Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

И что же? Он снова пребывал теперь в состоянии взнервленного ожесточения, он обзвонил всех своих бывших партнеров, друзей-приятелей, везде получил от ворот поворот, везде его ахнули мордой об стол. Денег – пшик, перспективы туманны, нога ноет, болит…

«Вот тебя там и подлечат, в Феодосии, в опорно-двигательном санато…» – «Ну, если ты, Нинон, считаешь, что это необходимо, – недобро, с мерзкой ухмылкой, – если тебе кажется, что у меня проблемы с опорным двигателем – что ж, я готов…» – «Дима! Ненавижу твои сальности!» – «Да ты вообще меня ненавидишь! Складывается такое впечатление, знаешь ли…»

Уехал. Ирка вызвалась его сопровождать. Рада-радехонька, еще бы! Юг, море, наплевать, что межсезонье, отчима она обожает.

Нина порывалась проводить их на вокзал – Дима не пустил. Даже не поцеловал ее на прощание. «За дверь меня выставляешь, Нинок? Надоел тебе колченогий?»

Выставляю. Да, выставляю, Дима. Если бы ты знал зачем! Затем, чтобы не спрашивал, куда я ухожу по ночам, почему возвращаюсь под утро.

Я зарабатываю деньги, Дима. Еще две тысячи – и мы с тобой свободны. А пока я на барщине. На оброке. Я – раб портфеля. Михалыч сегодня два раза звонил. Я на барщине. Тебе об этом знать не след. Я на барщине, ты – в Феодосии. Такой вот расклад. Так я решила.

– Приехали, – объявил Валера.

Нина перебросила ремень сумки через плечо, открыла заднюю дверцу, выбралась на волю.

Зимние сумерки, кривоватая, узкая старомосковская улочка. Чугунные завитки на створках полуоткрытых ворот. За ними – снежная целина такой белизны, что кажется – от нее исходит свечение. Еще дальше, в глубине двора, – старинный особняк, свет в сводчатых окнах… Красиво.

– Я на полчасика отвалю, ладно? Не возражаешь? – Валера высунул голову из своей колымаги. – Смотаюсь на «Птичку», здесь радом. Корма куплю для своих попугаев, там лавочка работает допоздна.

– Давай, – милостиво разрешила Нина.

Машины подъезжали и подъезжали Хлопали дверцы, снег сочно хрустел под тяжелыми каблуками столпов русской словесности, степенно шествующих к узорчатым воротам. Столпы входили в ворота, их пожилые музы плыли радом, прятали тройные подбородки в меховые воротники, зорко поглядывали по сторонам, стерегли благоверных от возможных посягательств юных дев свободных профессий, неопределенных занятий.

Дев здесь было в избытке. Нина на минуту затесалась в их стайку, прибавила шагу, взглянула на ярко освещенные окна особняка. Что-то неуловимо, тревожно знакомое почудилось ей в силуэте здания, в контурах сводчатых окон.

– Нина! – окликнул ее Валера. – Вернись на секунду!

Нина оглянулась назад и быстро вернулась к воротам, возле которых топтался шофер.

Петр! Вон он стоит у своей машины, втиснул ее между двумя иномарками.

– Нинок, а если я не на полчасика, а на часок… – начал шофер, заискивающе поглаживая Нину по плечу.

Нина молча отвела его руку, не спуская с Петра Петровича Солдатова вопросительного, изумленного взгляда.

Петр смотрел на нее. Потом пристыженно отвел глаза в сторону. Если он и пытался сейчас придумать отговорку, выкрутиться – его усилия были обречены на заведомую неудачу. По всему видно: Петра застали врасплох, поймали с поличным.

– Петр, в чем дело? – Нина подошла к нему вплотную. – Вы как здесь оказались?

У нее за спиной тут же вырос Валера, настроенный по-боевому, готовый врезать чужаку по первому Нининому слову.

Петр пробурчал что-то нечленораздельное, вконец смешавшись.

– Вы что… Нет, ну надо же! – Нина не спускала с него изумленных глаз. – Петр, вы что, шпионите за мной?

– Нина, выбирайте выражения! – Теперь Петр побледнел и нахмурился.

– Нет, но как вы здесь оказались? Вы что, от самого моего дома за нами ехали?

– Допустим, – буркнул Петр.

– Зачем?

– Нинок, это кто такой-то? – угрюмо поинтересовался Валера.

– Нет, вы ответьте – зачем? – допытывалась Нина. – Вы что, следите за мной, что ли? Но я же…

Она оглянулась на особняк и замолчала, не договорив.

Теперь она его узнала. Просто они поставили другую решетку. Новые хозяева. Некий Фонд. Как же она сразу-то…

Как же она сразу-то его не узнала! Двухэтажный старинный особняк в глубине двора, за витой чугунной оградой. Дом ее прапрадеда. Особняк графа Шереметева.

– Нинок, я не понял – это кто такой-то? – бубнил Валера у нее над ухом. – Я не врубился… Разобраться с ним?

– Не надо, – сказала Нина.

Она медленно двинулась к дому, миновала ворота… Публика все прибывала и прибывала. Справа и слева от Нины звенел дамский щебет, кто-то кого-то окликал по-немецки, кто-то басовито похохатывал…

Нина шла к своему дому. Видел бы ее сейчас Игорь! Нине полагалось, окинув цепким запоминающим взором звездный народец, наметить будущих жертв, определить приоритетные фигуры, а не глазеть на особняк. Это, по меньшей мере, непрофессионально.

– Это мой дом, – произнесла Нина, не оглядываясь Она знала, что Петр идет за ней следом.

– То есть?

Не ответив, Нина взбежала по ступеням крыльца.

– Ваш пригласительный? – Один из трех дюжих молодцев, стерегущих вход, вопросительно смотрел на Нину.

– У меня аккредитация.

Народ валил валом. «Випы» и «випши», небрежно помахивая пригласительными, вплывали в распахнутые двери.

– Вот, пожалуйста. – Нина сунула охраннику свою ксиву, успев окинуть быстрым, растерянным, жадным, счастливым взглядом ярко освещенный холл, вестибюль, широкие ступени парадной лестницы, ведущей наверх.

Здесь они стояли с Димой. Год назад. Вон – зеркало… Теперь оно не пыльное, теперь оно блестит. Ее дом! Почему они с Димой не были здесь ни разу? Год вместе – и не были ни разу… Жизнь закрутила. Год ухнул в тугую воронку, год был – не приведи Господь. Скорее бы он кончился.

– Вас не велено пускать. – Охранник, тщательнейшим образом изучив аккредитационную карточку, отдал ее Нине, учтиво, но жестко повторил: – Вас – не велено. Извините.

– Кем не велено? – удивилась Нина. – Петя, вы видите? Слышите? – Она оглянулась на Петра, стоявшего у нее за спиной. – Меня в мой дом не пускают. Дожили!

И Нина отрывисто рассмеялась. Нервная дрожь, какое-то странное, не сулящее ничего доброго возбуждение уже охватило ее, подступало ближе и ближе.

– Выйдите, пожалуйста, – процедил охранник. – У нас есть распоряжение: представителей вашего… – он запнулся, договорил брезгливо, голос был такой, словно он наступил на лягушку, – …органа… печатного… В общем, вас сюда пускать не велено.

– Держи. – Петр ткнул ему в рожу свою книжицу. – «Он и она», абсолютно благонамеренное издание. Невинное. Дама – со мной. Где он, там и она.

Не дав охраннику сказать ни слова, Петр быстро повел Нину к гардеробу. Через минуту они смешались с шикарной, пестрой, шумной толпой, которая прибила их к гардеробной стойке.

Здесь все шумели, смеялись, приветливо окликали друг друга, здесь никому не было дела до странной пары, переговаривающейся отрывисто и нервно:

– Это мой дом! Понимаете, Петя?

– Не совсем… Дайте-ка я помогу вам раздеться.

– Вы что, шпионили за мной?

– Нина!

– Ну, подберите другой глагол, это ничего не меняет в принципе. Следили? Зачем?

– Положим, я выбрал не самый достойный способ. Виноват, каюсь. Вы сами ничего не пожелали объяснить. Поводов для тревоги за вас у меня – в избытке, согласитесь… И сумку давайте сюда… Тяжелая!

– Там фотокамера. Я знаете кто? – взвинченно, с вызовом спросила Нина.

– Догадываюсь. – Петр взял из рук гардеробщицы два номерка.

– Папарацци. Гадость какая! Да?

– Работа как работа. – Он пожал плечами. – Сядьте. – Петр едва ли не силком усадил Нину на банкетку у стены. – Успокойтесь. – Он сел рядом, накрыл своей ладонью ее руку. – Зря я отдал наши шкуры. Я сейчас заберу их обратно, и мы погуляем. Идет? Машина пусть себе стоит ждет, а мы пешком – до Котельнической. Согласны?

– Нет! – Нина нервно рассмеялась, отбирая у него свою сумку. – Нет, Петя, мне работать всю ночь.

Она поднялась. Толпа быстро редела. Там, наверху, свору старых, потрепанных зубров совэлиты, не утративших, впрочем, ни йоты сановного гонора и вальяжной спеси, ждал то ли хэппининг, то ли перфоманс. Новомодная хрень. Модерновое стебалово.

– Мне надо работать, – затверженно бормотала Нина себе под нос, медленно поднимаясь по своей лестнице.

Вот здесь они стояли с Димой год назад. Жизнь назад.

– Это мой дом, Петя. – Она оглянулась на Петра, Петр шел за ней следом, ведя ладонью по перилам. – А меня сюда не пускают. Не велено пущать. Вот так вот.

– Я не совсем понимаю. Ваш дом – в каком смысле? – осторожно спросил Петр.

Вот оно, зеркало. Нина подошла к нему вплотную, всмотрелась.

Ее зеркало. Год назад она дотронулась до него ладонью. Что же она тогда сказала? А! Она сказала: «Чего ж они не протирают его совсем? Пыль…» А Дима стоял у нее за спиной, вот как сейчас Петр. Что же он ей тогда ответил? Кажется, он сказал… Да, он усмехнулся и сказал: «Хозяйка!»

– Ваш – в каком смысле? – опять спросил Петр.

Нина повернулась к нему:

– В прямом, Петя. Я – Шереметева. Мой отец был Шереметев. Этот дом когда-то принадлежал его деду, моему прапрадеду.

– С ума сойти! – Петр недоверчиво рассмеялся. – Нет, в самом деле? Вы – из Шереметевых? Из тех? Графиня?

– Из тех. Графиня. Старая. Букли – на башку и – в «Пиковую даму». Уж полночь близится…

– …А Германна все нет, – подхватил звучный старушечий голос. – Нет, тебе в графини рановато. Не отбирай у меня последние роли-то!

Нина подняла голову.

Пролетом выше, не верхней ступени парадной лестницы, стояла старая актриса, та самая, «бабушка Ноября».

– Подслушиваю! – И бабушка Ноября стала осторожно спускаться вниз, продолжая весело, громогласно глаголить, даром что Тортилла, голосок, поди, еще Станиславский ставил, ну, не Станиславский, так Таиров, – сочное, глубокое контральто. – Чуешь, слух какой? Двадцатилетняя позавидует, все слышу. Ну, здравствуй. Узнала?

Нина кинулась было помочь, поддержать Актриса протестующе подняла руку:

– Стой на месте. Оземь не брякнусь. Ухожу. Скучно. Все злые, как собаки, у них там кто-то заморскую премию получил, роман-эссе нацарапал Эти все сбились в кучку, считают, прикидывают, сколько он отхватил. Переводят франки в доллары, доллары – в рубли, шипят, желчью наливаются… О, смотри! Безенчук бежит. Опоздал.

Знаменитый поэт опрометью влетел в двери, сбросил дубленку на руки охранника, ринулся к лестнице.

– Безенчук? – непонимающе переспросила Нина.

– Ну да, Безенчук, помнишь, похоронщик был из Ильфа-Петрова? – Актриса зашелестела заговорщически: – Я его Безенчуком зову или – Ангелом смерти. Он стихов давно не пишет, только некрологи зарифмованные. Как помрет кто из великих, лучше, чтоб насильственной смертью, тут у него сразу прилив вдохновения. Он строчит слезный стих, потом читает над гробом, завывает, в грудь себя бьет, наутро публикует в «Известиях». Все – деньги. Все – слава…

– Солнце мое! Счастлив лицезреть! – воскликнул поэт-гробовщик, торопливо взбираясь по лестнице, сладко улыбаясь актрисе. – Уходите? Пошто?.. Все цветете!

– Цвету, помирать не собираюсь, не дождешься, – заметила актриса.

Безенчук радостно заржал, припав к руке старой актрисы по-детски пухлыми губами.

– Поди, и рифму уже заготовил? – Она фамильярно похлопала его по встрепанному седому загривку. – «Актриса – кулиса»… «Упала черная вуаль – прощай, старушка-этуаль»… Я тебя знаю, мерзавца! Тебе пора открывать лавку ритуальных услуг.

Безенчук выпрямился, послал актрисе воздушный поцелуй, ринулся вверх по лестнице.

Охранник, стоявший внизу, у подножия лестницы, внимательно присмотрелся к Петру и Нине, окликнул их. Голос его не предвещал добра:

– Так, господа! Я попрошу на выход. Живенько!

– Это вас? Вам? – удивилась актриса.

– Нам. – Нина взяла Петра под руку. – Нам здесь не место. Простите. – Она улыбнулась актрисе. – Рада была вас увидеть.

– Мне что, наряд вызывать? – гаркнул охранник Двое его собратьев позевывали у входа, а этот был рьяный хлопец, из породы мелких царьков, наполеонишко из лакейской. – А ну, на выход!

– Не ори, – процедил Петр, проходя мимо него. – Не ори и не нукай.

Охранник побагровел, но смолчал.

– Знал бы он, кто я, – прошептала Нина, не попадая руками в рукава пальто, которое держал Петр. – Вот так-то, Петя. Это мой дом, а меня из него – в шею.

Нину снова била нервная дрожь. Петр молча одевал ее, почти по-отечески застегивал пуговицы на ее пальто. Наверное, со стороны это выглядело диковато. Старая актриса, медленно спускающаяся вниз по лестнице, не сводила с них глаз.

Нина помахала ей напоследок, попыталась улыбнуться – губы не слушались, дрожали.

Петр повел Нину к выходу, приобняв за плечи, перебросив через плечо ремень ее сумки. Они подошли к дверям.

– Дава-ай, вали отсюда! Журналюги вонючие! – И охранник (дождался-таки своей минуты, гаденыш) грубо подтолкнул Нину к выходу.

Петр развернулся и, не раздумывая, ударил охранника кулаком в челюсть. Тот охнул и растянулся на паркетном полу.

– Браво! – И старая актриса захлопала в ладоши.

– Петя, пойдем! – крикнула Нина, но двое других охранников, подскочив, заломили Петру руки за спину и выволокли его на улицу, на снег.

– Петя! – закричала Нина. – Пустите его, гады!

Она накинулась на обидчиков – ее отшвырнули в сторону. Нина упала, больно ударившись коленом и бедром о ступени крыльца. Тут же поднялась и налетела на охранников снова. Ее опять оттолкнули, повалили Петра на снег, били его ногами. Умело били, толково, так чтобы следов не осталось, – натасканные, гады!

Третий, зачинщик, уже сбегал с крыльца, матерясь.

– Эт-то что такое, а ну прекратить!

Спасение явилось в облике грузного старца, степенно вошедшего в ворота. Классик совлитературы, автор знаменитых деревенских саг, замахнулся на дерущихся тростью, зычно, властно, с видимым удовольствием выкрикнул:

– Сбрендели, мать вашу? Николай, – классик оглянулся на спутника, – доставай моментальный.

Николай, то ли шофер, то ли секретарь, вытащил мобильный.

Охранники тут же остыли, подняли Петра на ноги и даже заботливо отряхнули его от снега.

– Сволочи! – Нина набросилась на них, молотя кулаками куда ни попади. – Рады!

– Не надо. – Петр, кривясь от боли, оттащил Нину. – Пойдем, не нужно.

– Идти можешь? – поинтересовался у Петра классик-деревенщик. – Че не поделили-то, бабу? – Он окинул Нину с головы до ног подслеповатым многоопытным оком. – Ничего, справная.

Он протянул Петру руку, он был доволен собой – пресек кровопролитие, сгодился для честного мужского дела, есть еще порох.

Петр молча пожал ему руку и оглянулся – охранников и след простыл, схоронились за тяжелыми дверями Нининого дома, фамильного Нининого гнезда, отнятого у Нининых пращуров еще на той далекой, первой распродаже.

– Пошли, – сказал Петр Нине, растирая плечо и бок. – Шофера твоего нет. Я тебя сам довезу.

– Ты живой? Может, в больницу? – Нина смотрела на него с тревогой и благодарностью, осторожно дотронулась до его плеча. – Здесь больно? А здесь?.. Ты живой, Петя?

– Живой, – усмехнулся он. – Я стойкий. Обойдется. Заживет, как на собаке. Поехали.

В машине он пел. Пел – это громко сказано, Петру же цыганский медведь отдавил цыганское ухо, но Петр все же безостановочно гундел себе под нос, тянул что-то неразборчивое, сплетая мотивчик с мотивчиком, нещадно фальшивил. Нина терпела.

– Это я боль глушу, – наконец пояснил Петр. – Помогает. Значит, вы у нас – графиня? Потрясающе! – И он насмешливо взглянул на Нину. Не верил, что ли?

– Графиня, – подтвердила Нина, чуть-чуть обидевшись даже. – Правда, раскулаченная. Лишенка. Меня муж знаете как зовет? Принцесса на…

И Нина замолчала, не договорив. Что-то помешало ей выговорить – «на бобах».

– Принцесса, – пробормотал Петр, продолжая нудеть себе под нос. Все равно он был веселый, битый, но веселый, терпел боль, пел, фальшивя, он не унывал, он был стойкий. – «И тогда оловянный солдатик подумал: “Вот бы мне такую…”» – Теперь уже Петр замолчал, запнувшись. Все же продолжил после паузы: – «…Да она, как видно, из знатных, живет во дворце, а у меня только и есть, что коробка, да и то в ней нас набито двадцать пять штук, ей там не место! Но познакомиться все же не мешает».

– Это вы мне – из «Оловянного солдатика»? – догадалась Нина. – Наизусть всю сказку знаете?

– А как же! С любой строчки – и до конца. – Он остановил машину у дверей травмпункта. – Подождете полчасика? У меня приятель дежурит сегодня, повезло… Пересчитает мне ребра… Поломанные.

– Я с вами пойду.

– У нас с вами сегодня все по Гансу Христиану: и оловянный, и принцесса, и дворец, и даже тролль из табакерки. Трое троллей. Хорошо, мозги мне не вышибли. Малой кровью обошлось.

– Главный тролль у нас еще впереди, – вырвалось у Нины.

– Да? – Петр повернулся к ней. – Этот тот, который в больнице? – Он смотрел на нее внимательно, чуть прищурясь.

Все, что они еще не могли или не хотели произнести вслух, открыто, внятно, прямо, они говорили друг другу молча. Мучительный и счастливый язык взглядов, недомолвок, тайных подтекстов, главных слов, сказанных впроброс, между делом, – этот язык был освоен ими вполне. Впрочем, он несложен.

– Пошли в ваш травмпункт, – сказала Нина. – Он не в больнице. Он в Феодосии. Его уже выписали. Теперь – ваша очередь.

…Потом они ехали Чистопрудным. Все обошлось, оловянные ребра целы, на то они и оловянные, и кости целы, а к синякам и ссадинам нам не привыкать.

Петр вез Нину к ее дому, был вечер, морозный, зимний. Вдруг Петр присвистнул:

– Каток, Нина! Ура! Ну правильно, середина декабря…

Нина покосилась на него – он был совершенно счастлив, цыганские глаза его ликующе блестели.

– Вы, как мальчишка, этому радуетесь.

– А как же? А как иначе? Жизнь начиналась в середине декабря! В детстве. Главная жизнь – когда каток. Только!

Петр прижал машину к краю тротуара, выбрался сам, вытащил Нину – сумасшедший, ей-богу! Заводной, азартный, вот ведь и Дима такой же, но из Димы прет энергия дурная, недобрая, истерическая, вперехлест, со знаком минус, а у этого – в плюс, здоровая, добрая, веселая.

Дима – разрушитель, этот – созидатель.

Если бы все так просто было! Нет, все значительно сложнее.

– Куда? – кричала Нина, смеясь. – Петя, осторожней, вам же больно еще, вам вообще лежать сейчас нужно.

– Мне? Больно? – Петр вел ее вниз, на замерзший пруд, крепко держал за руку. – Мне замечательно.

Они спустились вниз по невысокому пологому склону. Впереди, за неровной кромкой снежных отвалов, блестела темная матовая гладь, каток, прочная ледяная Чистопрудная твердыня. Дальше, за узкой полоской пешеходной дорожки, за пустыми скамейками, за чередой машин, несущихся мимо («Аннушки» нет, ее стреножили на время), за темными стволами тополей горели фонари у бывшего «Колизея», слева высилась громада дорогой новорусской ресторации, исполненной с провинциальным разухабистым шиком, непотребной, нелепой, безвкусной.

– А помните, какая здесь была когда-то славная стекляшка? – Петр вел Нину к катку по снежной отмели, мимо праздных зевак, мимо бодрых собак, выгуливающих своих сонных хозяев.

– Смутно. Я здесь недавно. Хотя я рядом родилась, на Сухаревке. Это вы у нас абориген.

Петр держал Нину за руку, вел за собой, шел вперед, смеясь, говоря быстро, взахлеб, и это ощущение, полузабытое детское ощущение почти абсолютного счастья, простодушного, жадного восторга постепенно передалось и Нине. Она послушно шла за Петром, тоже смеясь, хмелея от беспричинной радости.

Тут что-то оглушительно щелкнуло, заскрипело над ними, над их головами, над катком. Как будто ночное небо над Чистыми прудами треснуло, словно замерзшее стекло. Но это тоже было весело – не страшно.

– Иди сюда. Не бойся! – Петр протянул Нине руку. Он уже стоял на гладкой ледяной тверди.

Нина молча покачала головой.

– Налейте мне вина! – грянуло вдруг над катком. Вот это что скрипело и трещало, это звуковых дел мастерга обкатывали престарелую, порядком изношенную технику. – Пришлите в номер счет! Пускай вокруг – весна, зато на сердце – лед…

– Вон они что поставили, молодцы, – заметил кто-то из собачников. – Наш похоронный марш, наш отходняк веселенький… Правильно. Помирать – так с музыкой.

– Нина! – крикнул Петр. Он разогнался и проехал по краю катка, скользя по ледяной его глади. – Идите сюда, покатаемся.

Теперь снова – «вы», Петр перескакивал с «ты» на «вы», Нина – тоже, все было непрочно, неопределенно, шатко, то ли «ты», то ли «вы». Вот так мы и скользим с тобой по льду на ощупь, может, упадем, может, устоим…

– Нина, идите!

Нина отрицательно покачала головой, благоразумно оставшись стоять у снежной насыпи. Нет, хватит с нее безумств, достаточно, на целую жизнь хватит этой осени, не пойду я к тебе, мне нельзя, Петя, не зови. Нет.

– Мои финансы поют романсы! – хрипел Буйнов. – Закатный берег, закат в крови… – Попсовый гимн, главная песня нашей осени и нашей зимы, какая жизнь, такие и песни, у нас теперь жизнь – попса, распродажа, дешевка, так давайте споем дурашливо, отчаянно, хрипло, надсадно! – Мои финансы, с волками танцы, не на чужие я играю – на свои!

Петр поскользнулся и упал, но тотчас вскочил. Ему же должно быть больно, его только что отметелили – нет, он уже выделывает какие-то немыслимые па под попсовую похоронку. Больно ему или нет, никто не знает, никто не должен знать, он – ванька-встанька, оловянный солдат. Он танцует – все сгрудились у снежной насыпи, смеются и аплодируют.

Буйнов орет, Петр пляшет… Цыгане шумною толпою… С ума сойти! Вот Петр сорвал с головы свою обливную кожаную ушаночку, кинул ее даме, выгуливающей шпица, жестами показал: а ты мне – свою шляпу.

– Выпил, что ли? – доброжелательно поинтересовалась дама у Нины.

– Ничего не выпил, просто веселый, – обиделась Нина.

– Что сделал я с душой? – надрывался Буйнов. – За медь и серебро…

Дама с собачкой швырнула Петру свою шляпу, Петр поймал ее, нахлобучил на голову. Теперь, манипулируя этой шляпой, то снимая ее, как бы прося у зрителей милостыню, то закрывая ею лицо в приступе лицедейского отчаяния, он выдал такой кабареточный класс и шик, что только держись, публика! Только держись, Нина.

– А в небе ангел мой! Танцует болеро… Мои финансы поют романсы…

Рядом хлопали от души. Только держись, Нина. Петь мы не поем, зато плясать – пляшем. Цыганская кровь.

– …Не на чужие я играю – на свои.

– Вот именно, – вздохнула дама с собачкой, прижимая шпица к груди. Петрову ушанку дама нацепила на голову, она сама теперь была похожа на собаку, на добродушного пожилого сенбернара. – Вот именно, что на свои. В том-то все и дело.

– Я поднимусь? – спросил Петр.

Нина уже открыла свою дверцу, собираясь выходить.

Нет. Не-ет, оловянный, никуда ты не поднимешься, Господь с тобой, понятно, чем это кончится. Теперь все по-другому, все изменилось за какую-то пару недель. Никуда ты не поднимешься, поезжай домой, нельзя.

А вслух она сказала:

– Может быть, мы все-таки заедем к мальчишкам?

– Я же вам говорю: они спят давно.

Опять он ей – «вы». А ты позволь ему подняться, Нина, и будет «ты», и все разрешится наконец. Что разрешится-то, опомнись! Как в пошлейшем анекдоте муж – в санаторно-курортной отлучке, а жена…

– Они сами засыпают?

– Сами, – ответил Петр. – Я их приучил.

– А Вовка темноты боится.

– Дрыхнет наш (надо же! «Наш»!) Вовка без задних ног. Смотрит десятый сон.

Можно, конечно, пригласить его на чай. Он голоден, он устал, его, между прочим, побили. Две недели назад он тебя врачевал, теперь, Нина, твоя очередь. Что ж вас бьют-то все время, оловянный, принцесса, а? Такая жизнь. Оловянная. Окаянная. Давай пригласи его к себе, окажи ему первую помощь.

Первую помощь я ему оказать могу.

Вторую – вряд ли.

– Вот и вам нужно выспаться, Петя. Поезжайте домой. Я тоже… Мне тоже… Мне завтра работать с утра.

– Завтра – воскресенье. – Петр смотрел прямо перед собой. – Насколько я знаю, у принцесс в воскресенье – выходной. Если они, конечно, не вкалывают сверхурочно.

– Я вкалываю. Я, Петя, принцесса-папарацци. А что? – И Нина невесело усмехнулась. – Ничего… Фонетически – близко. До свидания, Петя. Спасибо за все. Я завтра вечером Вовку заберу на денечек.

И Нина выскочила из машины, помахала Петру, успев отметить, что он сумрачен и даже не смотрит в ее сторону.

Она прошлась по комнатам, не раздеваясь, не зажигая света… Все к лучшему.

А что он ей читал из «Оловянного» там, в машине, на память? Что-то про дворец, про коробку… Он же не просто так это процитировал! И он еще запнулся на полуслове, замешкался. Слово забыл? Нет, Петр не может забыть, он же сам ей сказал: я эту сказку знаю наизусть, все запятые, все междометия…

Нина кинулась в детскую, включила свет. Совсем она спятила, видел бы ее кто-нибудь сейчас! Она лихорадочно перерыла Вовкины книги, полку за полкой, нашла наконец томик Андерсена, опустилась почему-то на пол, в чем была – в пальто, в сапогах… С каким-то нервным нетерпением перелистала страницы.

Вот он, «Стойкий оловянный солдатик». Нина пробежала глазами страницу, другую… «Коробка…», «Ей там не место…» Откуда он начал? Ага, отсюда. «Вот бы мне такую жену! – подумал оловянный солдатик. – Да она, как видно, из знатных, живет во дворце, а у меня только и есть, что коробка, да и то в ней нас набито двадцать пять штук, ей там не место! Но познакомиться все же не мешает».

«Вот бы мне такую жену». Здесь Петр запнулся, не решился или не захотел произнести вслух: «жену». Зато он произнес все остальное.

Нина осторожно отложила книжку в сторону, старую-старую, порядком потрепанную. Здесь есть другой Андерсен, новый, с роскошными иллюстрациями, в красивом нарядном супере, подаренный Вовке Димой на прошлогоднее Рождество, а эта книжка-старушка – она Нинина, из Нининого детства, ей сто лет…

Ей сто лет. Нине – примерно столько же.

«Вот бы мне такую жену!» – подумал оловянный солдатик.

Жену.

Спать. Я устала смертельно. Спать.

Телефон звонил. Нина открыла глаза, дотянулась до трубки.

– Второй прокол, мэм, – хмуро бросил Игорь вместо приветствия.

– Игорь, здравствуй, – сонно ответила Нина. – Игорь, это не моя вина. Во втором случае – точно не моя. Нас не пустили. Нас оттуда вышвырнули.

Она села на постели, под тянув колени к подбородку, сжимая трубку в руке. Игорь молчал. Чем дольше он молчал, тем тягостнее становилось Нине, тем поспешнее, униженней, суетливей она оправдывалась. Вот, оказывается, каков он – ужас работника, на которого прогневался хозяин. Ощущение абсолютной зависимости, подлый рабский страх, земля уходит из-под ног. Нина никогда этого прежде не испытывала. Даже там, в другой своей жизни, полузабытой, далекой, почти нереальной, как палеозой, в жизни «до Димы», Нина никогда так панически не боялась потерять работу. Ну, выгонят ее из посудомоек – она пойдет в харчевню напротив.

А вышвырнет ее теперь Игорь – что тогда? Две тысячи долгу, неделя на все про все.

– Что я могла сделать, Игорь, выкинули за порог! Кстати, это тебе сигнал. Мы становимся персона нон-грата. Нашлепай нам каких-нибудь липовых ксив, что ли, нас ведь скоро никуда пускать не будут.

– Должна была с черного хода пролезть! – заорал хозяин улья. – По водосточной трубе вскарабкаться, стену лбом прошибить! Это входит в профессию, детка. Ты не светский репортер, ля-ля-тополя, дыша духами и туманами, дозвольте вас анфас и профиль, мерси, премного благодарны-с! Ты – папарацци, ты – танк! Не в дверь, так в окно, не в окно, так через дымоход, в дымоход не вышло, значит, через угольное ушко пролезешь, не переломишься.

– Игорь, – попыталась отшутиться Нина, – где ты видел танк, который пролезает через угольное ушко?

– Я видел! Только что! – рявкнул Игорь. – Я ему сейчас пятьсот баксов выписал премиальных.

– Это Витьке, что ли, бритому? – догадалась Нина, давя глухую ревнивую зависть. – Ну, так ему – двадцать лет, он…

– А я тебя предупреждал, – запальчиво перебил ее Игорь. – Я тебя сразу предупредил: старовата, матушка, для нашего сафари.

– Игорь… – начала Нина, сжавшись от унижения, сгорбившись на своей постели, хорошо, что он ее сейчас не видел, – она сидела, подтянув колени к подбородку, сжав их рукой. И рука, и колени мелко, предательски дрожали. – Игорь, послушай…

– Старичка-пиита я тебе простил, нехай себе клептоманит, но это становится нормой, Нина. Твои проколы становятся нормой.

– Игорь…

– Давай так. Я тебя спускаю на Проскурина. Актер. Помнишь, мы говорили?

– Помню.

– Сейчас приедешь в контору, общнешься с Леней. Леня Проскурина второй месяц пасет. Я тебе дам машину, поедешь с Валериком в это селение, сиди там хоть сутки, хоть трое. Ходи за Проскуриным по пятам.

– Я поняла.

– Он там не просыхает. Давай поработай. Мне нужна пара-тройка жанровых сценок. В духе передвижников. Что-нибудь вроде народный артист, лауреат Госпремий, сдает пустые пивные бутылки в местное сельпо. В общем, «Завтрак аристократа». Все слезами обольются. Ферштейн?

– Натюрлих.

– Нина, провалишь Проскурина – вылетишь из лавки сей же час. Без выходного пособия. Вопросы есть?

– Нихт. – Колени у Нины дрожали, как у школьницы перед коллоквиумом.

– Умница. Давай подсуетись. Леня введет тебя в курс.

Игорь бросил трубку.

Нина вскочила с постели.

Выгонит… Так, соберись. Проскурин. Давай, Нина, в узел себя завяжи, вывернись наизнанку, но сделай Игорю Проскурина! Иначе – выгонит.

Она стремительно оделась Фотокамера, сумка, термос… Обожгла гортань чашкой наспех сваренного, наспех проглоченного кофе… Набрала Солдатовых:

– Петр Андреич? Это Нина, здравствуйте. Петя дома?

– Он, Ниночка, мальчиков в школу отвез и поехал работать, – ответил старик. – Что-нибудь передать ему?

– Я должна была Вовку сегодня забрать, я не смогу, наверное… Я, может быть, на день-два отлучусь, вы меня не теряйте.

Еще через пару минут Нина уже открывала входную дверь, на ходу дожевывая бутербродик. Распахнула дверь – и замерла.

Петр Солдатов стоял, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Он был абсолютно невозмутим.

– Доброе утро, – ошеломленно выдавила Нина. – Вы… Вы давно здесь?

– Минут сорок, – ответил Петр, не двигаясь с места.

– А что же вы… А почему вы не позвонили? – Нина с трудом подбирала слова, все еще не придя в себя толком. – Я, Петя, очень рада, что вы пришли, но… Но, может быть, в другой раз? Дня через два я вас всех приглашу… И мальчишек, и Петра Андреича… – Нина окончательно смешалась. Выпалила скороговоркой: – Петя, простите. Работа!

– Какая? Вот эта опять? – Петр кивнул на ее сумку. – Папарацци? Ну, так я вас не пущу. Я тут под дверью и караулю поэтому.

Потеряв дар речи, Нина застыла на пороге своей квартиры и лишь остолбенело смотрела на Петра.

Он подошел к ней, обнял за плечи. Нина снова очутилась в прихожей, он втолкнул ее туда – каким-то непостижимым образом Петру удавалось быть и бесцеремонно-жестким, и деликатным одновременно.