода взволновалась, на доски выползло шупальце – толщиной с мужское бедро. Ариэль помог чудищу ухватиться за край бассейна и выловил из воды второе щупальце.

С его помощью из бассейна выбрался огромный осьминог, после чего уровень синей воды заметно понизился. Спрут был вял и задумчив – как будто еще не разобрался толком, спит или проснулся.

Переставляя руками щупальца, Ариэль повел осьминога к большому столу, составленному из четырех, подтолкнул сзади и аккуратно разложил щупальца по белому пластику. Просперо тем временем надел перчатки.

– Я понял, что не так. Это не должны быть присоски, – сказал он. – Вернее, не все из них – присоски. У тех, что покрупнее, края будут острыми, словно бритва, чтобы спрут мог выгрызать ими страшные дыры в любой органике. Вот тогда у нас получится настоящий боец.

– На сколько они должны выступать? – деловито спросил Ариэль.

– На два пальца.

– Он сам-то о них не порежется?

– Они будут втяжные, слово кошачьи когти. Все, натура нам с тобой больше не нужна.

– Так я отменю заказ?

– Отменяй, конечно. Ну-ка, что мы тут имеем?..

Просперо взял зажим и зонд, опять засвистел. Осьминог отозвался – кратко и недовольно.

– Ну потерпи, потерпи, – сказал чудищу Ариэль. – Чем будем закреплять режущую кромку, учитель?

– Что там у нас есть кремниевого? Это будет самозатачивающаяся кромка, отрастающая при травмах заново… И тогда можно будет снизить массу по крайней мере на двадцать процентов. Тварь станет гораздо подвижнее…

Они взялись за работу, успокаивая осьминога свистом и тихо переговариваясь. Через два часа на каждом щупальце была задуманная боевая дыра – с виду присоска, а на самом деле пасть, способная выхватывать круглые куски живой вражеской плоти.

– Его нужно снабдить запасом капсул, – вдруг додумался Просперо. – Кто его разберет, чем он там будет питаться. А для кромок нужен стройматериал.

Ариэль высвистел фразу, осьминог ответил целым монологом.

– Тем лучше, – согласился с чудищем Просперо. – Хотя я не уверен, что он понял тебя правильно. Придется на прощание научить его пользоваться таблицей Менделеева.

– Он справится, учитель. Память у него лучше, чем у нас с вами.

– Одного не понимаю – зачем ему там такая замечательная память?

– Не отнимать же. Так я спускаю его в бассейн?

– Да, конечно. Щитки мы пристегнем потом. Их надо переделать немного – ты объясни оружейнику про режущие кромки. И щупальца станут другими… понял – лентообразными!

– Нужно еще научить его самостоятельно их пристегивать и отстегивать.

– Это он сразу освоит, не дурак.

Пока Ариэль возился с осьминогом, ловко уворачиваясь от опасных кругов на его щупальцах, Просперо снял перчатки и подошел к ротанговому креслу. Усевшись, он взял с тарелки маринованную осьминожку, раскачал ее и бросил в бассейн.

– Вот и все. Что там у нас дальше по плану?

– Дева-воительница, если вы не передумали, учитель.

– Передумаешь тут… Скандинавская, что ли, дева?

– Скандинавская.

– Выходит, блондинка. Ну что же, будем оформлять запрос.

Юрка внутренне приготовился к тому, что рано или поздно произойдет судьбоносная ошибка тюремщиков. Он даже знал, какая именно: они забудут запереть дверь его комнаты. Так и случилось. Пока все провожали Людмилу Петровну (старая дура несла в прихожей какую-то педагогическую чушь о том, что насилие над личностью чревато и так далее), как-то не учли, что дверь просто закрылась, но не захлопнулась. Дело было вечером, дед с бабкой уселись смотреть телевизор, а Юрка на цыпочках вышел в коридор. У него было часа полтора или два – потом бабушка заглянет, чтобы выпустить внука в ванную и дать ему яблоко, это неизменное яблоко на сон грядущий преследовало Юрку с детства.

В кухне он нашел хозяйственные ножницы, вернулся к себе, распустил простыню на полосы, связал их, уложил в наволочку книги и компакты. Он действовал неторопливо и очень спокойно – душа его уже улетела вперед, она наслаждалась и не мешала телу совершать все необходимые движения.

Простынную веревку он привязал к трубе парового отопления, наволочку установил на подоконнике. Спуск с третьего этажа для пятнадцатилетнего парня – не проблема. Уже выбравшись и упираясь ногами в стену, он изловчился и потянул за край наволочку. Его богатство рухнуло вниз, на сиреневый куст. Если дед с бабкой и слышали шум, то ни хрена не поняли, пусть дальше смотрят свой телик.

О возвращении он не думал, до возвращения еще целая вечность. А думал он о победе. Время, конечно, позднее, но возле зала обязательно найдется кто-нибудь, кому нужны компакты, – и появятся деньги на первые жетоны. Победа будет – Юрка так давно не садился к автоматам, что перехитрил судьбу, и теперь она видит в нем новичка, а новичкам всегда везет.

Но в зал его не пустили.

– Приперся! – воскликнул охранник. – Настя, гляди, кто приперся!

Кассирша высунулась из будочки.

– Гнать поганой метлой! – закричала она. – Ишь, умный! Мало нам тут неприятностей?!

– Это все вранье! – возразил Юрка. – Они сами виноваты – теряют деньги, а потом на меня валят!

Он так часто повторял эти слова, что они сделались непререкаемой истиной. Он, зайдя с бабкиным поручением к знакомым, не видел стопку банкнот, полуприкрытую газетой, он не мог ее видеть – его дальше прихожей не пустили. А что деньги пропали, он только потом узнал. Про двое суток в игровых залах он вообще впервые услышал от следователя. Не мог он столько времени просидеть за автоматами без еды и питья. Когда охрана и кассирши трех залов опознали его, он искренне удивился: тут какая-то ошибка! Жетоны стоят сущие копейки – как же нужно постараться, чтобы проиграть две с половиной тысячи долларов?

Вся беда была в том, что бабка ему поверила и отбивалась от нападок с совершенно звериной яростью. Потому и не удалось договориться миром и возместить ущерб втихомолку. Дело дошло до суда. Суд (издержки возмещает виновная сторона, да еще адвоката взяли хорошего) обошелся в итоге примерно во столько же.

– Игроман – это диагноз, – сказал деду адвокат. – Это хуже воровства. Вор способен мыслить логически, игроман – нет. У него связи нарушены. Один адреналин в голове.

– Я из него этот диагноз выбью, – пообещал дед. – Если бы не моя дура…

Бабка Юрку жалела и защищала до последнего.

– Ну, так, – произнес охранник. – Тут тебе делать нечего. Свободен!

– Я имею право за свои деньги играть столько, сколько захочу! – выкрикнул Юрка.

– Нет у тебя никаких своих денег. Пошел в задницу.

Юрка, разумеется, никуда не пошел, а с полчаса отирался у входа. Наконец он увидел, как из зала выходит парень примерно его возраста, чуть постарше, и стал предлагать ему компакты. Отдавал за гроши – пятьдесят рублей диск. Парень послал его подальше.

Там, в зале, сидели счастливые люди и выигрывали деньги. Юрка расслышал тот прекрасный шум, какой производят жетоны, ссыпаясь из щели в блестящий лоток, и ощутил самую настоящую боль в сердце. Тот человек сорвал выигрыш, что был предназначен судьбой ему, Юрке!

Надо было проскочить внутрь и попросить у счастливчика пару жетонов на удачу. Он бы не отказал. И начать игру! Но охранник следил за Юркой, предвидел этот рывок в приоткрывшуюся дверь и выпихнул мальчишку даже не самым крепким тычком – взрослый бы устоял, Юрка сел на асфальт.

Впору было заплакать.

Двое мужчин, проходя, видели его позор. Один, помоложе, обратился к охраннику:

– За что это ты его?

– Хозяин запретил пускать. Он деньги ворует и здесь проигрывает, а малолетка – посадить вроде нельзя. Нам еще ворья тут не хватало, – охотно ответил охранник.

– Понятно.

Мужчина шагнул к Юрке.

– А что, заработать не можешь, обязательно тырить? – спросил он.

– Заработать? А где?

Юрка был готов к тому, что его пошлют вкалывать на ближайшую автомойку, и собирался послать благодетеля – пусть сам там за гроши корячится. Но мужчина (одет, между прочим, дорого, один плащ из тонкой кожи чего стоит) усмехнулся особой усмешкой знающего всякие тайные возможности человека.

– Старик один есть, художник, он натурщикам хорошо платит. Три тысячи рублей в день – но жить у него, два-три сеанса в день. Ну, конечно, кормит.

– Знаю я этих добрых дедушек! – отрубил Юрка и встал с асфальта.

– Ему натурщики нужны, а не то, что ты подумал. Не хочешь – сиди тут и облизывайся. А живет он за городом, по Московскому шоссе сразу за Груицей, за мостом направо. Если автобусом ехать – скажи, чтобы на сорок пятом километре высадили.

Больше мужчина не сказал ничего – ни как деда зовут, ни от кого привет передавать. Просто нагнал своего спутника и ушел с ним вместе, не оборачиваясь.

Одиночество было абсолютным. В зал не пускают, улица пустынна. Вот разве что вывели из подворотни щенка на прогулку. Это был щенок восточно-европейской овчарки, полугодовалый, с крупными лапами, умной мордой. Он сунулся к Юрке, но хозяин, здоровый дядька, прикрикнул – и щенок, посмотрев на него, согласился безмолвно: что с незнакомцем связываться, когда впереди парк и прорва собачьих автографов на деревьях, дивные запахи и интригующие шорохи.

Они ушли – серьезный дядька и веселый щенок. Давняя зависть проснулась в душе. Юрка смертельно завидовал всем, кому родители разрешали держать живность. Дед бы, может, не возражал, а бабка трепетала за свой налаженный порядок.

Юрка постоял, глядя вслед, и решил попытать счастья в другом зале, за углом. Он пообещал себе, что если повезет – возьмет щенка из приюта, спасет собачью жизнь, и все будет хорошо. Но оказалось, что в другом зале его прекрасно помнят и не желают неприятностей – когда расследовали Юркины подвиги с ворованными деньгами, много чего было сказано владельцам окрестных залов о несовершеннолетних, у которых в принципе не может быть больших сумм, и даже прозвучали некоторые угрозы.

Значит, нужно было спешить в следующий зал – Юркино терпение уже на исходе: все играли, а он не мог!

А вот со следующим залом случился настоящий облом: у дверей стоял, беседуя с охранником, дедов приятель Кошмарыч.

Юрка понял: его хватились по меньшей мере полчаса назад. И теперь на поиски мобилизована дедова боевая компания, а их человек двадцать наберется – все воевали, все безмолвно одобряли дедово решение запереть Юрку дома.

Ему захотелось сесть и заплакать, зарыдать с криками, с визгом, с битьем кулаками по стенке – все пошло насмарку! Поймают, отведут домой – и все, и будут стеречь днем и ночью, и никакой игры вообще никогда! Лучше повеситься, лучше повеситься…

Но был же выход из положения – сорок пятый километр, мост через Груицу и потом направо. Не все ли равно, что за дед, если платит такие деньги. Зато потом – в зал, где Юрку не знают, прийти этак с достоинством, сразу взять побольше жетонов, выстроить игру тонко, по системе, на три-четыре часа по меньшей мере, но к автомату садиться не сразу, а сперва выпить кофе в баре, внимательно наблюдая за залом, за игроками, чтобы понять, где давно не было выигрыша…

Юрка вообразил себя сидящим за столиком, выжидающим своего звездного мига, с полным карманом жетонов – кончики пальцев помнили выдавленный на них рисунок. Он увидел клавиатуру игрового автомата, увидел и экран, на котором мельтешит обычно демо-версия игры. Душа истосковалась, да что душа – тело уже не могло больше без этих ощущений.