Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Но теперь все было сложнее. Да, Олега, как и прежде, принимали радушно или с показным радушием – один черт… Стелили ему на кухне или в детской, пили с ним водку, материли, сидя за столом, этого вылизанного, упитанного мальчика в круглых очках, по вине которого все стали банкротами. «Да киндер-то в чем виноват? Шестерка, стрелочник… Его призвали, подтащили к рампе, он спел свою арию Нижегородского гостя…» – «Недолго музыка играла, Олежек! Недолго фраер мухлевал…»

И все же Олег чувствовал себя стесненно, неуютно. Нашел время для приживальства! Он сам себе напоминал незваного дальнего родственника, который явился в чужой дом, когда только что объявили войну: вероломное нападение, всеобщая мобилизация, хозяин вот-вот отправится на призывной пункт, хозяйка, рыдая, собирает ему вещмешок, и до Олега ли сейчас? Кому он здесь нужен?

И все же каждое утро он поднимался по звонку будильника, сползал, зевая, с чужой постели, с продавленной раскладушки, поставленной для него на кухне какого-нибудь бывшего помрежа Коли, владеющего теперь бензозаправкой, и отправлялся в свое отделение «Альфа-банка».

Олег входил под его негостеприимные своды, уже опустевшие, уже пережившие давку августовских дней, столпотворение, хриплые вопли и глухие стенания обманутых вкладчиков.

Вкладчики больше не бились телами о неодолимую преграду, воздвигнутую между ними и курвами-операционистками, не тянули к ним белы руки, моля о пощаде, о снисхождении, крича о попранных правах и голодных детях, вторую неделю сидящих на геркулесовом отваре.

Теперь здесь было пусто. Ласковые дикторши ОРТ и сумрачный дядя с бородой лопатой, хозяин наших денег, вершитель наших жизней, объяснили вкладчикам, что бабок своих те не увидят долго. Может статься – не увидят никогда. Слово «никогда» вкупе с загадочным словом «дефолт» и аббревиатурами типа ГКО и МВФ оказали на сердца и души вкладчиков почти магическое действие.

Вкладчики притихли. Скорбный покой разгладил их лица. Дрожащею рукой нацарапали они на фирменных бланках: «Не замай!», в просторечии – заявку на выдачу вклада. В последний раз, с сиротскою униженной полуулыбкой, взглянули они на операционисток, застывших за оконцами стеклянных перегородок наподобие скифских баб. Взглянули – и потянулись к выходу безмолвной чередой, не ропща, ссутулясь, сжимая в вялых дланях свежие номера московских газет, которые теперь прочитывались с жадным любопытством и затаенным ужасом от корки до корки. Как последние сводки с театра военных действий. Только вместо перечня захваченных противником городов – траурный список низвергнутых банков…

– А вы у нас самый стойкий, да? – улыбнулась Олегу молоденькая операционистка. Это была странная улыбка – смесь сочувствия, раздражения и тщательно скрываемого обывательского интереса. – Все написали заявки и ушли…

– Куда? – перебил ее Олег, положив на стойку локти скрещенных рук. – На фронт? Как там… «Обком…» Нет, «Обмен закрыт. Все ушли на фронт». Ты записался добровольцем?

Последняя фраза адресовалась охраннику, сидевшему в закутке за деревянной выгородкой. Охранник хмыкнул и зарделся. Он был юн и смешлив.

– Все ушли домой, – терпеливо пояснила операционистка. – Написали заявки на выдачу вклада, теперь сидят дома и ждут, когда им позвонят. Вы вроде тоже написали.

– Написал, – с веселой злостью согласился Олег. – Но у меня дома нет. Мне негде сидеть и ждать. Я бомж. Ночую на вокзалах.

Операционистка вздохнула и страдальчески округлила тщательно подмалеванные глазки – дескать, как ты нас всех тут достал, вторую неделю ходишь, давишь на жалость! Глазки она теперь подрисовывала с особым тщанием, готовясь к бесплатному ежедневному спектаклю. Еще бы! Бывший супер, властитель дум (Интересно, сколько ему? К полтиннику, должно быть.), любимый актер ее мамочки, да и сама она млела классе в восьмом, когда на Новый год показывали «коронку» его в двух сериях… И мамочка, разомлев после второго бокала «Советского шампанского», всегда говорила, шепотом, как только отец выползал на кухню проверять свою индейку: «Нет, ты глянь! Вот мужик! Ни кожи ни рожи, тощий, как спица, а млею!»

Теперь этот тощий стоял возле окошечка, глядел просительно.

– Девушка, отдайте мне мои тугрики! Во как нужны! – Удар ребром ладони по острому кадыку. – Зарез! У вас наверняка где-нибудь есть заначка.

– Во-первых, никакой заначки нет, – возразила операционистка. (Кайф! Острейший кайф. Видела бы мамочка!) – А во-вторых, почему мы должны делать для вас исключение?

– Я – актер, – выдавил Олег, медленно заводясь. – И между прочим, не последний.

– Да-а? – Операционистка нарочито недоверчиво, изучающе его оглядела, как бы ставя под сомнение и первое утверждение, и второе.

– А что, не похоже? – Олег сузил от злобы светлые свои, узкие, раскосые глаза – где-то там, в степной вековой мгле, прапрапрабабку его догнал, верно, быстрый татарин. – Не похоже, детка?! Что, спеть тебе? Стишок рассказать? Чечетку сбацать?

Банковские стервозы прилипли к своим оконцам. Нате вам, курвы!

Олег вышел на середину зальчика и рванул свой коронный перепляс, короткий, яростный, с дробным топотом ног, со звонкими частыми ударами ладоней по острым коленям – хоп! хоп! По пяткам, теперь – по ушам, оп-па!..

– Гражданин! – Охранник выбрался из своего загончика. – Гражданин, давайте выйдем!

Олег на него и не взглянул.

– Чего еще? – спросил он у зачарованно взирающих на представление баб. – Спеть вам? – Перевел дыхание. – Стишок рассказать? – Волна бессильной отчаянной дури гнала его, подхлестывала. – Рассказать? Извольте!

– Гражданин, давайте потише все же! – Охранник смотрел на Олега растерянно, не зная, что предпринять, – актер как-никак. Фамилии он не помнил, но уважать – уважал.

– Сентябрь уж наступил! – торжественно объявил Олег. Подумал, добавил: – Уж роща отряхает…

Операционистки истерически захихикали.

– …Наш уцененный рубль! С нагих своих ветвей! – И Олег поклонился в пояс.

– Гражданин, соблюдайте… – Охранник, наконец решившись, осторожно дотронулся до руки Олега.

– Это кто гражданин? Я – гражданин?! – Олег резко повернулся к нему. – Гражданин чего, служивый?

– Как чего?! – Охранник вспыхнул. – Федерации… Российской федерации… Давайте все же будем соблюдать…

– Ах, Федерации! – Олег огляделся напоследок. Больше он сюда не придет. Порезвились – и хватит. – Федерации. Соблюдать. А она – соблюдает? А?! Тебя как зовут?

– Гена, – растерянно ответил охранник.

– Вот ты мне скажи, Гена… – Олег приобнял его, направляясь вместе с ним к выходу. – Ты мне ответь. Вот эта самая Федерация, мать ее, по отношению ко мне хоть что-нибудь соблюдает? Нет? Так какого рожна я должен чего-то там соблюдать?! Я ей, Гена, ничего не должен. Мы с ней, Гена, квиты. Понял меня?

Гена ошалело молчал. Бедный Гена.

Олег распахнул дверь ударом ноги, вышел на улицу и, пройдя несколько шагов, остановился. Пошарил в карманах куртки в поисках сигарет. Скоро у него не останется даже на сигареты… Народный артист, блин! Нормально. Будешь бродить по загаженному подземному переходу мимо смуглолицых продавцов и, боязливо касаясь локтей пробегающих мимо сов-служащих, униженно канючить: «Мужик, дай закурить! Узнал меня? Нет?.. А вот так, в профиль? Ага, это я, мужик. Ага, нам тоже хреново. Кина не будет. Кинщик спился. Из всех искусств для нас важнейшим является вино».

Олег достал из кармана куртки зажигалку, похлопал по другому… Кто-то вежливо покашлял за спиной. Олег оглянулся: охранник Гена протягивал ему пачку сигарет.

– Хоть все берите, только пачку пустую мне отдайте. С вашим автографом.

– Спасибо. – Олег взял сигарету, достал ручку, размашисто расписался на пачке. – Ты чего выскочил? Ты ж на боевом посту!

– Да ладно, они на обед закрываются. – Гена спрятал пачку в карман. – Я вас узнал. Мучился-мучился – и узнал. Вы в этом фильме про красных-белых свистели классно. Помните? – И он радостно, ликующе, совсем по-детски рассмеялся.

– Досвистелся. – Олег хмуро покосился на окна банка. – Все просвистел.

– Совсем денег нет, да? – сочувственно спросил Гена.

– Видишь ли, Гена… – Олег закурил. Паршивые сигареты, дешевые, резкие. Привыкай. Скоро будешь махрой затягиваться. – Я, Гена, театральную школу решил открыть. Тут, под Москвой, под Боровском. Я оттуда родом. Зданьице нашел, но ему капитальный ремонт надобен. Занял под это дело десять тысяч баксов у друга. Аккурат перед кризисом.

– Это ж надо! – Гена покрутил башкой, присвистнув.

Олег сделал глубокую затяжку, закашлялся, давясь этой копеечной гадостью. Он сам себе удивлялся. Зачем он рассказал о своей беде чужому человеку? Затем, что тот – чужой. Сейчас Олег хлопнет Гену по плечу на прощание, повернется и уйдет. И не будет никаких расспросов, ахов-охов, причитаний. Причитаний нам не нужно. Потому он и жене не сказал ни слова, и друзьям, принимающим его на постой.

– Все потратили уже? – спросил охранник.

– Все. В июле еще.

– А отдавать по новому курсу?

– А как же иначе! – усмехнулся Олег. Докурил, бросил окурок на пыльный асфальт, хлопнул охранника по плечу. – Бывай, служивый, – повернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

* * *

– Ну что ты делаешь? Посмотри!

Нина подняла голову и вопросительно взглянула на мать.

– Ты ему только что манную кашу посолила. Нина! Ты вообще сегодня не в себе. Вот сахарница.

Нина кивнула, открыла сахарницу. Сын Вовка придвинул к ней тарелку с манной кашей. Нина взяла ложку, лежавшую рядом с тарелкой, аккуратно, не торопясь, зачерпнула в нее манной каши и опустила ложку с кашей в сахарницу.

– Ни-и-ина! – возмущенно завопила мать. – Ты что? Ты в своем уме?

Вовка закатился радостным хохотом, молотя ладошками по клеенке.

– Мама, – сказала Нина, переждав хохот и вопли. – А что, если мы продадим твою квартиру? У Димки долгов – куча. И на лечение сейчас деньги понадобятся. Продадим твою квартиру, ты переедешь к нам, в конце концов, ты уже немолодой человек, тебе нужна моя…

Дальше Нина могла не продолжать. Все те полчаса, которые ушли на то, чтобы торопливо скормить Вовке сладко-соленую кашу, одеть его, одеться самой, лихорадочно собрать в детский рюкзачок шорты и майки, – все эти полчаса Нина внимала гневному материнскому монологу.

Мать безостановочно и надрывно кричала, следуя по пятам и оглушительно хлопая дверями. Да, вопила мать, продавайте, хоть завтра же, я сама найду маклера, здесь живет один на четвертом этаже, возьмет недорого, продавай! Только дай мне полдня на то, чтобы я включила газ и сунула башку в духовку! Лучше помереть сразу, чем подыхать медленной смертью, загибаться под одной крышей с твоим спивающимся шизоидом!

– Мама, я прошу тебя, не при ребенке, – шептала Нина, запихивая в рюкзак Вовкину пижаму. – И шизоид, между прочим, сам тебе эту квартиру купил. Крылатское, воздух, две комнаты, окна во двор, все, как ты хотела.

Мать мелко кивала, трясущимися руками открывая склянку с валериановыми каплями. Да, соглашалась она, Крылатское, воздух, хорошо продадите, не прогадаете, и травиться я здесь не буду, чтобы покупателей не отпугивать, я пойду завтра на Курский вокзал и лягу на рельсы, под электричку. Деньги на похороны отложены, в правом нижнем ящике стола, так что тратиться вам не придется, не бойся!

– Мама, ты меня прости, но боюсь, их не хватит. – Нина истерически, негромко смеялась, открывая входную дверь и выталкивая Вовку на лестничную клетку. – Они обесценились, мама. Кризис. Ты не торопись под электричку, пожалуйста, мне только этого сейчас не хватало! Муж – в реанимации, мать – в гробу, денег нет, менты вот-вот нагрянут…

– Какие менты? – насторожилась мать, мгновенно успокаиваясь. – Зачем?

Нина только поморщилась, кляня себя за досадный промах. Бросила на ходу:

– Все, успокойся, никто твою квартиру продавать не будет.

Лифт, двор, маршрутное такси.

– Ма, а где наша машина?.. А Владик почему не приехал? – вопрошал Вовка, елозя на жестком сиденье маршрутки.

– Вова, машины больше нет. Забудь.

Вовка скис, скорчил недовольную рожицу, отвернулся к пыльному окну. Машины больше нет. Все, что от нее осталось, сгреб на широкую свою ладонь, увез невесть куда, в преисподнюю для средств наземного транспорта, эвакуатор с надписью «Ангел» на дверце. Они там тоже шутить научились по-черному…

Вход в метро. Вовка пугливо замер у турникета, не зная, куда опустить пластмассовый жетон. Как дети быстро забывают! Как охотно привыкают они к правилам новой жизни, где нет ни метро, ни автобусной давки, а только авто к подъезду, дверцы распахнуты и улыбчивый Владик заботливо пристегивает Вовку ремнями безопасности…

И Левки нет в Москве, как назло. Он ни о чем не знает. Нина позвонила ему сразу же после того жуткого ночного разговора с незнакомцем вымогателем, и Левкина жена, тоже плача, сказала ей: «Нина, он в Минске. Срочно вылетел. Надолго. У него вся надежда была на Минск, на новых партнеров, а теперь, похоже, труба. Им невыгодно. Кризис».

Левки нет. Посоветоваться не с кем. Как вышло, что Нина совсем одна? Вот так и вышло.

Она тащила сына наверх по эскалатору. Скорее домой, запереть Вовку и – на рынок Дима попросил меда. Липового меда, светлого, густого, душистого, вдруг ему захотелось меда. Слава богу, аппетит возвращается, возвращаются нормальные человеческие желания, а то сутки лежал лицом к стене – медсестра рассказала Нине, не зря ей Нина пятьдесят долларов сунула и флакончик духов.

Теперь бегом по бульвару. Три часа дня. Успеет и на рынок, и в больницу. К Димке еще не пускают. Она ему каждый день писала записки, старалась, чтобы веселые. Неделю он молчал, вчера наконец: «Привези меда».

Тридцать тысяч долларов… Ничего, что-нибудь придумаем.

Вовка закапризничал, выдернул руку. Устал, бедный.

Вот и подъезд.

Что-нибудь придумаем, главное – Димка жив, все живы. Она сказала этому кошмарному типу в микроавтобусе тогда, ночью: «Дайте мне три дня. Я решу, как быть. Три дня. Только мужу, умоляю, ни слова! У нас все решаю я. Слышите?»

Нина нажала на кнопку одного из лифтов.

Вовка стоял радом. Она поправила лямку детского рюкзачка, полусползшую с узкого Вовкиного плеча. Двери лифта открылись.

Нина коротко, хрипло охнула. Кто-то – кто? откуда он взялся? – кто-то невысокий, широкоплечий, втолкнул Вовку в кабину, двери тут же закрылись, и лифт взмыл вверх.

Куда? Где остановится?

Нина завыла в голос, метнулась к окошку консьержки – никого. Она принялась судорожно давить на обе кнопки, замолотила кулаками в сомкнутые створки дверей.

– Помогите! – крикнула она. Кому? День, ни души…

Дверцы соседнего лифта наконец раскрылись. Нина вытолкнула оттуда девчонку лет двенадцати, нажала на кнопку своего, десятого, этажа.

Лифт пополз наверх – медленно, как медленно, это невыносимо! На каком этаже они вышли? Кто это? Что это?! Надо было бежать по лестнице! Господи Боже, Вовочка, сын, помогите же кто-нибудь, пронеси, Господи!

Десятый.

Плохо понимая, что делает, ведомая не разумом – инстинктом, Нина ринулась в узкий коридор, соединяющий четыре квартиры. Попыталась открыть на бегу сумочку – пальцы не слушались, соскальзывали.

Она подбежала к своей квартире, и дверь распахнулась прежде, чем Нина успела поднять руку. Какой-то человек, вцепившись в ее локоть, втащил Нину в прихожую, бормоча:

– Тих-тих-тих… Тихо! – Продолжая сжимать Нинин локоть, он захлопнул дверь и пробубнил почти весело: – Чего шумим, мадам? Пацана напугаешь.

Нина вырвалась из его лап, ринулась в гостиную, не глядя под ноги, едва не упав, налетела на перевернутую софу, больно ударилась бедром об острый край резной спинки. На полу валялись книги, шмотье, раскрытые шкатулки – Димка, дурень, обожал Палех…

Вовка! Вовка… Он был в спальне, сидел в Димином кресле возле окна и затравленно смотрел на мать.

Рядом с креслом стоял громила лет тридцати, говорил по мобильному, носком ботинка брезгливо потроша содержимое разбросанных по ковру ящиков из туалетного столика.

Нина метнулась к сыну – громила загородил ей дорогу, сунув мобильник в карман.

– Пусти! – Она попыталась обогнуть преграду. – Пусти! Вова!

– Сядь! – велел громила.

Он нажал ладонями ей на плечи, и Нина осела на край постели, устланной пестрым слоем тряпья, вместе с вешалками выдернутого из платяного шкафа.

В спальню вошел первый, тот, что называл ее «мадам». Был он белесый, приземистый, корявый. Он обменялся с напарником быстрыми взглядами, встал между Ниной и Вовкой.

– Вова! – Нина вскочила с постели.

– Не верещи, – приказал белесый. – Сядь, где сидела.

Нина попыталась обогнуть его справа – он толкнул ее обратно, на скомканное покрывало, заваленное шмотьем.

– Вова, они тебе что-нибудь сделали? – выкрикнула Нина.

Сын молчал, вжавшись в кресло.

– Деньги – в гжельской шкатулке, – сказала Нина, стараясь говорить спокойно и четко. Нужно дать понять Вовке, что ей не страшно. – Там восемь тысяч долларов. Все, что у нас есть.

– Да уж отыскали, – хмыкнул тот, что с мобильником, присев на широкий подоконник и положив лапу на спинку кресла, в котором съежился Вовка. – А еще двадцать пять?

Двадцать пять. Значит, это люди Михалыча. Михалычем велел называть себя ночной человек из микроавтобуса. Тот, что «выписал» Нине счет на тридцать тысяч баксов. Тот, у которого она попросила три дня на размышление. Значит, их с Вовкой не убьют. Если бы просто воры-домушники – ее бы сейчас… И Вовку…

Вовка молча смотрел на мать. Он казался совсем крохотным в огромном Димином кресле. Нина попыталась улыбнуться. Потом, стараясь говорить как можно тверже, спросила:

– Почему – двадцать пять? Двадцать две Восемь уже у вас. Всего мы должны вам тридцать.

– А мы что, задарма, что ль, твои лифчики перетряхивали? – хмыкнул белесый. – Три штуки – нам. По полторы на рыло. Все одно даром работаем. Даром, мадам.

– Я отдам. – Нина встала с постели, сделала несколько осторожных шагов к креслу. – Двадцать пять. Отдам. Хорошо.

– Когда? – Белесый встал на ее пути.

– Это большие деньги. – Нина взглянула ему прямо в глаза – светлые, почти бесцветные, ресницы будто мукой обсыпаны. – Мне нужно время. Занять мне не у кого. Никто сейчас не займет.

– Они ждать не будут! – отрубил белесый. – Никто сейчас ждать не будет. Неделя.

– Две. – Сказала, как отрезала. А где она их возьмет? Где она достанет двадцать пять за две недели? – Только мужу – ни слова. Это мое условие.

– Если сунешься к ментам… – подал голос громила с мобильником, опуская большую тяжелую лапу на Вовкину голову. – Сунешься к ментам…

– Убери руку! – крикнула Нина, не сдержавшись.

– Только сунься, – и, быстро проехав пятерней по Вовкиному лицу, сжал пальцы на его горле.

– Та-ак… – пробормотал Петя Солдатов, ставя тыкву в духовку. – Ну, публика… – Он закрыл духовку, подмигнул своей домашней пастве заговорщически: – Время пошло!

Оба его чада и Солдатов-старший уже сидели за кухонным столом. В одинаковых позах: руки скрещены на груди, нога на ногу. Испытующие взоры обращены на кормильца. Потом все трое перевели глаза на стрелки старинных часов с кукушкой.

Петр наклонился к духовке Тыква томилась там, в сумраке, в пекле – крутобокая, пузатенькая, тыква по-солдатовски. Фирменное блюдо. Внутри – сладкий рис, изюм, чернослив и прочие вкусные разности.

Еще через несколько минут Петр уже садился в свой раздолбанный «жигуленок», заводил мотор, поглядывая на часы. Кулинарно-автомобильный марафон, излюбленная игра семейства Солдатовых. Какая там к черту коррида, какие там бои гладиаторов! Задача состояла в том, чтобы за час десять, отпущенные тыкве на дозревание в духовке, успеть отловить и развезти по адресам не меньше двух пассажиров, вернуться затем домой и, выложив на стол свеже-заработанные тугрики, извлечь румяный овощ (а ароматы! а аппетитная корочка – боже!) из духовки.

Высший пилотаж. Все нужно рассчитать: время, отпущенное на оба маршрута, и возможные «пробки».

Мужика, которому в Химки, – отметаем. Этой парочке, рвущейся в Теплый Стан, – наш теплый привет и твердый отказ. А вам куда, отец? Отцу – на Автозаводскую. Берем. Сидайте.

Пожилой дядечка аккуратно расставил на заднем сиденье четыре сетки, набитые куриными яйцами. Сам сел впереди, перевел дыхание.

– Куда ж так много? – не выдержал Петр. Тормозя у перекрестка, поинтересовался: – Это сколько десятков? Сто? Они ж протухнут у вас!

– Протухнут – пойду на Красную площадь. – Дядечка достал из кармана платок, вытер потный лоб. – Буду ими в Кремлевскую стенку швырять. – Он вздохнул, оглядев свои сетки хозяйским оком. – Ну как не купить? Как не запастись? Везде уже по девять рублей десяток, а эти – по пять. Мне зять позвонил, я приехал, запасся.

– Значит, они уже тухлые, – осторожно предположил Петр. – Раз везде по девять, а эти по пять, значит, какой-то с ними непорядок.

– Типун тебе! – Дядечка нагнулся к сеткам, принюхался. – Они с грузовика торгуют. Без наценки. Не, все по-честному. У продавщицы лицо такое простое, открытое…

– Так у нас, отец, у всех простые открытые лица, – заметил Петр, глядя на дорогу. – Счастливое свойство нации. Мы все – простые. Мы с этими простыми открытыми лицами и нож к чужому горлу приставим, и в чужой карман залезем – запросто! Открыто.

– Может, правда, тухлое? – Дядечка вынул из сетки яйцо, подбросил его на ладони.

– А банкир этот – видел, отец? – не унимался Петр. – Прост, открыт, добросердечен! Рождественский дед практически! Палку в руки, кафтан, и бороду клеить не надо. – Он достал из кармана складной нож и протянул пассажиру.

Дядька с опаской легонько ударил ножом по яйцу. Повел ноздрями и выругался от души.

– Тормози! – велел он. – Тухлые! Тухлые, мать твою! Тормози! Вот скотская страна! Все скоты – сверху донизу, – забормотал дядька, открывая дверцу и выставляя все четыре сетки с тухлыми яйцами на асфальт. – Значит, мы этого стоим. Понимаешь? Значит, мы этого заслуживаем. Чтобы с нами – как со скотами. Нас всех – мордой об стол. Так? А мы что? Мы встали, утерлись и давай друг друга молотить! Тухлятину друг другу сплавлять… Под шумок Под панику. Вот такой мы народ, парень. Так нам и надо.

Он взглянул на Петра горько – старый лысый мужик, простецкая неглупая физиономия, дачный неровный загар, узловатые руки. Руки мелко дрожали.

– У меня есть валидол, – сказал Петр. – Дать?

– Нет. – Дядька покачал головой. – Что ж мы за народ? В Люксембурге каком-нибудь сраном случись такое, да все, как один, пойдут к ихнему бундесверу, или чего у них там… Весь госдепартамент ихний – к стенке! А мы дерьмо схавали, спасибо сказали и ну друг другу гадить, тухлятину сбывать… Ладно, я пешком пойду пройдусь. Может, успокоюсь. Сколько я тебе должен?

– Ничего ты мне, отец, не должен. – Петр взглянул на сетки, стоявшие на асфальте, потом – на часы: похоже, к тыквенной каше ему не поспеть. – А как насчет Кремлевской стены? Хочешь, сейчас подъедем? И тухлым яйцом – по нашему бундесверу. Идет?

– Стену жалко, – вздохнул дядька, выбираясь из машины. – Там хорошие люди лежат. Через одного. Нет, не божеское дело.

Он подхватил сетки и поволок их к мусорному баку, стоявшему невдалеке, в замызганной подворотне, у обшарпанной щербатой стены.

Ирка притащила три огромные клеенчатые сумки, розово-голубые, в полосочку. Как это она их сохранила, не выбросила к чертям? Сумки из Иркиного прошлого, из их общего прошлого, из того недавнего-давнего-предавнего прошлого «до Димы», до Диминого ослепительного и судьбоносного появления в их жизни, серой, скудной, сирой, когда Ирка таскала в этих турецких клеенчатых торбах турецкое же копеечное тряпье на вещевой рынок. А Нина мыла подъезды.

Потом явился Дима. Настало чудное мгновенье. Явился – что было, то было… Явился – добился. Добился – спился. Уж не взыщите за непритязательность рифмосложения, господа, зато это самая русская рифма: у нас между вершиной и пропастью, между победой и поражением – один шаг.

Теперь летели в эти турецкие сумки недорогая короткая Нинина шуба песцовая, подороже – Иркина из нутрии. Ирка до последнего упиралась, размазывала слезы по лицу: не отдам! «Ты хочешь, чтобы нас тут всех передушили по одному? – злым шепотом спрашивала Нина. – Тебя, меня, Вовку?» Нет, этого Ирка не хотела. Вот тебе, мама, шуба и вот тебе мое манто, но только это не решит проблемы. Абсолютно!

Через час они уже распихивали по турецким торбам все, что можно было отнести в ломбард. Шубы, Нинины драгоценности (Вовка говорил «долгоценности», Вовка был путаник)… «Вова, ты где? Иди сюда!» И Нина бежала за сыном на балкон. Сын должен быть рядом с ней, перед глазами. Иначе не по себе. Душу сжимает страх, выматывает неотвязная глухая тревога.

Еще через час, выбравшись из такси, они уже спешили к зданию ломбарда, волоча неподъемные сумки и таща за собой Вовку.

– Вова, не отставай! – то и дело повторяла Нина. – Ира, возьми его за руку!

– Мама, как я его возьму? У меня руки сумками заняты.

Они свернули на узкую старомосковскую улочку. Был сентябрьский полдень, еще теплый, тихий, сине-золотой.

– Мама, смотри! – ахнула Ирка, замедлив шаг. – Это же… – и она назвала фамилию знаменитого поп-певца. – Вон, напротив, у машины.

Нина перевела взгляд. Звезда отечественной попсы, субтильный брюнет с потасканной рожей, наполовину скрытой затемненными очками и длинной прядью жидковатых серо-буромалиновых волос, стоял, облокотившись на открытую дверцу своего авто, на противоположной стороне улочки и хмуро курил, вполголоса переругиваясь с кем-то, сидевшим в машине.

– Боже, сам! – Ирка застыла на месте, восхищенно рассматривая властителя дум. – Отпад! Неужели он тоже в ломбард? Такой супер – и в скупку… Вот что кризис с людьми делает!

– Ира, пойдем. – Нина потянула дочь за руку.

– Нет, я его щелкну! – Ирка торопливо расстегнула «молнию» турецкой сумки. Маленькая фотокамера, дорогая, удобная, легкая, Димин подарок падчерице, лежала там на самом верху. – Это же раз в жизни бывает, мама!

Из машины поп-идола между тем выбралась рослая красивая мулатка, что-то быстро, напористо и гневно втолковывая своему бой-френду.

– Бо-оже… – прошептала Ирка, выбирая оптимальный ракурс. – С любовницей! Умереть! Значит, правду девки говорили: косит под Де Ниро. Только с черными спит.

– Ира! – Нина понизила голос. – Как тебе не стыдно при ребенке! Идем сейчас же, убери свою…

Дальнейшие события развивались стремительно и шумно. Мулатка там, на противоположной стороне улицы, отвесила поп-звезде щедрую оплеуху. Ирка успела увековечить сей эпохальный миг, издав гортанный ликующий вопль.

Певец обернулся в ее сторону. Держась одной рукой за пылающую щеку и размахивая соскочившими с носа очками, которые едва успел поймать на лету, он разъяренно заорал:

– Отдай камеру, тварь! Я об твою морду ее разобью!

– А ну не сметь! – неожиданно для себя выкрикнула Нина, выкрикнула с такой силой ненависти и гнева, загораживая собой своих перепуганных чад, что певец, уже двинувшийся было к Ирке, остановился в замешательстве. – Только попробуй подойди! Давай-давай!

– Ты боишься, что об этом узнают, Се-ерж? – томно протянула мулатка. – Пускай узнают, прекрасно! Ты стал бояться, Серж, да?! – И она, перейдя на английский, добавила что-то насмешливо-презрительное.

Серж уныло посмотрел на нее. Похоже, мулатка вила из него веревки. Он сам был похож на веревку – тощий, узкий, серый какой-то.

– Пошли, – приказала Нина своим, подталкивая их к ломбарду, то и дело оглядываясь на поп-идола, провожавшего троицу недобрым взглядом.

У дверей в ломбард Ирка опустила обе сумки на асфальт и выпалила, победно глядя на Нину:

– Мать, у меня идея. Гениальная. Супер!

– Открой дверь, – вздохнула Нина, сгибаясь под тяжестью своих сумок. – Какая еще идея?

– Мы его продадим, – ликующе пояснила Ирка. – Мы продадим этот кадр. Да? Класс? Между прочим, нехилый заработок, мать. Ты знаешь, что такое папарацци?

* * *

– Он в павильоне. – Жена подошла к Олегу. – Помрежка сказала, он уже в павильоне. Там с декорацией какие-то нелады. Пошли.

Олег нехотя двинулся за ней, стараясь не смотреть по сторонам. Он шел студийными коридорами, спускался по одним лестницам, поднимался по другим… Олег не был на киностудии три года. Три года назад все здесь уже напоминало пепелище, но пепелище, со следами вчерашнего пожара, когда угли еще дымятся и плачущие погорельцы, опасливо косясь на черные остовы обугленных балок, рыщут там и сям в поисках семейных реликвий, чудом уцелевших от языков пламени.

Теперь это было пепелище, поросшее травой и бурьяном. Мертвое. Всеми забытое. Ни следа от былой жизни. Тишина. Безлюдье. Безветрие. Жуть.

– Жуть, – пробормотал Олег, едва поспевая за женой, торопливо сбегающей вниз по лестнице.

– Ну перестань, – откликнулась та, не оборачиваясь. – Не ной. Вообще встряхнись как-то! У тебя рандеву с режиссером. Лелечка, соберись! Голливудский оскал! – И она оглянулась на Олега, открывая тяжелые, обитые листовым железом двери. – Чи-из!

– Вороне как-то Бог послал кусочек чиза, – усмехнулся Олег.

Все точно. Ворона – вот она, Ленка, его благоверная Провидение в лице бессмертной, древней, как старуха Изергиль, ассистентки по актерам послал Ленке роль в мыльном детективном сериале «Кровавая пятница». Ленка, существо незлобливое и совестливое, тут же пристроила в «Кровавую» беглого мужа, не испросив, впрочем, на то его согласия. (Хрен знает, где он ошивается, а потом – чего спрашивать-то? Живые бабки, наличкой, «зеленью»! За счастье почтет! Согласится как миленький.)

Олег согласился. Десять тысяч долгу. «Сколько кинут?» – хмуро спросил он жену, которая отыскала Олега у очередного приятеля, пустившего его на постой. «Ну, штуки две кинут! – кричала Ленка в трубку. – Шесть съемочных дней, Лелик, это по-божески!»

Олег согласился. Он, еще три года назад отказывавшийся от больших ролей, главных, вполне пристойных, – «потому что я это делал уже», «потому что режиссер – дерьмо», «потому что сценарий – аховый», – он согласился на роль (роль! ха!) стареющего сутенера, которого кто-то там за что-то пришил, у которого три слова на восемь серий и из трех слов два – междометия.

А что прикажете делать? Долг. Спасибо еще, что приятель, занявший ему эти деньги, великодушно согласился ждать сколько нужно. Но долг есть долг. Долги надо отдавать. Железное правило уважающего себя мужика. И стройка не ждет…

Олег согласился.

Он вошел в павильон, как входят к дантисту – зажмурившись, собрав волю в кулак Главное – перетерпеть.

– Женька, ты меня загримируй так, чтобы никто не узнал, ладно? – шепнул он знакомой гримерше, повисшей у него на шее. – Бороденку какую-нибудь, усищи…

– Тебя, Олежек, и так никто не узнает, – безжалостно заметила гримерша. – Ты, рыбка моя, столько лет не снимался, и по ящику тебя не крутят практически.