Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Да… Десять лет назад. И мужики на улицах клеились, и в метро на нее поглядывали. Завкафедрой, кобелина еще тот, а поди ж ты! Пытался ухаживать всерьез, намекал: «Только скажите “да” – разведусь, кафедру – под хвост, карьеру – туда же…» Нина смеялась, отшучивалась. Осторожно отводила его лапы от своих плечей. Нина была верной женой. Спасибо матери – воспитала по Домострою.

Нина включила свет в маленькой ванной. Умылась торопливо, снова посмотрелась в зеркало. Жуть! Хваленая кожа поблекла, подвяла. Под глазами – круги. Поспи-ка по четыре часа в сутки! В течение нескольких лет. Тут и Синди Кроуфорд в старуху Изергиль превратится.

Нина неслась по бывшей Мещанской к подземному переходу, то и дело поглядывая на часы. Она опаздывала. Она всегда опаздывала. Где она возьмет деньги? Отдать в ломбард кольцо с фионитом? Черт, она же его месяц назад заложила… Теперь выкупать пора, между прочим. А денег нет. Плакало колечко, мужний подарок к пятилетию свадьбы…

Муж у Нины был хроническим безработным. Безработным по убеждению. Когда-то, так же, как и Нина, он преподавал научный коммунизм в радиотехническом. Там они и познакомились. И для нее, и для него – работа, лекции, вся эта большевистская галиматья, коей они забивали головы несчастным студиозам, была неизбежным отбыванием трудовой повинности. Неприятно. Противно. С души воротит. Но попривыкнешь – и можно терпеть. Отбарабанишь свои три «пары» – и слава богу.

Зато была отдушина – развеселая компания молодых институтских «препов», шумные еженедельные застолья, для них всегда находился повод. Пили мало, зато много пели, трепались, спорили до одури…

Костя был душой компании – тамада всегдашний, эрудит, умница. Костя мог и из Визбора, хрипловатым «каэспешным» баском, и цитату из Бердяева, к месту, кстати, и анекдотец, в меру соленый, всегда смешной… Нина сидела рядом с ним, помалкивала, подкладывала ему винегретик на тарелку… Ловила восхищенные женские взгляды, устремленные на ее благоверного. Гордилась им. Никогда ни к кому не ревновала. Он, впрочем, и повода не давал.

Но грянула эта злосчастная перестройка-пересменка-перетряска. Научный коммунизм объявили ненаучным. Кто бы спорил? Дальше – больше Кафедру прикрыли. Полетели головы… Нина ушла сама, не дожидаясь, когда попрут.

Выбрала работенку пусть попроще, зато понадежней. Научный коммунизм могут объявить ненаучным. Грязные тарелки чистыми – никогда. Грязные тарелки – они при любой исторической формации грязные Чтобы они стали чистыми, их нужно вымыть и сполоснуть хорошенько. И получить свои деньги. Беспроигрышный вариант… Нина надела клеенчатый фартук Подыскала себе еще пару приработков, поскольку Костя на трудовую вахту заступать не спешил.

Получив в институте от ворот поворот, Костя пришел домой за полночь в изрядном подпитии. Рухнул поперек супружеского ложа… Да так и пролежал на нем неделю лицом к стене.

Когда он наконец поднялся с постели, сбрил щетину, облачился в свою парадную «тройку» и вышел на кухню к жене, Нина его не узнала.

Другой человек. Вместо прежнего блеска в глазах – тусклый, пустой взгляд. Вместо веселой скороговорки – односложные фразы.

– Ищи мне работу, – сказал Костя угрюмо. – Подсуетись.

Нина подсуетилась. Устроила экс-доцента гардеробщиком в свой ресторанчик. В первый же вечер Костя сцепился с подвыпившим посетителем, по простоте душевной «отстегнувшем» Косте «на чай». «Забери свою мелочь, козел! – орал Костя, молотя кулаком по стойке гардеробной. – Я тебе не поц, не шестерка! Я доцент, у меня научная степень, ты понял, гнида?!» Скандал замяли стараниями плачущей Нины.

Еще через день Костя подрался с новым русским, поскольку Косте почудилось, что «новый» как-то очень нехорошо на него взглянул. Уничижительно. «Уни… Ужини… Чижи… Как? – переспрашивал новый русский с хмельным интересом. Он был настроен миролюбиво. Обмывал в баре удачную сделку. – Учини… Переведи, слушай!» «Щас», – кивнул Костя и двинул «новому» промеж глаз. Через полчаса Костя был с позором изгнан из заведения.

Он провалялся на полатях еще неделю. Сполз с них наконец.

– Искать работу? – спросила Нина с надеждой.

– Ищи.

Нина побегала по округе, навела справки у местных коробейников и пристроила мужа в кооперативный ларек возле дома. К концу первой трудовой недели выяснилось, что Костя обсчитал самого себя. Кроме того, он заявил жене, что не в состоянии каждый день безвылазно сидеть у ларечного оконца. У него вырабатывается психология каторжника.

– Ах, каторжника? – крикнула Нина в сердцах, вытряхивая из шкатулки все свои немудреные цацки, колечки-сережки-камушки. – Каторжником ты будешь, это я тебе обещаю! У тебя недостачи! Чем платить будем?! Где я деньги такие возьму?

Она влезла в долги. «Отмазала» своего горе-коммерсанта. Костя снова залег на тахту и обложился томиками Бердяева. Прошла неделя… Нет, Костя больше не выказывал желания приступать к трудовой деятельности. Дважды попробовал – не вышло. Стоит ли еще пытаться?

Костя лежал себе на тахте, шелестел страницами. Нина молчала. Она теперь не только гремела тарелками в посудомоечной – она еще мыла лестницы в подъездах. Спина с непривычки ныла нещадно. Кожа на руках загрубела, ногти ломались постоянно, болели суставы… «Ничего, – говорила Нина. – Зарядка. Похудею». «Куда тебе худеть-то? – вздыхала мать. – Кожа да кости! Разведись! Пусть катится ко всем чертям… Нахлебник!»

Костя ушел сам. Его уход совпал с октябрьским путчем. Как только Гайдар, появившись на экране их старенького «Рубина», призвал всех на защиту демократии, Костя сполз с тахты, захлопнул томик Флоренского и принялся лихорадочно одеваться.

– Ты куда? – спросила Нина, полуживая от усталости, только что вымывшая-выскоблившая свои четыре подъезда.

– К мэрии, – буркнул ее благоверный, зачем-то натягивая охотничьи сапоги-бахилы. – Ты же слышала, Егор сказал: «Встанем живым кольцом!»

– Че ты сапоги-то напялил? – ехидно поинтересовалась теща. – По грибы, по ягоды, что ль?

– Возможно, нам придется отступать, – сухо пояснил зять, нервно запихивая в рюкзак термос, складной нож, теплые кальсоны. – Уйдем в леса. В ополчение. Может, я вообще не вернусь, – добавил он дрогнувшим голосом.

Вскинул рюкзак на плечо, на цыпочках прошел в детскую, чмокнул спящего сына в мягкую щеку… Нина и ее мать ошеломленно глядели на Костю. Костя обставил сцену прощания по всем правилам революционного эпоса: герой склоняется над колыбелью сына… Он уходит в ночь – явки провалены, всюду облавы, там и сям рыщут шпики, охранка не дремлет… Демократия в опасности. Герой идет на баррикады, лик его одухотворен и бледен, глаза сияют, взор ужасен. Он весь, как божия гроза.

– Вот смотри, Нин, – вздохнула многомудрая Нинина мать, как только за зятем захлопнулась дверь. – Вот тебе советский мужик во всей красе. То, что у него семья с копейки на копейку перебивается и жена на четырех работах пашет, – это ему до фонаря. Это его не колышет. Как только у него демократия в опасности, тут он сразу: кальсоны в котомку и – грудью на амбразуру! Вперед!

Все три эпохальных дня Костя пропадал невесть где, изредка позванивая домой. «Слышишь, как грохочет?! – ликующе орал он в трубку. – Я от «Баррикадной» звоню! Давим их, как клопов!.. Долавливаем!»

Наконец явился, обросший трехдневной щетиной, говорящий без умолку, радостно-возбужденный. Умял две тарелки борща, вскочил:

– Нина, я на митинг! Сейчас митинг в Останкине… Потом у мэрии… Победа, Нинка! Виктория! Теперь все будет по-другому!

– Ты уверен? – спросила Нина устало и насмешливо. – Ой ли… Революция пожирает своих детей. Помнишь? Уж сколько их было, этих викторий, – всегда одним и тем же кончается. И эта вас сожрет и не подавится.

Костя возмущенно взглянул на жену, но смолчал. Ушел. Вернулся ночью, наспех собрал чемоданчик Объявил Нине, что уходит навсегда. Там, на баррикадах, он встретил женщину, которая его понимает, которая разделяет его убеждения.

– Надо же! – удивилась Нина. – И кто она такая?

– Она фармацевт. Мы с ней были в Останкине. Под пулями. Мне было страшно, ей – нет. Я подаю на развод. На площадь не претендую, не бойся, буду жить у нее на Речном.

Нина представила себе фармацевтшу с Речного – получалось нечто вроде Марсельезы с известной гравюры: дородная дама с оголенным бюстом воинственно размахивает стягом…

Она отпустила Костю безропотно, ни ревности, ни горечи, ни облегчения не испытав… Оказалось, все чувства в ней давно уже притупились. Все. Кроме чувства усталости. «Пусть катится, – сказала мать. – Мужик с воза – бабе легче».

Развелись. Через месяц после развода Костя вернулся домой.

Нина собиралась «в ночное», на бессонную вахту в свой ресторан. Сунула газовый баллончик в карман плаща, открыла дверь… И обмерла. Костя топтался на лестничной площадке.

– Дождь, – сказал Костя, дотронувшись до мокрых волос. – Ну, ничего, уже обсох почти, давно тут стою. Боюсь позвонить.

Нина молча кивнула ему на открытую дверь. Бывший муж вошел, бочком-бочком, пряча глаза. Мокрый, продрогший, в курточке своей задрипанной.

– Ты надолго? – спросила Нина.

Костя пошмыгал простуженным носом, помолчал. Потом его словно прорвало, бедолагу: покаянные речи, жалобы и мольбы… Марсельеза с Речного оказалась существом примитивным и прагматическим. Она желала, оказывается, чтобы Костя работал и приносил деньги в дом Как только революционный октябрьский уикэнд завершился, страсти улеглись и наступили мирные трудовые будни, аптекарша выдернула томик Соловьева из Костиных рук и едва ли не силком («Ты представляешь, Ниночка? Взашей гнала!») принудила молодожена самого зарабатывать на хлеб насущный.

– Как я ее понимаю, – заметила Нина. – И куда она тебя определила?

Выяснилось, что Марсельеза устроила Костю грузчиком в овощной магазин.

– Сколько продержался? – спросила Нина с неподдельным интересом. – День? Два?

– Три, – буркнул Костя. – Они меня спаивали. Я, Нина, не могу бормотуху пить. У меня язва, ты знаешь. Я вернулся. Прости меня. Давай снова зарегистрируемся.

…Пешеходный переход. Черный «Опель» проскочил на «зеленый». Нина погрозила кулаком ему вслед. Мчат на зеленый свет, новые хозяева новой жизни. Напролом! Нет для них ни правил, ни законов. Они их сами для себя устанавливают. Все для них – «Опели», супермаркеты, набитые шикарным шмотьем и отменной жратвой, рестораны, отели-мотели… И этот город и этот проспект, по которому они летят на своих иномарках беспрепятственно, на «желтый», на «зеленый», не все ли равно… Все для них – и эта московская осень, и это сентябрьское солнце.

Стоп. Остановись, подруга. Вот эта злоба пролетарская, темная, тяжелая, мутная – разве тебе это свойственно? Нина замедлила шаг. Она уже подходила к подземному переходу. Не хватало еще озлобиться на весь свет. Избави Боже! Вспомни глаза маменькиных соратников, большевиков-подпольщиков, явившихся на очередную кухонную сходку!.. Кстати, надо матери сказать: пусть завязывает с этими домашними маевками. Хватит! Вспомни глаза этих перовских на пенсии, этих Кибальчичей в отставке – загнанные, горящие лихорадочным блеском, полубезумные… Вспомни, содрогнись и устыдись, погаси в себе вспышку завистливой злости. Все хорошо, Нина. У тебя все в порядке. В лучшем виде. Вот так-то.

Нина спустилась в подземный переход Зинаида, напарница, стоящая возле газетного лотка, уже грозила Нине кулаком, тыча пальцем на циферблат наручных часов. Нина подбежала к ней, отдуваясь.

– Убью! – изрекла Зинаида. – Опоздала на сорок минут. Где тебя черти носят? Гони долг, я тут боди себе присмотрела.

Батюшки! Нина прижала ладони к щекам. Она ведь и Зинаиде должна, тридцатник Совсем забыла. Придется отдавать.

– Зачем тебе боди? – Нина открыла кошелек и выгребла оттуда все, что там было. – Зачем тебе боди, зима на носу… Держи. Ровно тридцать.

В кошельке осталось две мятых бумажки. На метро хватит. А дальше будем думать. Будем соображать, у кого перехватить до зарплаты. Позвонить, что ли, Носовой? Она богатая, челночит себе на славу. Черт, телефон отключили, забыла…

Ладно. Я подумаю об этом завтра. Завтра, как говаривала Вивьен-Скарлетт, кокетливо щуря рысьи глазки. Вам бы, леди, мои проблемы.

Ничего. Я их решу. Я с ними справлюсь. Не впервой.

* * *

Дима сидел у себя в офисе, в своем кабинете, за бескрайним столом.

Два эстонца развалились в креслах напротив. Устроились удобно, покуривали «Мальборо», стряхивая пепел мимо пепельниц, на ковер. Наглели с каждой минутой, надувались от сознания собственной значимости.

Дима смотрел на них, слушал молча. Эстонцы производили у себя, в своем Богом забытом Тарту, отменного качества гобеленовое полотно. Дивных расцветок, стильных, «под ретро». Дима, осваивающий концепцию новой мебельной серии (эдакий мебельный «антиквариат») искал для своей пробной партии ретро-гарнитуров именно такую ткань для обивки. Вездесущий компаньон Лева, обрыскав пол-восточной Европы, наткнулся на эстонцев почти случайно. О чем еще мечтать? Товар – под боком, цены – копеечные, качество – супер.

Не тут-то было. Прибалты, с их крестьянским чухонским хитрованством быстро сообразившие, какие они для Димы подарки, тут же принялись набивать цену и требовать к себе иного отношения. Самое забавное, что они привезли с собой переводчика. Они, знающие русский едва ли не лучше, чем Дима (Лева, устраивая их в «Балчуг», сам слышал: трепались с администраторшей на отменном русском, практически без акцента), теперь лопотали с ним на эстонском. Бросят три фразы – и курят, усеивая ворс ковра пеплом. Переводчик – мордастый парень, пивом тянет за версту – переводит с ленцой, спотыкаясь на каждом слове.

Дима слушал, молчал, зверел.

– Так, – сказал он наконец, поднимаясь из-за стола. – Тебя как зовут? Тынис? Тынис, давай переведи господам мануфактурщикам. Торговаться я с ними не буду. Или они согласны на мои условия – или пусть катятся на хрен.

У господ мануфактурщиков вытянулись лица. Ясное дело, осилили фразу без перевода. Лева закашлялся, мучительно подыскивая слова, которые могли бы снять напряжение.

Дверь в кабинет распахнулась. Лара ворвалась в Димины угодья, словно смерч. Доблестная Димина секретарша почти висела у Лары на локте, пытаясь остановить нежданную визитершу, вернуть ее обратно в «предбанник».

Эстонцы оживились, заерзали в креслах, забыли про свои сигареты и обиды, обменялись парой коротких оценивающих фразочек.

– Давай, переводи, – велел Дима переводчику, не спуская с Лары недобрых глаз.

– Это не очень переводится. Они про даму, – пояснил Тынис с ухмылкой.

Что и говорить – Лара была хороша. И следа не осталось от угловатой пацанистой уличной певички, встреченной Димой когда-то у арбатского перекрестка. Лара была шикарно «прикинута», классно подстрижена. Прическа от Зверева, макияж от Новикова, гавайский загар. Подмосковный апломб.

Что да, то да. Лара была классической девочкой из Люберец. Такая особая генерация. Особая, аналога нет. Они рождаются в маленьких городках, эти небесные создания. В провинциальных грязноватых небогатых городках. А Москва – желанная, вожделенная, щедрая, шумная – совсем рядом. В получасе езды… Рядом! Только протяни руку… Протяни руку да вцепись покрепче в запястье какого-нибудь москвича. Желательно – побогаче. Помоложе. Поуспешней. Понеженатей. Впрочем, будет женат – разведем. Будет немолод – потерпим. Собой нехорош – переможемся. Зато – Москва! Козырный туз червовый…

Вот она и вцепилась в него, в Диму, два года назад. Удача сказочная, везение редкостное. Дима был и молод, и богат, и собой недурен. «Слишком даже хорош, Ларка! – говорила ей люберецкая тетка, помогая Ларе укладывать ее нехитрые пожитки в сумку из старой плащевки. – Слишком хорош! Как бы не отобрали… Охотниц будет много».

Охотниц было немало. Лара разогнала всех. Люберецкая закалка, подмосковная хватка – всех этих московских курв расшвыряла! И главный бой выиграла – развела с женой.

«Все у нас получится!» – повторяла про себя, посмеиваясь. Ночью, прижавшись к нему, спящему. Днем, обнимая его на заднем сиденье его роскошного авто. «Все у нас получится! Все получится…» Чей-то дурацкий предвыборный лозунг, Лара и не помнила – чей. Все получится!

Все и получилось. Почти все. Она не учла главного. Дима влюбился в ту смешную хипповую девчонку-оторву, поющую возле арбатского перекрестка. Дима влюбился в рыжую Золушку. Когда же Золушка превратилась в Мачеху, сварливо орущую на перепуганных продавщиц в модном бутике, Дима оторопел, растерялся, погрустнел, поскучнел. Потом сказал Ларе жестко:

– Что-то ты, солнце мое, слишком быстро из Золушки в Мачеху превратилась. Не рановато ли? А?

Лара закатила скандал. Дима молча оделся, бросил ключи от квартиры (купленной им для нее совсем недавно) на столик в прихожей и ушел.

Она его вернула. Но с той поры, с того памятного разговора, все у них разладилось, все пошло прахом. Ссоры, склоки, лихорадочные ночные примирения, и новые ссоры, и новые слезы…

Она стала изменять ему – демонстративно, в открытую. «Пусть поревнует!» – говорили Ларе ее новые московские подруги – случайные приятельницы, завидующие ей, дуре, отчаянно. Ларе бы их не слушать – гнать. Лара слушала. Поступала, как велено. Пускала в постель кого ни попади, чужих мужиков. Терпела их постылые ласки, превозмогая отвращение. Вроде как у дантиста без обезболивания. Мстила Диме. Глупая, нелепая люберецкая охотница… Загнала саму себя в капкан.

Теперь она стояла посреди Диминого кабинета, глядя на него с дурацким детским вызовом. Решила идти ва-банк Авось повезет!

– Дима, – сказала она наконец торжественно. – Мне деньги нужны, я замуж выхожу, Дима.

– Замуж? – переспросил Дима, покосившись на притихших эстонцев. Его унижали в присутствии чужих. Она унижала его не в первый раз. До поры до времени он терпел и прощал. Хватит. Баста!

– Замуж? – повторил он. – Поздравляю. За кого?

– За князя Трубецкого! – отчеканила Лара победно. – Настоящий князь, между прочим. У него карта древа над столом висит – закачаешься!

Князь был ею не выдуман, существовал в действительности – невзрачный такой господинчик лет сорока. Пристал к ней на какой-то тусовке. Целовал ручки, расшаркивался, как и подобает галантному отпрыску княжеского рода. Обещал произвести Лару в графини. «Зачем же в графини? – спросила Лара насмешливо, брезгливо отдернув руку от его губ. – Тогда уж – в княгини. Чем я не Трубецкая?»

Замуж за него она не собиралась, естественно. На черта ей этот князь, преп по технике речи, с небольшим окладом?! Князь Ларе не нравился. Лара любила своего плебея-мебельщика. Дима к венцу ее вести передумал, поостыл, давал задний ход. Лара решила его спровоцировать, подстегнуть.

– За Трубецкого, – повторила она с вызовом. – Дай нам денег, Дим. Он должен что-то оставить чилдренам. Он их настрогал штук шесть. Ждал, когда наследник родится. Продолжатель рода. А сам все девок лудил. Дамский мастер. Дай денег, Дим. Считай, что это отступные.

Дима кивнул, наливаясь тяжелой вязкой злобой. Потом подошел к Ларе, сгреб ее в охапку и выволок из кабинета. Лара отчаянно завизжала и, пытаясь вырваться, замолотила его кулаками по плечам.

Дима протащил ее вниз по лестнице, не произнеся ни слова, тяжело дыша и багровея от ярости.

– Пусти! – кричала Лара, отбиваясь. – Пусти! Ты что, убить меня хочешь?! Ошалел совсем?

Дима вытащил ее на улицу, подволок к своей машине Шофер выскочил из авто, растерянно глядя на хозяина и его визжащую подругу.

– Отвези ее домой, – прохрипел Дима, наконец выпустив Лару. – К ней домой, – уточнил зло. – Не ко мне – к ней!

– Да вон ее машина стоит, – пробормотал шофер, косясь на Ларину машину (Димин подарок, Дима умел быть щедрым, что да, то да). – Вон ее тачка! Она на своей приехала, я видел.

– Дима! – Лара размазывала слезы по лицу. Она уже поняла, что проиграла. – Дима, я пошутила! Я ни за кого не выхожу, не собираюсь! Это я так, шутка дурацкая…

– Отвези ее, – повторил Дима, глядя на шофера. Лару он не слышал, Лары больше не существовало. – Давай, в темпе!

Лара притихла, вытерла слезы, оттолкнула руку шофера. Подошла к своей машине, открыла ее, села за руль и умчалась.

Дима присел на каменный выступ и привалился спиной к стене. Сидел, глядя перед собой угрюмо и тупо. Шофер топтался на месте, не решаясь подойти к хозяину, не зная, чем ему помочь.

Лева выскочил из дверей офиса, огляделся, увидел Диму, присел рядом и протянул ему сигареты. Помолчали. Дима закурил, жадно затянувшись.

– Я, значит, грязный торгаш, – пробормотал он после долгой паузы. – Я – торгаш, а ей белую кость подавай… Кронпринцев… Она у нас, блин, Трубецкая теперь! Лев, найди мне какую-нибудь разведенку из Рюриков, – попросил он с печальным сарказмом. – Женюсь и буду Рюрик. Найдешь?

Лева хмыкнул. Дима потянулся за новой сигаретой.

– Хватит, – сказал Лева и сунул пачку в карман. – Одну выкурил – хватит. Из Рюриков тебе найти? Что ж, поищем. Не такая уж плохая идейка, мой дорогой.

Позвонили в дверь. Осторожный короткий звонок.

– Одиннадцать вечера… – Нина недоуменно покосилась на мать. – Кто это, как думаешь?

– Не открывай, – сказала мать, продолжая массировать худенькую Нинину спину, почти по-девчоночьи узкую. – Не вздумай даже. Шпана какая-нибудь…

Опять раздался звонок На этот раз – долгий, настойчивый. Нина решительно поднялась с табурета.

– Не открывай, – крикнула мать.

– Ну что ты хочешь, чтобы Вовка проснулся? И Костя?

Она вышла в прихожую, подошла к двери.

– Кто?

Молчание. Потом низкий женский голос откликнулся вкрадчиво, льстиво:

– Вы меня не знаете… Нина Николаевна… Если это вы… я сейчас вам все…

Нина открыла дверь, не дослушав.

Полная брюнетка лет пятидесяти стояла перед ней, улыбалась Нине умильно, сложив пухлые руки на животе эдак по-поповски. Волосы у брюнетки были весьма интенсивно начесаны по моде шестидесятых годов – до размеров огромного, почти идеальной геометрической формы шара.

– Здрасьте, – сказала незнакомка. – Как у вас лестница-то сверкает… – И она улыбнулась Нине. – Каждая ступенечка блестит. Не иначе как вы ее вымыли только что.

– Допустим, – кивнула Нина. – Вы к кому?

– Значит, все еще моете, – вздохнула незнакомка. – Костя мне рассказывал.

– Костя? – переспросила Нина удивленно. – А вы кто, собственно?

– Я Вика. – Незнакомка подняла руки к вискам, поправляя прическу – шар не дрогнул, не шелохнулся. – Я Вика, та самая… Ваш муж уходил ко мне… Три года назад.

Марсельеза! Фармацевтша-воительница. Нина рассматривала ее с насмешливым интересом.

– Он спит, – прошипела мать, выглядывая из-за Нининого плеча. – Костя спит. И вообще, что вам здесь нужно?

– Мама, иди к себе, – велела Нина и посторонилась, впустив Марсельезу в прихожую.

– Нина, кого ты впускаешь? – зашептала мать негодующе. – Зачем?

– Мама, иди к себе! – Нина повысила голос.

– Я – в кухню, – прощебетала Марсельеза и шмыгнула в кухню, непрестанно оправляя, взбивая кончиками пальцев свою шарообразную прическу, покрытую прочным панцирем из лака. – Я к вам по делу. – Она села к столу, снова сложив руки на животе.

Нина прислонилась к стене, глядя на Марсельезу. Фарс… Костю, что ли, разбудить?

– Именно к вам, – словно прочитав ее мысли, уточнила Марсельеза с многозначительной улыбкой. – Не к Косте. В этом доме все решаете вы, как я понимаю. – Марсельеза сделала краткую паузу и выпалила, решившись: – Нина, я хочу получить компенсацию.

– Что?! – спросила Нина изумленно. – Что вы хотите получить?

– Компенсацию, – повторила Марсельеза веско, с мрачной торжественностью. Она уже не улыбалась. – Компенсацию за утраченное здоровье.

– А мы-то тут при чем? – Мать заглянула в кухню и ненавидяще посмотрела на Марсельезу. – Костя – при чем?! Он бил, что ли, вас?

– Мама, ты еще и подслушиваешь? – Нина попыталась выставить мать из кухни.

– Что-о вы, – вздохнула Марсельеза. – Костя… Да он мухи не обидит! Это я его пару раз приложила… Когда пьяный пришел. У меня рука тяжелая.

– Гони ее, – прошипела мать, не давая Нине вытолкнуть себя из кухни. – Что ты ее за стол-то посадила?

– У меня астма, – сказала Марсельеза, делая вид, что не слышит выпадов в свой адрес. – Я инвалид второй группы.

– А мы-то здесь при чем?! – завопила мать. – Костя здесь при чем?

– Он привел в дом кота, – пояснила Марсельеза. – Он нашел его там, у Белого дома… Мы его даже назвали Руцким. Вылитый Руцкой, усики – щеточкой…

Нина и мать ошеломленно взирали на Марсельезу.

– И кот стал у нас жить, – продолжала Марсельеза задумчиво, медленно, с какой-то странной полуулыбкой. – А потом Костя вернулся к вам, а Руцкой остался у меня. Я его очень любила…

– Кого? – спросила Нина. – Костю? Или кота?

– Обоих, – прошептала Марсельеза.

– Нина, она сумасшедшая, – заметила мать убежденно.

– Но я стала кашлять. – Марсельеза вновь проигнорировала оскорбление. – И задыхаться. У меня началась астма на нервной почве. Опять же – кошачья шерсть…

– Отдали бы кота. – Мать смотрела на Марсельезу почти с опаской. – Раз такое дело… Нас-то чего шантажировать?!

Нина изловчилась и наконец вытолкнула мать за порог кухни, захлопнула дверь, придерживая ее рукой на тот случай, если мать предпримет попытку штурма.

– Я сейчас ложусь в клинику. – Марсельеза взглянула на Нину в упор. – У меня совсем нет денег на лечение. Помогите, умоляю вас! Это так дорого теперь, вы же знаете… Ведь если бы не Костя… И не кот… Я была бы здорова.

Нина смотрела на нее молча. Марсельеза улыбалась ей искательно и жалко. Потом, вспомнив, наверное, о своем диагнозе и инвалидности, она надсадно и хрипло закашлялась. В сущности, она мало чем отличалась от побирушек из электричек и поездов метро: тот же заунывно-протяжный голос, сиротская печаль во взоре…

Нине стало нестерпимо стыдно. Не за себя – за эту бедолагу. И жаль ее до слез – нелепую, полубезумную старую тетку. И себя тоже жаль почему-то.

– Я совсем одна, – призналась Марсельеза. Глаза ее наполнились слезами. – Совсем-совсем одна. Кот умер. Детей у меня нет…

– Вы чаю хотите? – спросила Нина.

Марсельеза покачала головой, борясь со слезами.

– Вам еще повезло. – Она достала из сумочки, такой же допотопной и старомодной, как и она сама, мятый носовой платок и трубно высморкалась. – Повезло. У вас – дети, мама. Муж… Хотя какой он муж, уж я-то знаю… Помню. Но все же… Вам есть о ком заботиться. Это такое счастье! А я совсем одна. Мне даже поговорить не с кем. Я пойду. Простите.

Она поднялась из-за стола, снова проверив сохранность своей зацементированной лаком прически.

– Подождите, – произнесла Нина растерянно, не зная, чем ей помочь. – Куда вы? Вы же просили… Вам ведь…

– А! – Марсельеза махнула рукой, сунула платок в карман и снова поправила купол над головой. – Это я так… Чтобы повод был познакомиться.

Марсельеза открыла дверь – мать стояла в прихожей, сунув руки в карманы халатика, испепеляя незваную гостью инквизиторским взором.

– Мама, что же ты подслушиваешь? – прошептала Нина укоризненно. – Стыдно, мама… Подождите! – Она оглянулась на гостью. – Я сейчас… Денег у нас совсем нет, но… – Задумавшись на миг, Нина сняла с пальца колечко. – Это не обручальное, – пояснила она поспешно, протягивая кольцо Марсельезе. – Это я сама себе купила когда-то… Я его в ломбард не сдаю, жалею… Ну, это неважно. Оно с бирюзой, я бирюзу люблю… любила. Возьмите.

– Дура ты, дура, – вздохнула мать. – Святая простота! Поверила аферистке…

– Спасибо. – Марсельеза вытерла слезы. Покачала головой. – Я не могу принять, спасибо.

– Она и астму-то выдумала, – не унималась мать.

– Астму я не выдумала. – Марсельеза открыла дверь на лестничную площадку. – Каждую ночь задыхаюсь, ингаляторов не напасешься. Спасибо вам. – Она взглянула на Нину. – Вы добрая. Не сердитесь на меня… за Костю.

– Когда это было! – устало откликнулась Нина.

– Все равно вы счастливая, – сказала Марсельеза. – Хоть и лестницы моете. Вам есть для кого жить. Счастливая!

– Может, и вам еще повезет, – ответила Нина.

– Мне – вряд ли. – И Марсельеза улыбнулась ей сквозь слезы. – А вот вам повезет. Я немножко колдунья. Меня в нашей аптеке на Фестивальной все бабы ведьмой звали. Вам повезет. Помяните мое слово!

* * *

Теплый сентябрьский вечер. Аккуратная лужайка перед двухэтажным коттеджем с высокой мансардой. Мерное урчание газонокосилки – Димин садовник стрижет газон. Совершеннейшая идиллия. Дом в Серебряном бору. Сосед справа – поп-звезда. Сосед слева – политик из самых-самых… О чем еще мечтать? Чего ж, черт подери, так тошно?!

Дима прохаживался вдоль центральной аллейки, меряя ее шагами. Тоска подкатывала к горлу, тупая, неотвязная мутная тоска. Выпить, что ли?

Странное дело – не хотелось. Да и не поможет. Махнуть в ночной клуб? Сидеть там, глотать виски, пялиться на стриптизерш? Ему всегда их жалко. Ему кажется, что им, горемычным, зябко нагишом-то. Никогда они его не возбуждали, бедные трудяги, рабочие лошадки с вселенской тоской в густо подмазанных очах. Может, он увечный какой? Нет, не возбуждают, и все тут.

Дима остановился посреди аллейки, оглядел свои владения. Уже стемнело, горничная зажгла свет в комнатах первого этажа. Горничную еще Лара подбирала. Забраковала пятерых хорошеньких, выбрала самую некрасивую. Под «полтинник». «Вот так вот, – сказала. – Будет эта. Чтобы глаза не пялил. И за бока не хватал».

Лара, Лара… Как же все повернулось! Тебя здесь больше нет, а дурнушка-домоправительница осталась. Стоит на веранде, опускает в гжельскую напольную вазу свежесрезанные гладиолусы – Ларины любимые.

Запищал мобильный. Голос у Левы был торжественный, он говорил неспешно, с расстановкой:

– Дим! Здесь Боб, наш новый босс по рекламе. Общнетесь?

– Давай, – вздохнул Дима.

– Я подготовил рекламный пакетец, – забасил Боб. – Эскизы торговой марки. Я что хочу сказать… Вот эта наша партия новая – гарнитурчики «под ретро». Здесь особый товарный знак надобен, Дмитрий Андреич. Что-нибудь вроде фамильного клейма… Пупков, конечно, не Гамбс…

– Дима, послушай, – затараторил Лева, включившись в беседу. – Тут вот какая идейка… Помнишь, ты вчера насчет аристократки острил? Я на досуге пораскинул мозгой. Мебеля у нас стильные, «под ретро». А чьей фирмы? Пупков энд компани? Не звучит!

Пупков – это была Димина фамилия. Пупков, сын Пупкова. Откуда они, Пупковы, пошли, что там в истоках фамильных, в происхождении рода – никто толком не знал. «Ну, может, Димка, пращуру нашему кличку такую дали… Может, было за что, – сказал ему как-то отец, рассмеявшись. – Что ж нам теперь, фамилию менять? Да ни в жизнь! Это ведь как на нее посмотреть, на фамилию-то… Кому – Пупок, а кому – пуп земли. Не в том смысле, что зарвался, забронзовел… В том смысле, что – соль земли. Пуповина».