Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

– Опять же – фарфоришко строгаем, – продолжал между тем Лева. – Выпуск сервизов налаживаем. А что на донышке? «Пупков» в вензелях?

– Ну, и что ты предлагаешь? К чему ты клонишь-то, я никак не врублюсь? – Дима зябко поежился. Солнце село, разом похолодало. Он двинулся к дому, держа трубку возле уха.

– Слушай, – Лева выдержал паузу. – Находим какую-нибудь старую деву из Дашковых, победнее. Чтоб ей штука баксов небом в алмазах показалась. Берешь ее фамилию, через год разбежались тихо-мирно, полюбовно, и ты – Дашков. Сервиз от Дашкова! Мебель от Дашкова! Звучит! Классная реклама. Спрос будет ломовой.

– Иди ты к черту! – отрубил Дима.

Прервав диалог с хитроумным компаньоном, Дима вошел в дом. Побродил по комнатам, потрепал по морде одного из двух своих красавцев догов. Чарли смотрел на хозяина печально и преданно.

Собаки появились в доме три года назад. Никита, Димин сын, потребовал себе в подарок на свое пятилетие. Дима приволок ему пять гигантских плюшевых собаченций. «Живого! – завопил Никита, оттолкнув в сторону охранника Владика, едва удерживающего в растопыренных дланях весь этот собачий выводок. – Я просил живого!!!» Никита рос капризным, балованным. Эдакий наследник Тутти. Дима прощал ему все. Все спускал, все позволял, ни в чем не отказывал. Жена ворчала, взрывалась изредка: «Ну кем вырастет? Дима, мальчик должен знать слово “нет”!» «Не должен, – возражал Дима упрямо и твердо. – Мой сын не должен знать слово “нет”. Тогда ему никто потом “нет” не скажет. Не посмеет сказать».

Купили догов. Никита был счастлив. И Дима был счастлив, и жена… Это было три года назад. Всего три года назад. Детский смех, сыновняя взлохмаченная макушка, о которую Дима любил тереться щекой, русая, как у отца, как у деда. Никита вообще вышел мастью, породой, повадкой, упрямым норовом – в Диму. В Пупковых. Только глаза – как у жены. Темные, чуть раскосые.

Теперь он уже не Пупков. Селиверстов. Никита Селиверстов. Жена настояла на том, чтобы мальчик взял фамилию отчима. Это был страшный удар для Димы, чудовищный. Дима долго не мог оправиться. Но и воспрепятствовать не смог.

«Ничего, – сказала жена, бывшая жена. – Ты себе еще родишь наследника. Твоя певичка тебе родит. А Никита будет Селиверстов. Так я хочу. И мой муж так хочет».

Тоска… Дима стоял у мансардного окна. Вечер, осень, где-то жгут костер… У поп-звезды опять тусовка, народное гулянье в палисаднике. Собрался весь фанерноголосый бомонд. Хохот, визг, шашлыками пахнет… Пахнет шашлыками, пахнет дымом, сырой опавшей листвой, сосновой корой, пропитанной сентябрьскими дождями… Тоска. Какая тоска! Что же делать? Что с ним происходит? Понятно – что. Он всех потерял. Все потерял. Сам виноват. Сам виноват во всем. Только сам.

Что он молол там, затейник Лева, про каких-то графинь-княгинь? Ну да. Титул. Товарное клеймо. Остроумный рекламный ход. Забавный, неожиданный, ничего не скажешь. Только на дьявола ему, Диме, ввязываться в эту сомнительную авантюру?

А что? Приключение Хоть какое-то спасение от неотвязной хандры. Никита теперь – Селиверстов, а он, Дима, будет Дашков. К примеру… Волконский-Болконский. Ваше сиятельство. Ваше сиятельство, не соблаговолите ли вы отведать… Позвольте представить вам. Фрак, цилиндр, монокль. Чего еще там… Труакатр. Дима рассмеялся. Чушь собачья!

Труакатр… Же не манж па сис жур. Попробовать, что ли? Дима достал мобильный. Чушь, конечно, дурь, блажь, но все-таки приключение. Авантюра! Авантюры он обожал. Неизбывное, невытравляемое с возрастом мальчишество еще жило в нем, тридцатитрехлетнем солидном мужике. Дима был азартный, рисковый. На том и стоял. На этом и дело свое выстроил, и преуспел в нем.

– Лева, – сказал он весело, дождавшись, пока Лева ему ответит. – Дрыхнешь там, что ли? На восьмой гудок подошел. Слушай, ты давай-ка смотайся в это, как его там… Дворянское собрание, да?.. Составь мне списочек невест с родословной. Только смотри, чтобы им не под девяносто было! Чтобы челюсть не выпадала. А то найдешь мне старушенцию с буклями, какую-нибудь Пиковую даму. «Три карты, три карты», – пропел он. – Нет, я – не Германн. Я – другой. Давай, действуй! Поезжай туда завтра же.

Дима стоял посреди маленького двора и озадаченно озирался. Бог ты мой, он уж и забыть успел о том, что есть еще на свете такие дворы – грязноватые, тесные, облепленные со всех сторон четырехэтажными панельными «хрущевками»… Как они там живут, в этих каморках, в этих крохотных кухоньках, в подслеповатых комнатенках с низкими потолками? Бедные, бедные люди… Какая-то старуха плелась к магазину, пустая авоська болталась у нее на согнутом локте.

– Поди дай ей денег, – велел Дима охраннику Владику.

Лева выбрался из машины. Глянул в бумажку с адресом, сверился с номером соседнего дома.

– Дмитрий, – произнес он решительно и весело, – нам сюда. Ну? Чем тебе не особняк Рябушинского? Наша графинюшка проживает именно здесь. Дом шестнадцать, корпус семь Все верно.

Дима вошел в подъезд вслед за Левой и брезгливо поморщился: в подъезде воняло кошачьей мочой, дешевым портвешком – по всей видимости, местные алкаши облюбовали этот подъезд для ежевечерних возлияний. Где-то совсем рядом, за стеной, какая-то женщина кричала визгливо и яростно, потом загремела посуда, хриплый мужской бас пятистопно выругался…

– Слышимость, а? – усмехнулся Лева, одолевая пролет за пролетом. – Хрущобы… Детство мое золотое…

– Да ну? – изумился Дима, едва за ним поспевая. – У тебя же папаша был дантист. Неужто в хрущобе куковали?!

– А ты как думал? – хохотнул Лева, остановившись у двери под номером девятнадцать. – Знаешь, сколько зубов ему пришлось запломбировать фраерам всяким, прежде чем он на кооператив в Сокольниках заработал? Мало не покажется… Ну-те-с, к делу! – И Лева нажал кнопку звонка, переложив шикарный букет (гладиолусы в пестрой кружевной фольге) из правой руки в левую.

Дверь открылась почти сразу же.

Худенькая пожилая женщина в пальтишке из болоньи стояла на пороге и испуганно глядела на нежданных гостей.

– Что же вы не спрашиваете «кто там», сударыня? – поинтересовался Лева наставительно. – Крайне неосмотрительно с вашей стороны. Нравы падают, криминал растет… Госпожа Шереметева здесь проживать изволят?

«Зачем он ерничает? – подумал Дима с досадой. – Издевается над несчастной старушенцией, козел… А может, это она и есть – Шереметева? Ошибочка вышла, опечаточка в списке: вместо семидесяти лет поставили тридцать восемь. Мда… Вот тебе, Дима, и невеста. Пойдешь под венец с божьим одуванчиком».

Он вспомнил картину «Неравный брак»: постный старец и скорбная молодка у алтаря. Дима представил себя на месте молодки: размордевший верзила под воздушной фатой… Заржал в голос, не удержавшись.

– Могу я видеть госпожу Шереметеву? – повторил Лева, с удивлением покосившись на компаньона.

– Здесь господ нет, – отрубила женщина. Она уже справилась с растерянностью. – Здесь в основном товарищи. Нина! Вставай! К тебе!.. Проходите. – Она посторонилась, впуская визитеров в крохотную прихожую. – Что-то к нам какая-то публика непонятная зачастила, – добавила она вполголоса, словно для себя.

– Всему свое время, сударыня, – успокоил ее Лева, с любопытством озираясь по сторонам. – Мы приоткроем завесу над тайной. Вот чайку нам нальете, тогда и…

– Проходите в кухню, – вздохнула женщина. – Нина! – крикнула она снова. – Она сейчас встанет… Уснула после ночной смены.

Женщина ввела гостей в крохотную кухоньку. Дима скептически огляделся. Башку бы с плеч Никите Сергеевичу за эти кельи. Впрочем, благое дело делал. Вытаскивал народонаселение из бараков и коммуналок И не его вина, что народонаселение до сих пор в таких клетушках ютится. Дай Бог здоровья дядьке в кепке – может, хоть он москвичей из этих нор вызволит?

– Мам, ты чего меня будишь? – Сонная женщина, худенькая, растрепанная, еще не проснувшаяся толком, вошла было в кухню, на ходу набрасывая халатик на ночную рубашку. Увидела незнакомых мужиков, охнула, выскочила из кухни, крикнув досадливо, смущенно: – Ну что ж ты не предупредила?

Она вернулась через пару минут. Халатик был застегнут на все пуговицы, волосы наспех подобраны.

Лева вскочил и поцеловал руку растерянной, ничего не понимающей Нине. Дима тоже поднялся со своего табурета и учтиво склонил голову. Нина перевела на него взгляд, и глаза ее округлились от удивления.

– Здра-авствуйте, – протянула она. – Надо же! Правду говорят: мир тесен. Москва – город маленький… Я вас знаю, вы в нашем ресторане бываете.

Она улыбнулась. Улыбка у нее была замечательная – открытая, искренняя. Сразу стало легче. Ушла эта дурацкая неловкость, общее напряжение.

– Мы потому вас и выбрали, – усмехнулся Дима, толкнув Леву в бок (мол, дари наконец цветочки). – Я вас выбрал. Первой из списка. Глянул в графу «профессия», смотрю – а вы в моем любимом заведении работаете. Ну, думаю, не иначе как судьба.

– А что за список такой? – спросила Нина, принимая из Левиных рук букет. – Спасибо… Мама, поставь цветы… Что у вас за дело-то ко мне, не пойму?

– Речь идет о деловом соглашении, – вкрадчиво пояснил Лева.

– Да вы садитесь, господа, – перебила его Нина, снова улыбнувшись. – Садитесь, прошу вас.

Лева опустился обратно на свой табурет, а Дима остался стоять, привалился к подоконнику и, скрестив руки на груди, с интересом рассматривал хозяйку. Как она произнесла это свое «господа»! Как это у нее получилось – легко, естественно, просто. Будто всю жизнь она так говорила: «Прошу вас, господа… Садитесь, господа…»

Гены. Генная память, не иначе. А мы, совки, крестьянские дети, хоть и твердим теперь через слово, важничая, упиваясь звучанием этого полузабытого, реанимированного обращения «господа», – выходит оно у нас коряво. Фальшиво, натужно, нескладно. Какие мы, к дьяволу, господа! Мы – не господа. Мы – дворовые.

– Речь идет о деловом соглашении, – говорил между тем Лева. – Крайне выгодном для вас, поверьте.

– А что я могу вам предложить? – удивленно спросила Нина.

– Фамилию, – быстро сказал Лева. – Вашу фамилию. Мы хорошо заплатим.

– Зачем вам моя фамилия? – Теперь Нина уже совсем была сбита с толку. – Мама, ты что-нибудь понимаешь?

Та молча, поджав и без того узкие губы, опускала гладиолусы в трехлитровую банку. Диме показалось, что, в отличие от дочери, мать уже догадывается, в чем дело.

В кухню влетел крепенький пацанчик лет пяти, светлоголовый, как его Никита. Вбежал, прижался к материнским коленям.

– Зачем нам ваша фамилия? – переспросил Лева, вытаскивая из кармана куртки несколько пластинок жвачки и вручая их мальчику. – Сейчас объясню. Вы – Шереметева. Отпрыск, так сказать. Потомок аристократической династии..

– Я?! – поразилась Нина, теребя верхнюю пуговицу халата. – Да бог с вами! Какая династия? Вовка, иди в комнату… Иди, иди!

Мальчишка запихал в рот сразу три жвачки и умчался.

– Мы тем Шереметевым никто, – пояснила Нина поскучневшему Леве. – Мы к ним никакого отношения не имеем. – Голос ее звучал так, словно она оправдывалась. – У меня отец бухгалтером был, а мама – кладовщицей.

И она вопросительно взглянула на мать, как бы ожидая от нее подтверждения своим словам. Мать не спешила отвечать. Взяла тряпку, принялась зачем-то вытирать и без того чистую клеенку на столе.

– Мама, – не выдержала наконец Нина, – что же ты молчишь?

– Бухгалтер-то бухгалтер, – выдавила мать. – Да из этих… Из тех.

– Из каких, мама? Ой, да не верю я… И ты всю жизнь… – Она с трудом подыскивала слова, потрясенно глядя на мать. – И ты всю жизнь молчала?

Дима вжался спиной в стену и машинально потянулся к карману пиджака за сигаретами. Черт, бросил же, позавчера бросил окончательно. Лева – гений интуиции, как он угадал? – кинул Диме пачку сигарет и спросил у хозяйки:

– Здесь курить можно? Вы позволите?

Нина не слышала его. Она была оглушена, подавлена, смята. Она только повторяла без конца, глядя на мать:

– Что же ты молчала, мама? Что же ты молчала?

– Всю жизнь молчала и дальше бы молчала! – крикнула женщина. Она скрестила руки на груди, выпрямилась, гордо вскинула маленькую головку. Лучший способ обороны – нападение. – Зачем тебе было знать-то? Это теперь, вишь, модно стало в родословных своих копаться. Зачем тебе знать было? У меня жизнь переломана, перекалечена, так хоть ты… Я думала, хоть ты поживешь по-человечески.

– Я – по-человечески? – переспросила Нина. – Это я живу по-человечески? А, мама?

Дима смотрел на нее, худенькую, растрепанную, в этом ее ситцевом халатике, и ощутил вдруг внезапный укол острой жалости к ней. Какого дьявола он сюда приперся? Вторгся в чужую жизнь, в чужие тайны, разбередил чужую боль..

Он сунул в карман пачку сигарет, так и не распечатав ее, откашлялся и сказал решительно:

– Вы уж нас, кретинов, простите. – Он хлопнул Леву по плечу. – Пойдем! Простите, бес попутал. Бывает, – повторил он, взглянув на Нину.

Коротко кивнув хозяевам на прощание, Дима подтолкнул растерянного компаньона к дверям.

Они не спали всю ночь. Забравшись с ногами на низенькую продавленную тахту, они говорили, перебивая друг друга, то плача, то успокаиваясь.

Мать достала с антресолей пропахшую нафталином, пропитанную острыми запахами старушечьих лекарств коробку из-под ботинок «Цебо», развязала тесемочки, скрученные из пожелтевшей марли, и достала из коробки связку старых писем. Лагерных.

Нинин отец… Что она о нем знала раньше, его дочь, родившаяся через полгода после его смерти? Знала, что работал бухгалтером. Что был немолод и нездоров, что она, Нина, поздний ребенок..

– Мама, что же ты ничего о нем не рассказывала? – твердила она теперь, перебирая эти старые письма.

– Но ведь ты и не спрашивала, – оправдывалась мать сквозь слезы.

Все верно. Нина не спрашивала. Потому что был отчим, добрейшая душа. Потому что он любил ее и баловал, и с каждой получки, с каждого аванса (он говорил «аванец», посмеиваясь) он приносил приемной дочке, «кралечке своей», гостинцы – монпансье в круглых жестяных коробках, кукол, которые умели закатывать глаза и пронзительно выговаривать «мама».

Это еще что! Отчим работал киномехаником в «Колизее»! О чем еще мечтать, чего еще желать десятилетней пигалице? Бесплатно, дважды, трижды, а если мать в отъезде, хоть шесть раз в день… Томный красавец Лановой, глаза с поволокой; Доронина с платиновой, волосок к волоску, пышно начесанной гривкой; светлоглазый Любшин, бравый разведчик, неотразимый в фашистской амуниции, улыбнется – и сердце ухает вниз… Жерар Филип из «Тюльпана», роскошный Жан Марэ, гоняющийся за Фантомасом… Детство, проведенное в будке киномеханика. Бесплатный рай, счастье на халяву… Нина обожала отчима. И с детским самосохранительным эгоизмом не вспоминала, не думала о покойном отце.

А он был. Он был из Шереметевых, тех самых. Мать рассказывала, сбивчиво, быстро, сквозь слезы. Она столько лет молчала, теперь ей хотелось выговориться.

– Конечно, он скрывал свое происхождение. Он и меня неспроста выбрал, наверное, – вздохнула мать, вытирая слезы. – Я же черная кость, чернее не бывает. Он породистый, я – дворняжка. Может, он надеялся, что рядом со мной его порода не такой заметной будет. Да нет, – возразила она самой себе. – Нет, он любил меня, Нина! Он по-настоящему меня любил…

Первый раз его забрали в тридцать четвертом.

– В тридцать четвертом, – прошептала мать, разглаживая пальцами отцовские письма – плотные листки, испещренные мелкими блеклыми строчками. – В тридцать девятом выпустили, в сороковом снова посадили. За что? Ни за что, за происхождение. Вышел после Двадцатого съезда. Больной, кожа да кости, в чем душа держится… Как мы тебя зачали, ты уж прости за откровенность, до сих пор понять не могу… Бог мне тебя послал, видно. Всю жизнь порознь прожили, весь свой бабий век без малого я его ждала. Вместе пожить не судьба, так хоть ребеночка, думаю, от него рожу. И он хотел очень… Он мне сказал перед смертью… Я на сносях была… Он меня за руку взял и говорит: «Если девочка будет – пусть в браке фамилию не меняет. Пусть Шереметевой останется». Разве не выполнила?

– Выполнила. – Нина обняла мать за узкие плечи. – Я помню. Помню, как я замуж выходила и как ты настояла на том, чтобы я свою фамилию оставила. Тогда и нужно было рассказать мне обо всем, мама. Тогда, а не теперь. Может, у меня жизнь бы иначе сложилась, мама, узнай я об этом вовремя. Может быть, я подъезды бы не мыла сейчас…

– Ты бы их мыла, – возразила мать твердо. – Ты бы их на двадцать лет раньше стала мыть. Тебе бы твой научный коммунизм читать не дали, уверяю тебя, с такой-то анкетой, с таким происхождением. У тебя за границей родственников полно наверняка. Это теперь их иметь можно. А тогда? Кто бы тебя в ГДР выпустил на стажировку? А так ты хоть сервиз «Мадонна» оттуда привезла.

– Ладно, мама, – вздохнула Нина. – Сервиз «Мадонна»… – прошептала она с горькой усмешкой. – Ладно, хватит. Давай спать ложиться.

Она провела ладонью по отцовским письмам. Шереметева… Она – Шереметева? Графиня? Уму непостижимо. Достала со дна коробки старенький фотоальбом в потертой сафьяновой обложке. Конечно, она и раньше рассматривала те несколько фотографий отца, что хранились в этом альбоме. Теперь Нина взглянула на них по-новому, будто видела впервые.

– Это за год до смерти, – пробормотала мать, глядя из-за Нининого плеча на старенькую карточку. – Минводы… Мне так его подлечить хотелось…

Нина напряженно вглядывалась в фото. Молодая мать, счастливая, глазастенькая, в войлочной остроконечной шляпке. Юбка – колоколом, по тогдашней моде. И отец рядом. Он был старше матери лет на десять, а казалось – на двадцать. Узкое лицо с упрямой и жесткой линией рта, острые скулы, умный спокойный взгляд.

– Я на него похожа, – выдохнула Нина.

– На него, – согласилась мать. – На них. На Шереметевых. У тебя кость узкая, пальчики такие длинные, запястья точеные… Не то что у меня, плебейки.

Нина рывком поднялась с тахты и вышла из комнаты.

Постояв в темноте коридора, она попыталась справиться с собой и не разреветься. Шереметева! Графиня. Графиня изменившимся лицом бежит пруду… Да уж, господа. Жизнь почти прожита, и – на тебе. Графиня.

Нет, лучше об этом не думать. Не думать, забыть, выбросить из головы.

Нина вошла в кухоньку. Шикарные, высоченные, темно-красные гладиолусы стояли в стеклянной банке из-под огурцов. Зачем они приходили, эти двое? Зачем им понадобилась ее фамилия?

Не важно, не имеет значения. Забыть. Не вспоминать.

* * *

Двадцатое сентября. День рождения Никиты.

Дима был приглашен, разумеется. Бывшая жена позвонила ему еще пятнадцатого:

– Ты придешь? Мы тебя ждем. Будут только свои.

– Ребятишник и старикашник? – уточнил Дима весело.

«Ребятишник» и «старикашник» – это были их давние домашние словечки, обозначавшие два отдельных праздника, два суверенных застолья – детское и взрослое.

– Ну, конечно, – ответила бывшая жена. – Все как всегда. Приходи. Познакомишься с Олегом наконец.

Это был ее теперешний муж. Вообще, она довольно быстро выскочила замуж после развода. По этому поводу Дима испытывал смешанные чувства: ревнивую досаду пусть и разлюбившего, но все же уязвленного собственника и определенное облегчение – она устроила свою жизнь, она не одинока, а посему с него снимается груз вины, с него взятки гладки».

Дима лихорадочно разгреб ворох утренних дел. Съездил на фабрику, затем принял составительницу нового сборника «Кто есть кто», востроглазую, слегка подвядшую эмансипэ, которая ликующе сообщила, что Дима вот-вот будет включен в список ста самых удачливых бизнесменов России. «Вот-вот – это как? Это что значит?» – спросил Дима. Эмансипэ долго мялась, строила глазки, говорила полунамеками… «Короче, – оборвал ее Дима, подустав. – Сколько стоит это ваше “вот-вот”?» Эмансипэ вспыхнула, но все же начертала несколько цифр на выдранном из ежедневника листочке. «Девушка, – сказал Дима строго. – Я за такие деньги себе еще одну фабрику куплю. И потом, я человек застенчивый. Я не хочу, чтобы пипл знал, что я – самый удачливый. Мне как-то перед пиплом неловко».

Засим явились по Димину душу поставщики, финансовый директор с отчетом, дизайнер, разработавший новую концепцию пластиковых жалюзи… Дима честно выслушивал всех, отвечал на звонки, подписывал сметы… Но думал только об одном – он увидит сына! Они не виделись всего-то месяц, а как он соскучился! Он только сегодня это понял. К черту всех этих баб с их истериками, слезами, обидами, нескончаемым списком претензий. Он им ничего не должен. Он должен только сыну. Есть только сын, Селиверстов он или Пупков – неважно. Только сын, Никита, кровь от крови, плоть от плоти, родная душа, ближе никого нет и не будет.

Дима заказал для него гигантских размеров игрушечную железную дорогу. «Под ретро». Такие вот пестрые, затейливо скроенные вагончики-паровозики кружили по замкнутому кольцу рельс в детских богатых особняков. В начале века. Все это было частью его, Димы, грандиозного проекта. К мебели «под ретро» будут прилагаться ретро-аксессуары. К мебели для детской – набор игрушек, стилизованных под старину…

Дима вез сыну пробный экземпляр. Роскошный эксклюзив, аккуратно упакованный в разноцветные коробки. Даже названия написаны с «ятями». Все продумано до мелочей.

Машина въехала в осенний двор и остановилась.

– Вон они, – сказал шофер, осмотревшись. – Вон Никитка-то… – Он запнулся и добавил, глянув с опаской на помрачневшего Диму: – С новым… папашей.

Дима молча выбрался из машины.

Его сын носился по детской площадке, гонял мяч. Он был не один. С этим самым… С Олегом. С отчимом. Мерзкое слово «отчим»! Какой, к бесу, отчим при живом отце? Дима хмуро прищурился, рассматривая худощавого невысокого мужика, довольно точно принимающего сыновние «пасы». Дима видел его в первый раз. Мужик как мужик. Муж его жены. Отец его сына. Муть собачья!

Олег, как почувствовав, оглянулся. Увидел Диму, покосился на его шикарное авто, отфутболил мяч в глубь двора мощным ударом. Никита бросился за мячом, так и не заметив отца. Олег подошел, протянул руку:

– Дмитрий? Олег. Будем знакомы.

У него была сильная рука. Он смотрел на Диму доброжелательно и спокойно.

– Мы от гостей сбежали. Я и Кит, – пояснил он, оглянувшись на мальчика, все еще бегущего за мячом.

– Кит? – переспросил Дима угрюмо. – Моего сына зовут Никита. Ты давай без этих… без ихтиологии.

– А ему нравится, – возразил Олег, усмехнувшись. – Слушай, – добавил он негромко, – пока он не вернулся… Я вот что хочу сказать… попросить. – Олег взглянул на Диму в упор. – Я тебя прошу как мужик мужика: ты сейчас не приезжай. Ты пойми – у нас только-только что-то получаться стало… А то ведь он на меня полгода волчонком смотрел! – Теперь Олегу явно изменило его олимпийское спокойствие. Он волновался и говорил слишком запальчиво и быстро. – Я только-только… Вроде ключик какой-то к парню подобрал, а это непросто было, знаешь… Я тебя прошу! Если ты сейчас между нами вклинишься…

– Я понял, – оборвал его Дима.

Он перевел взгляд на Никиту. Сын уже гонял мяч в глубине двора. Два пацана, на голову его ниже (Никита был крупный, в отца, и рос, похоже, не по дням, по часам: вон, у новой куртки уже рукава коротковаты), носились рядом, пытаясь отобрать у него мяч.

– Я понял, – повторил Дима.

Он взглянул на Олега. Открытое неглупое лицо. Хороший мужик. А я его ненавижу. За что? За то, что он отбирает у меня сына? Я ведь его сам отдал. Нет, я не отдавал. Я выбрал Лару. Потерял Никиту. И Лару тоже потерял.

Сам виноват. Себя надо клясть, а не этого мужика, честно пытающегося стать отцом моему сыну. Не отчимом – отцом. Имеет право. Абсолютное.

– Будь здоров! – процедил Дима сквозь зубы.

Олег хотел что-то сказать – не нашел нужных слов, взглянул на Диму благодарно, с видимым облегчением.

Дима посмотрел на сына в последний раз. Сел в машину, бросил шоферу коротко:

– Поехали!

– Куда? – отозвался шофер.

– Не знаю, – буркнул Дима. – Куда глаза глядят.

Садово-Спасская, Садово-Кудринская… Дима поглядывал на осенние улицы из окна машины.

Когда-то он любил гулять по Садовому. Когда был студентом, нищим, веселым вечно голодным студентом. Пятнадцать лет назад. Однажды он обошел Садовое от и до. За какое-то там рекордное время, на спор. Гарик Маркин выставил на кон пять бутылок розового крепкого. Потом они его выжрали вдвоем, все пять бутылок. У Димы ноги гудели от усталости, у Гарика – башка. С перманентного похмела, вестимо.

Вот здесь, наверху, была «Диета», они сидели там, в маленьком замызганном кафетерии, на подоконнике, выдаивали бутылку за бутылкой. Купили сырных палочек на какие-то гроши. Сырные палочки были еще крепче, чем «розовое». Мрамор. Не разгрызешь. Ничего, разгрызали…

Где теперь Гарик? На Земле обетованной. Где эти «Диеты»? Вместо них, вон, за окном, – вывески супермаркетов и ночных клубов. Где розовое крепкое? Кануло в Лету.

Дима, ты старый. Ты стал старым. Ты еще урони скупую стариковскую слезу, предаваясь сладостным воспоминаниям! Никто не виноват в том, что там, тогда, пятнадцать лет назад, тебе было хорошо, а сейчас хреново. То есть как – никто не виноват? Ты и виноват. Ты сам, и никто другой.

– Дмитрий Андреич, – решился охранник Владик. – А как же дорога-то железная? Никите везли – и отдать забыли…

Черт! Дима оглянулся назад, на груду разноцветных коробок В самом деле, он забыл о подарке.

– Может, вернемся? – предложил шофер.

– Нет, – отрубил Дима.

Он терпеть не мог возвращаться. Не умел возвращаться – ни в главном, ни в мелочах Возвращаться – последнее дело, дурная примета, заранее проигранная партия. За забытой вещью не возвращайся. К женщине, которую оставил, да пожалел об этом, – не возвращайся. В те края, где было хорошо когда-то, – не возвращайся.

Закон. Единственный закон, который он ни разу не нарушил.

Он нарушил его сейчас, впервые. Решение пришло мгновенно и неожиданно.

– Знаешь, куда вези? Помнишь, где наша графиня обретается? Вчерашняя?

– А как же, – рассмеялся шофер.

– Вот, давай туда, – распорядился Дима. – У нее там паренек бегал… Смешной. Вот мы ему и подарим.

Почему он так решил? Он вспомнил эту женщину, растерянную, невыспавшуюся, вспомнил ее глаза, ее слова, обращенные к матери: «Мама, это правда? Что же ты молчала, мама?»

Это его, Димина, вина. Бесцеремонно, по-хамски вторгся в чужую жизнь. Ну и что? Он перед столькими виноват. Что, у всех просить прощения? Жизни не хватит.

Дима вышел из машины, остановился у подъезда панельной четырехэтажки. Кивнул Владику – тот принялся выгружать из машины пестрые коробки.

– В дом вносить, Дмитрий Андреич? – Охранник уже подошел к подъезду, держа в растопыренных руках груду коробок.

– Подожди, я тебе дверь открою. – Лет сто он не открывал никому дверь, это перед ним, перед Димой, двери распахивали. – Входи, – добавил он, посторонившись. – Квартиру помнишь?

Он вошел вслед за охранником в сумрачный подъезд. И остановился тут же, глядя во все глаза на Нину.

– Здравствуйте, – сказала Нина, выжав половую тряпку. – Вы снова к нам?

Она стояла на лестничной площадке между первым и вторым этажами. Швабра… Ведра с мыльной водой… Дима перевел взгляд на ступени лестницы. Влажные ступени матово поблескивали. Надо же! Значит, она еще и лестницы моет, бедняга. Посудомоечной ей мало…

– Вы к нам? – повторила Нина, наматывая тряпку на швабру.

– К вам, к вам. Давай неси наверх коробки. – Дима подтолкнул Владика в спину.

– Это что? – Нина проводила охранника взглядом. – Кому?

– Сыну вашему, – пояснил Дима, все еще стоя внизу и глядя на Нину снизу вверх. – Это ведь сын был? Вчера, на кухне?

– Внук, – парировала она со злым вызовом.

– Ну, зачем вы так? – усмехнулся Дима, медленно поднимаясь по скользким мокрым ступеням. – Я просто уточнил.

– Я знаю, я иногда на все пятьдесят выгляжу. – Она торопливо заправила под косынку выбившуюся прядь. – Когда три ночи подряд без сна.

– Когда три ночи без сна, я тоже на «полтинник» тяну, – хмыкнул Дима. Теперь они стояли радом возле ведер с водой. – Это железная дорога. Сыну вашему. Как его зовут?

– Вовка.

Нина прятала глаза, стараясь отвернуться от него, отойти подальше, в тень Взяла швабру, принялась драить лестничную площадку. Только бы он не смотрел на нее, ненакрашенную, усталую, в этой косынке, в этом дурацком комбинезоне спецназовском, на три размера больше, чем нужно, купленном по дешевке у пьяненького отставного вояки.

– Это у вас униформа такая? – спросил Дима, будто прочел ее мысли. – Спецодежда?

– Угу, – откликнулась Нина, драя лестницу с утроенным тщанием. – А вы зачем вчера приходили? Я так и не поняла. Зачем вам моя фамилия?

– Да чушь, глупость, – вздохнул Дима, нетерпеливо поглядывая наверх. Вот и Владик. – Ну как? – спросил Дима, дождавшись, пока охранник поравняется с ним. Владик вытянул вверх большой палец и умчался вниз, к машине, за второй партией коробок. – Чушь, – повторил Дима. – К фиктивному браку вас склонить пытался. Я, знаете ли, фабрикант некоторым образом… А на фамильном клейме – Пупков. Не звучит! Кикс..

– Кикс? – Нина выпрямилась и снова размотала тряпку.

– Кикс. Фальшивая нота. То ли дело – Шереметев! Музыка сфер…

– Понятно. – Нина прислонила швабру к стене и насмешливо, почти презрительно посмотрела на Диму. – Вон вы чего возжелали…

Этого Дима не ожидал никак – такого вот взгляда, ледяного, презрительного. Еще минуту назад она была замарашкой, отчаянно стыдящейся своей швабры, своей затрапезной хламиды. Теперь – казнит его надменным взором. Графиня! Видали мы таких графинь…

– И сколько это стоит, позвольте полюбопытствовать? – Нина посторонилась, пропуская наверх Владика с его коробками. – Сколько стоит мой титул? Какой тариф? Какие расценки?

– Зря вы так, – нахмурился Дима. – Я же сам говорю: чушь, глупость. Бес попутал.

– И все же? – настаивала Нина.

– Ну, штуку баксов я бы вам… – начал Дима, отступая вниз, к дверям, и проклиная себя за то, что приехал сюда, приволок этот дурацкий паровоз. Вот уж воистину – никогда не возвращайся!

– Штуку? – перебила его Нина язвительно. – Всего-то?

– Ну, две.

– Не гу-усто, – протянула Нина. – Я смотрю, графини нынче не в цене.

– Ладно. – Дима еле сдерживался. – Я спешу, извините.

Он выскочил из парадного во двор. Походил взад-вперед возле машины, стараясь успокоиться. Какие мы гордые! Какие мы неподкупные! Как мы язвим, как мы бедного Пупкова ядом поливаем! Графиня со шваброй. Вместо салона мадам Шерер посудомоечная да загаженный подъезд… Однако же спеси у нас от этого меньше не становится.

А мы ее умерим, спесь вашу, ваше сиятельство! Дима похлопал себя по карману куртки, подошел к машине, склонился к шоферу:

– Дай закурить.

– Вы же бросили, – вздохнул шофер, доставая сигареты.