Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Так это для стенгазеты? – снова спросил старик, ткнув пальцем в Нинину фотокамеру.

– Для журнала. – Нина осторожно подтолкнула его в спину. – Пойдемте. Видите, к нам уже идут.

– Для журнала? – Старик отвел Нинины руки, расправил узкие плечи, повелительно скомандовал: – Снимайте! Для журнала. Прекрасно. Они что-нибудь напечатают? Я только что закончил новый цикл. Снимайте же! Ну?

К ним уже бежали продавщицы, дюжий молодец из охраны шел следом…

– Снимайте! – Старый безумец повысил голос.

Будь проклято это ремесло!

Снимай его, Нина. Снимай!

* * *

Как будто два человека – в одном, две женщины – в одной. Одна шепчет: «Уступи!» Да кому уступать-то, что уступать, уступают – чужому, а здесь родное все, родные руки, родные губы, родное дыхание у Нининой щеки. Да, истосковалась, соскучилась, я живой человек, живая, слабая, я слабею, я его очень люблю…

– А ирисы? А «целовались у окна»? – Это уже другая Нина беззвучно кричит той, первой, слабой, обожающей, смятой желанием, все простившей, не помнящей ничего, не желающей помнить. – А эскорт-сервис, ты что, забыла? Ты будешь делать вид, будто ничего не знаешь? И что дальше? «Сервис»! Она ему будет завтрак сервировать, ты – ужин? Еще вопрос, кто достанется Диме на ланч.

И Нина заставила себя разомкнуть Димины руки, вывернулась, выскользнула.

– Ты что? Куда?

Не пустил, удержал, снова обнял. Нет, не хочу, я помню все, я не беспамятная.

– Пусти! – зло сказала Нина.

Она вырвалась, поднялась с постели, набросила халат. Надо же что-то сейчас объяснить ему, найти повод, придумать спасительную отговорку. Про сервис с ирисами Нина решила молчать.

Нельзя про ирисы. Надо Диму щадить. Он слабый, у него железный штырь в ноге, он намучился, настрадался, належался в этой костоправке. Нельзя, никаких семейных сцен, никаких разборок, удержись от них, Нина, соври что-нибудь, это же нетрудно.

И она, прихватив пачку сигарет, села на спинку кресла, привалилась спиной к стене. Вот так, именно на спинку. Запахнула халат на груди.

– Что происходит? – мрачно поинтересовался Дима. – А? В чем дело? – Он сел на постели. – Ты что, куришь теперь?!

– Как видишь. – Нина выудила сигарету из пачки. – Брось мне зажигалку. Вон там, на столике, справа…

Ни черта он ей не бросил, только разглядывал неодобрительно. Сидит на спинке кресла, сигарета в зубах, постриглась как-то по-новому, коротко. Вырвалась, выскользнула из его рук змеей. Чужая баба. И ведь сколько времени не были вместе! Змея.

– Но ты объясни, в чем дело. – Он все же бросил Нине зажигалку. – Калека, да? Поэтому? Инвалид приковылял с железкой в ноге? Поэтому?!

– Замолчи! – Нина подавилась дымом, закашлялась.

– Может, ты завела тут кого-нибудь в мое отсутствие?

– Перестань, я тебя прошу.

– В этой фирме своей? Пресс-атташе… Пресс-папье, мать твою! Может, ты там у какого-нибудь папье – под прессом, а?

– Прекрати! – крикнула Нина, гася недокуренную сигарету в пепельнице. – Прекрати сейчас же!

– Завтра же иди увольняйся! – заорал Дима. – Завтра же! Если я узнаю, что ты там с кем-то…

– Дима, остановись, тебе потом стыдно будет!

– А эта Феодосия? – Нет, он уже не мог остановиться. – На хрена мне эта Феодосия?!

– Это лучший санаторий в стране по опорно-двигательным делам. Тебе сейчас необходима реабилитация.

– Какие она слова знает…

– Организм нуждается в восстановлении.

– Сплавить меня хочешь? Никуда не поеду, поняла?

– Дима, я уже купила путевки и билеты. Это дорого, Дима. Это не просто было устроить.

– Коне-ечно, ты из кожи вон лезла, старалась! Меня – в Феодосию, сама – под свой пресс?

– За-мол-чи!!!

– Зачем тогда две путевки, если ты сама не едешь? Кому вторая?

– Сына своего возьмешь Кто-то должен там за тобой присматривать, тебе пока нужна помощь…

– Это Никита, что ли, будет за мной присматривать? Спятила? Ребенка – в няньки? Одурела совсем?

– Тогда красотку свою возьми! С ирисами! Она тебе венки там будет плести из ирисов! Эскорт-сервис!

Вот так-то… Не такая уж я сильная, я совсем не железобетонная, сорвалась, не выдержала. Сейчас начнется склока. Где же начнется – она давным-давно началась, она в разгаре.

– A-а, вот он что, – с облегчением протянул Дима.

– Что «а»? Что «а»?! – Нина запустила в благоверного пачкой «Ротманса».

– Все, радость моя. – Он успел поймать пачку, смять в ладони. – Больше ты курить не будешь. Вот оно что! Наплели тебе медсестренки, курвы стрептоцидные, с три короба. Так бы сразу и сказала, дуреха… Иди сюда.

Как мгновенно он успокоился, тотчас, совершенно, даже некая печать довольства, победительного, насмешливого, снисходительного мужского: «А! Дура баба, приревновала!», отразилась на Диминой небритой роже, он теперь отращивал какую-то особую модную щетину, специальной машинкой ее прореживал.

– Иди ко мне. – Он развалился на смятой постели, похлопал ладонью по Нининой подушке. – Дура. Наслушалась этих сестер милосердия, убогих этих, они тебе наплетут! Кому ты веришь-то?

– Я ее видела, – сказала Нина, не двигаясь с места. – Я ее узнала. Девочка из твоего магазина. Красивая девочка. Дима, не виляй. Не выйдет.

Дима снова сел. Спустил на пол босые лапы. Первый раунд он проиграл, ничего, у него был второй в запасе.

– Не хочешь идти, – пробормотал он, с наигранным, чрезмерным усилием поднимаясь с постели. – Сама не хочешь… Не хочешь помочь калеке… Пособить инвалиду… Злая ты баба, сердца у тебя нет.

Он шел к Нининому креслу, хромая, морщась от боли, постанывая, хватаясь за спинки стульев. Все – игра, перебор, перехлест.

– Вот она-то меня жалеет. – Дима добрался наконец до Нининого кресла, до Нины. – Женька меня жалеет, любит меня… – Он сгреб Нину в охапку, стащил ее с кресла, бубня с веселой злостью: – А тебе меня не жалко. Никогда ты меня не любила.

– Пусти! – взмолилась Нина, упираясь ладонями в его грудь.

– Давай-давай, ударь меня, толкни, я упаду, вторую ходулю сломаю, – задыхаясь, шептал Дима. – Никогда ты меня не любила… Всегда я твою любовь, как милостыню, вымаливал…

– Дима, хватит! – Конечно, можно его оттолкнуть, отшвырнуть. Можно, да нельзя.

– Выклянчивал, выпрашивал… Униженно… Ты – графиня, я – холоп… Осточертевает, знаешь, выпрашивать. Вот у девочки из магазина ничего выпрашивать не нужно.

Можно его отшвырнуть, но ведь у него – нога, надо щадить его ногу. Нельзя причинить ему боль.

А тебя кто пощадит, Нина?

Ну, и куда ты идешь, зачем ты сейчас идешь к ним?

Поздний вечер, тебе нужно Диму собирать в дорогу, в солнечную Феодосию, тебе нужно к Игорю заехать, тебе нужно пленку забросить Кате в проявочную… Нет, ты плетешься бульваром, сбиваешься с шага на бег, спешишь, пересекаешь Покровку на красный свет, ты торопишься в Подсосенский.

Зачем ты туда идешь? Как – зачем? Повидаться с Вовкой. Вот, я купила кучу всякой всячины, набью им холодильник. Увижусь с сыном, я его не видела два дня. Соскучилась.

Не ври. Не ври себе, Нина. Ты идешь в Подсосенский, торопливо входишь в старый московский двор, отыскиваешь взглядом Петра и мальчишек – вот они, лепят снежную бабу… Ты идешь сюда не потому, что хочешь увидеть сына. Ты идешь к Петру. Ты хочешь увидеть его. Поговорить с ним, поплакаться, посетовать на невеселую свою жизнь, ничего при этом не открыв, ничего не выдав, не сказав ни слова правды. А что ты ему скажешь? Что тебя час назад любимый муж изнасиловал? Спит теперь, зарывшись мордой, уткнувшись декоративной своей щетиной в подушку.

Он уснул, ты слезы вытерла и, не задумываясь, набрала свой тайный номер, телефон службы спасения: семь-ноль, семь-один. Позвонила, а дед Солдатов тебе в ответ: «Ниночка, они во дворе, они бабу лепят…»

Баба. Снежная баба. Снег. Снег?

Господи, бело же все, белее белого, – двор, дорога, козырьки над подъездами, крыши машин. И он еще падает, он и сейчас опускается на землю, подними ладонь кверху, Нина! Бесшумные легкие частые хлопья, первый снег, ты и не заметила. Как же ты теперь живешь, если только сейчас увидела, что – снег…

Как же ты живешь? Мечешься загнанной, измученной, полумертвой от усталости белкой в колесе твоей нынешней жизни-нежити, ты проглядела снег, зиму, декабрь. А какое сегодня число?

– Петя, здравствуйте, а какое сегодня число? – спросила она, подходя к Петру. – Вы можете себе представить, я только сейчас поняла, что снег выпал! – И Нина рассмеялась, сама себе удивляясь. – Живу, как в тумане, ужас! Давно он – снег?

– Третий день. – Петр выпрямился, обогнул снежный ком, который успел скатать, второй чуть поодаль лепили мальчишки. – Он выпал, потом растаял. Сегодня с утра опять зарядил. Здравствуйте, Нина.

– А число?

– Третье. – Петр подошел к ней, сбил снег с воротника куртки. Шапки на Петре не было, снег блестел на его темных, густых, тронутых ранней сединой волосах Он снял перчатку, протянул Нине руку. – Здравствуйте еще раз.

– Папа, женщинам разве жмут? Им целуют! – крикнул младший, Андрюшка.

– Третье декабря… Значит, зима. – Нина осторожно высвободила пальцы из руки Петра.

– Значит, зима.

Нина взглянула на него – и тоже сняла свой беретик. Ей хотелось – дурацкое желание, невзрослое, тебе, Нина, сорок лет, ты (как это Димка говорит?), Нина, «неновая», – ей хотелось, чтобы снег припорошил и ее волосы. Пусть падает и тает, бесшумный, легкий, даже, кажется, теплый.

– Мне кажется, что он теплый, – улыбнулась Нина.

Мальчишки пыхтели, возбужденно переговаривались, покрикивали друг на друга, скатывали снежный ком. Снега не хватало, весь первый тонкий слой уже был собран, сбит в кривоватое неуклюжее подобие шара.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал Петр. – Мне минут через десять нужно уйти на работу. Я тут в магазине, на разгрузке… Через два дня на третий. Я уйду, вы с ними еще побудете. Хорошо?

– Так вы еще и на разгрузке? – спросила Нина. – Бедный вы, бедный. На пяти работах сразу.

– Я не бедный, – твердо возразил Петр.

– Вы не бедный, – поспешно согласилась Нина. Улыбнулась. – Вы – стойкий. Оловянный… Вы знаете… Мне это только сейчас пришло в голову… – Нина умолкла на миг, поразившись собственной внезапной догадке. – Вы ведь живете, как я жила совсем недавно, еще год назад. Нет, в самом деле! Я жила совершенно так же. Тянула свое бестолковое семейство…

– У меня – толковое.

– Значит, вам больше повезло. Впрочем, я свое бестолковое любила не меньше, чем вы – свое. Любила, жалела. Вкалывала за четверых. Так же, как вы. Правда, есть разница. Существенная.

– Какая же? – спросил Петр, оглянувшись на мальчишек.

Они уже составили один кособокий шар на другой, дело было за третьим.

– Какая? – Нина сбила снег со своих волос, натянула беретик на голову. – Я объясню. Вот вы тянете свою лямку, но у вас это как-то весело получается. Как будто вам и не тяжело вовсе. А я свою тянула уныло.

– И что с тех пор изменилось? – спросил Петр.

– Все, – ответила Нина. Помолчала, возразила самой себе: – И – ничего. Ни-че-го! Послушайте! Ведь ничего же не изменилось!

Нина прижала ладони к озябшим щекам. А ведь правда – она только сейчас это поняла, только сейчас об этом подумала, впервые за три этих безумных месяца, – ничего не изменилось!

Все вернулось на круги своя. Вот тебе, Принцесса на бобах, язвительная и горькая насмешка твоей судьбы: ты снова впряглась в свою лямку, ты снова на бобах, снова вкалываешь за четверых. За пятерых. За пятерых, и вся разница.

Теперь ты тащишь на своем горбу еще и Диму.

Ноша твоя стала еще неподъемней. Мать, Костя, дети… Ну, и Дима туда же, в этот короб, который ты волочешь безропотно на своих стальных плечах, ваша светлость, ваше сиятельство, графиня Шереметева.

Ноша стала еще неподъемней.

Ничего. Своя ноша не тянет.

– Просто я вышла замуж во второй раз, – сказала Нина. – За человека, который казался мне очень сильным. Способным меня защитить. Меня и моих детей.

– И что же? – спросил Петр с какой-то почти бесцеремонной, так несвойственной ему нетерпеливой настойчивостью. – Он оказался слабым?

Нине не хотелось отвечать. Но врать и выкручиваться не хотелось еще больше.

– Да, – кивнула она. – Да. Так вышло. Так повернулась жизнь. Я надеялась, что он меня защитит. А получилось так, что я его защищаю.

– Может быть, в этом есть доля вашей вины? – осторожно спросил Петр.

– Моей вины? – изумилась Нина. – Ну-ка, ну-ка… Да, я совсем забыла, вы у нас знаток женской психологии, вы мне сейчас все объясните.

– Это только предположение, – усмехнулся Петр. – Я ничего не берусь утверждать…

– Папа! – позвал его Лешка. – Пап, что нам делать-то? У нас на голову снега не набирается.

Мальчишки стояли возле своей безголовой снежной бабы, веселые, разгоряченные, мокрые, в ушанках, съехавших набок Надо завтра Вовке теплую шапку принести и варежки.

– Я ничего не утверждаю, – повторил Петр. – Но, может, вся штука в том, что вы просто не разрешаете себе быть слабой. Себе – быть слабой, своим мужчинам, и первому, и второму, – быть сильными. Вы не позволяете им проявить свою волю. Принять решение. Они просто не успевают это сделать – вы сразу берете все на себя. Весь груз ответственности взваливаете на свои плечи. Такая исконная русская бабья привычка: сначала спеленать мужика по рукам и ногам своей неусыпной заботой, а потом сетовать, что вот, дескать, он у нее и пальцем шевельнуть не хочет. Я вас не обидел?

– Не-ет, – протянула Нина. – Нет.

– Папа! – нетерпеливо окликнули Петра сыновья. – Что нам делать с головой? Снега не хватает.

– Значит, пусть стоит безголовая. – Петр пожал плечами. Двинулся к ним, увлекая Нину за собой, дотронувшись до ее плеча и тут же убрав руку. – Снежная баба времен кризиса. Обычное дело. Кризисная баба. Совсем голову потеряла.

– Это вы про меня? Про меня, про меня… – И Нина вытащила из пакета, набитого презентами для Солдатовых, кочан цветной капусты. – Кризисная баба, крыша съехала, ясное дело… Нет, голова у нее все-таки будет. Вовка, помогай!

И Нина поставила капустный кочан на снежные бабьи плечи, вдавила его замерзшей рукой, вмяла в снег поплотнее.

* * *

В половине одиннадцатого утра позвонил старый приятель, тот самый, отстегнувший Олегу десять тысяч баксов нынешним летом. В бессрочный долг, на школу, на святое дело – бери, строй, учи, пестуй, рад за тебя, Олежек! Встряхнешься – уже хорошо, рискни, попробуй, вдруг выгорит?

Да, но все это приятель говорил Олегу в июне.

А теперь декабрь.

Олег стоял у окна, сжимал в затекшей от напряжения руке телефонную трубку, молча слушал.

Приятель оправдывался, не позволяя вставить ни слова. Как будто это он должен был Олегу деньги, а не Олег – ему. Редкостный человек Заповедный экземпляр, ей-богу.

Все рухнуло, Олежка, синим пламенем горим, частил приятель, изнемогая от неловкости, сконфуженно пыхтя и покашливая. Фирма моя на ладан дышит, все, Олег, сворачиваю бизнес, вообще пакую вещи, ты знаешь, у меня их немного, стиль жизни – походный, по морям, по волнам, нынче здесь, завтра – там, короче, Олег, дорогой, я из Совдепии сваливаю на хрен.

– Далеко собрался? – глухо спросил Олег.

Давно уже ясно было, ясно как белый день, чего резать хвост по кускам, скажи сразу, решись, выпали: Олег, отдай деньги! Прикажи, потребуй, кто ж тебя осудит? Твое право.

– Далеко, в Анкоридж, – вздохнул приятель. – К сестре. Она мне тут рисует радужные картины моего грядущего процветания на Аляске.

– Я понял, – выдавил Олег. – Ты отваливаешь. Я должен отдать тебе деньги. Я отдам.

Приятель снова принялся оправдываться, жаловаться на жизнь. Что делать, Олег? Я вынужден… Ты б знал, как мне сейчас тошно! У тебя же нет ни гроша, где ты возьмешь-то?

– Ну, это уж моя забота, – отрезал Олег. – Я тебе отзвоню на днях.

Он положил трубку.

Нужно отдать долг. Денег у него нет. Денег нет вообще. Занять не у кого. Все, что удалось выудить из распечатанной «Альфа»-банки, уже у приятеля. Теперь ему нужна вся сумма, он отбывает на Аляску. Будет там водку пить с алеутами, первый тост – за алеутов, второй – за Вторую Катю: прозорливая была государыня, вовремя отдала Аляску-то, спасла аборигенов.

А то сидели бы сейчас алеуты в загибающемся Совке, мерзли бы в выстуженных домах, как камчадалы-сахалинцы. Жгли бы лучину, стучали зубами от холода, с надеждой прикладывали бы ладони к ледяным батареям, проклиная главного электрификатора Всея Руси, рыжего, конопатого, лопата – за пазухой, а дедушка все еще жив…

Денег нет. Денег нет и не будет. Приятель больше не может ждать, он отбывает на Аляску. «Олег, я готов линять отсюда хоть на Шпицберген, хоть на Землю Франца-Иосифа! Всюду жизнь, Олег. Помнишь, картинка такая была? «Всюду – жизнь». Всюду жизнь, даже на Земле Франца! Только у нас тут, Олежка, жизни нет. Одна загибаловка».

Жизни нет… Жизни нет. Олег отошел от окна. Он бродил по пустому дому, это был большой загородный дом, его хозяин, старый знакомец, пустил сюда Олега на постой неделю назад. Сказал: «Посторожишь, я как раз стража своего рассчитал. Повадился, гад, баб сюда водить. Живи, только не буянь, не спали мне дом, ладно?»

Это он намекал на последнюю Олегову выходку. Он Олега и из ментовки вызволил, кстати. Приехал, «подмазал» служивых, упросил замять Олегов фортель. Отстегнул околоточным по сто баксов на погоны. Щедрый, широкий, денег – куры не клюют, за пять лет сделал сокрушительную карьеру. Надоело в массовке киснуть, плюнул, пошел в челночники. Через пять лет – директор оптового рынка. Жизнь удалась.

А твоя, Олежек? Твоя тоже удалась.

Только она давно закончилась.

Закончилась. Точно. Давно. А ты не понял. Олега прошиб холодный пот, он взмок в мгновение ока. Медленно опустился в кресло. Такая простая мысль, простая и страшная догадка: твоя жизнь, счастливая, яркая, успешная жизнь уже отшумела. Закончилась.

Она закончилась, а ты еще живешь по инерции. Ты еще бегаешь по двору, нарезаешь судорожные, сужающиеся круги, как тот петух с отрубленной башкой, ты же вспоминал о нем недавно, о петухе, которому хозяин отсек башку, а он еще мечется по двору, заливая траву горячей кровью…

Да, но тебе-то Хозяин покамест голову с плеч не снес! Если жизнь твоя кончилась, если все уже в прошлом, все – слава, успех, лучшие роли, любимые женщины, если дар твой иссяк, а ведь он наверняка иссяк, истаял, скукожился. Позови тебя завтра хороший режиссер на серьезную роль – ты ее, Олег, завалишь. Ты уже ничего не сыграешь, Олег, мозг твой высох, душа измучена, ты обессилел, ты озлоблен, так вот… С чего ты начал? Мысли путаются, плохи твои дела… А! Вот оно. Если жизнь твоя кончилась, почему же Он ее тогда не забирает?

Он ведь всегда забирает вовремя. Может быть, Он хочет…

Олег поднялся с усилием. Пересек комнату, распахнул резные дверцы старинного буфета, дверцы открылись со скрипом – антикварная штуковина: разбогатевший челночник отхватил ее на каком-то мебельном аукционе за немыслимые деньги. Олег налил себе водки. Опрокинул ее залпом.

Он всегда забирает вовремя.

Может быть, Он хочет, чтобы ты это сделал сам?

Не кощунствуй! Нет, в самом деле. Может быть, он предоставляет тебе выбор: хочешь – живи еще хоть сто лет, влачи жалкое, тусклое, скудное существование, подпитывай себя памятью о былом успехе, перебирай воспоминания, смакуй их, упивайся ими, пересматривай свои старые фильмы, пялься на себя, молодого, красивого, яркого, сильного, смотри на себя прежнего, большей пытки не выдумать! Смотри, вспоминай, копи в себе желчь и горечь. Так живут многие из тех, кого ты знаешь.

Хочешь так жить?

Нет. Не хочу. Нет.

Олег снова налил себе водки, наполнил стопку до краев. Так – не хочу.

Тогда решайся. Выбор невелик. Или – или.

В окно осторожно постучали.

Вздрогнув от неожиданности, Олег резко оглянулся и расплескал водку.

Жена стояла за окном, только голову и было видно. Она улыбалась ему, прижав лицо к стеклу, сплющив нос и щеку. Кой дьявол ее принес? Как она его разыскала-то? Впрочем, пора бы перестать этому удивляться, где она его только не разыскивала…

Олег молча открыл ей дверь. Он действовал механически. То, о чем он всерьез раздумывал еще пару минут назад, не отпускало его, не собиралось отпускать.

– Ты как меня нашла? – спросил он, миновав веранду и войдя в комнату.

– Мне Славка утром позвонил. – Лена шла следом за Олегом, с интересом озираясь по сторонам. – Ну, домишко-то так себе, больше звону было. Домишко – на троечку.

Славкой звали хозяина дома, челнока-удачника.

Олег подошел к буфету, спрятал водку в его драгоценном чреве, прикрыл дверцы.

– Пьешь? – Лена поцеловала Олега в затылок, прижалась щекой к его плечу.

Как она была некстати! Она всегда была некстати, не к месту, не ко времени, с самого начала, едва ли не с первого дня их общей жизни. Но сегодня она, похоже, превзошла самое себя. Сегодня, сейчас, когда Олегу необходимо было обдумать все и принять решение, сегодня ее приход был и вовсе невыносимой мукой.

– Мне Славка обо всем рассказал. – Она все еще стояла, прижавшись к Олегу, обняв его, не отпуская. – Ему вчера позвонил твой кредитор… Этот… Андрей, да?.. Советовался, как ему поступить. Я все знаю, Олелечка. Он хочет, чтобы ты вернул ему деньги.

Господи, сделай так, чтобы она исчезла! Ну что тебе стоит, Господи?.. Олег сбросил со своих плеч ее руки, отошел от буфета и опустился в кресло.

– Ужас полный, – сказала жена. – Но мы что-нибудь придумаем. Я тебе штуку баксов привезла. Ты знаешь, я теперь хорошо зарабатываю.

Олег взглянул на нее наконец, рассмотрел толком. Новая дорогая шуба до пят. Откуда шуба-то? Любовника нового завела? Этого, в шлепанцах, растрясла на меха? Широ-ок шлепанец… Деньги? Она достанет ему, Олегу, деньги?! Зачем они ему?

Он вдруг понял, что деньги ему больше не нужны. Деньги Олега больше не интересуют вовсе. Он еще ничего не решил, но он уже понял, отчетливо, внятно, осмысленно, твердо понял: Деньги. Ему. Больше. Не нужны. Свободен!

Он еще ничего не решил, но он уже свободен от бесконечного, унизительного, выматывающего душу поиска этих злосчастных блекло-зеленых купюр. Больше они над Олегом не властны. Катитесь к такой-то матери, прочь, чур меня, все вы, Франклины, Джонсоны, Джексоны, Гамильтоны, Гранты!

Баста. Мне больше не будут являться в ночных кошмарах ваши бумажные бледно-салатовые, надменные, постные, брюзгливые рыла. Вон! Плевать я на вас хотел. Мне вас не надобно. Отпустите меня. Я сам уйду. Я свободен.

– Олежек, ты где? Олелечка? – Жена опасливо подошла к его креслу. Опустилась на ковер, уж эти мне актерские жесты, сейчас слезу пустит, начнет руки заламывать, стенать, Ермолова из Торжка, сгинь, сгинь, отвали, сделай одолжение!

– Олелечка, ты не расстраивайся. – Лена обняла руками его колени, тревожно всматриваясь в лицо. – Найдем. Я теперь буду хорошо зарабатывать. Пруха, ты будешь смеяться! Меня еще в два «мыла» зовут, сейчас столько «мыла» запускается… Два сериала детективных, в одном все пока на уровне проб, а в другом уже утвердили. Я буду хозяйка притона с лесбийским уклоном. Ты представляешь, ужас какой?

И она через силу рассмеялась, пытаясь хоть как-то его растормошить. Сняла с головы шапку – почти голый череп, почти «под ноль» ее побрили, бедную.

– Так нужно по роли, – смеялась жена, уткнувшись головой в его колени. – Она будет с голым черепом, одноглазая, с черной повязкой, такая флибустьерша розовая. Мне придется, Олелечка, трубку курить, это мне-то! Я от одного запаха курева в обморок падаю. Но – надо, надо, деньги, деньги, работа, Олег. – Жена резко подняла голову. В глазах ее стояли слезы. Да, она всегда легко принималась реветь, легко, на счет «раз». – И тебя везде пытаюсь пристроить, но тебя не берут, понимаешь? – Слезы уже текли по ее лицу, настоящие, выстраданные, злые слезы. – Ты не нужен! Потому что ты – настоящий. Им сейчас настоящие не нужны, нужны бездари вроде меня, понимаешь?

– Успокойся. – Олег провел ладонью по ее бедной изувеченной голове, наклонился к ней, коснулся губами темени. – Успокойся, не плачь, Ленка.

– Как они тебя, настоящего, гениального, втиснут в свою блевотину про лесбийский притон? – продолжала жена сквозь слезы. – Такое время, Олег. Все ненастоящее. Все – лажа, все продается… Ты им сейчас не нужен. Не просто не нужен – ты для них даже опасен! Ты пойми, если тебя рядом с дешевкой поставить – сразу видно будет, где – настоящее, где – блеф.

Олег вытер жене слезы, поднял с ковра шапку и осторожно натянул ей на голову.

– Поезжай домой, Лена, – попросил он мягко. – Ты на чем приехала? Я тебя провожу.

– Мы найдем эти деньги. – Жена поднялась с ковра. Олег тоже встал. – Найдем. Мы что-нибудь придумаем. Мне звонила приятельница, у нее связи в издательском мире… Она говорит: пусть Олег книжку напишет про всех своих баб, у него же тьма была баб, и все – известные. Теперь это модно, теперь все пишут про жен, любовниц, любовников. Можно хорошие деньги срубить. Тебе пришлют человечка, ты ему расскажешь – когда, с кем, как, сколько раз… – Она снова беззвучно заплакала, закрыла лицо руками, бормоча: – Ничего, я стерплю, можешь меня не стесняться. Напишешь про свой первый секс-опыт… Про все свои оргазмы с народными и заслуженными… Я стерплю! Пиши! С руками оторвут, вот увидишь. Все пишут, чем ты хуже…

– Я – лучше, – усмехнулся Олег. Он обнял жену, прижал к себе. Все его раздражение против нее давным-давно растворилось, ушло бесследно. Запоздалая нежность и жалость к ней переполняли его. Жалость, раскаяние, смятение. – Я лучше, Ленка. Не нужно мне денег, поезжай домой. Я тебе позвоню.

– Олег, возвращайся! – Жена отстранилась, вытерла слезы. Повторила с истовой мольбой: – Возвращайся домой, хватит уже по чужим углам болтаться.

– Лена, мы потом поговорим. – Он повел ее к веранде, к выходу. – Я страшно устал, я хочу лечь сейчас. Прости, Лена.

Олег открыл дверь – дохнуло настоящей зимой, морозцем, снегом, влажной хвоей. День был солнечный, безветренный, дивный.

Лена спустилась с крыльца, повернулась к Олегу. Глаза ее блестели отчаянно, только глаза и были видны из-под огромной, роскошной, «басмаческой» шапки – последний писк, хит сезона.

За шапку и шубу она заплатила обритой наголо башкой, нелепой ролью в каком-то телепозорище, унижением, еще не высохшими слезами. За все нужно платить. Старая истина. За все. Да, мы на распродаже. Здесь – дешевле. Сейл.

Это только кажется, что дешевле. Нам все это боком выйдет потом.

– Возвращайся. – Лена смотрела на Олега, не двигаясь с места. – Я же все понимаю. Ты меня всегда за дуру держал, а я дура, дура, да умная, я понимаю. Ты меня никогда не любил, тебе со мной скучно, тошно…

– Перестань, – перебил ее Олег. Он стоял на крыльце, зябко поеживаясь.

За изгородью виднелась машина. Так это Ленка на ней приехала? Кто ее привез? Олег близоруко прищурился: какой-то мужик за рулем, еще кто-то – на заднем сиденье.

– Я все понимаю, – упрямо повторила жена. – Что делать… Какая есть, такая есть, другой не будет, мы уже старые с тобой, хватит метаться. Я тебя очень люблю, слышишь?

– Я тебя тоже, – устало откликнулся Олег, снова мечтая о том, чтобы жена поскорее уехала, не мешала ему сосредоточиться на самом важном, на самом главном. – Поезжай. Я позвоню.

Лена помолчала, потом направилась к воротам, метя полами шубы по еловому насту, присыпанному снегу.

Олег завернул за угол. Адрес он помнил: улица Сквозная, дом восемь.

…Делаешь вид, что живой. Суетишься, судорожно, бессмысленно, бестолково цепляешься то за то, то за это, занимаешь деньги под сущий бред, под маниловские замки, потом пытаешься эти деньги отдать, тебя унижают – ты терпишь, топчут – ты молчишь… Зачем?!

Олег подошел к калитке.

Женщина лет сорока стояла посреди двора, раскладывая на снегу яркие пестрые домотканые коврики. Странно, Олегу все сегодня казалось преувеличенно, чрезмерно, до рези в глазах ярким.

Просто он три дня не выходил на улицу.

Просто сегодня такое солнце. Солнечный зимний полдень.

Женщина заметила Олега и подошла к калитке.

– Здравствуйте, – сказал он. – Николай дома?

– Спит, – односложно ответила женщина.

– Я Олег. Я теперь сторожу тот дом, который ваш муж охранял, – пояснил он, щурясь от солнца. – Видите ли, какое дело… Там ночами-то страшновато. Дверь на соплях. А позариться чужому человеку есть на что, сами знаете… У хозяина был обрез. Николай, когда уходил, взял его с собой. Вроде как на хранение.

– Я его сейчас разбужу. – Женщина открыла калитку. – Проходите.

– Сейчас пришлю тебе машинку, – деловито говорил Игорь. – Давай подъезжай, Валерик тебя подкинет, там сегодня интеллектуальный сходняк. Мать их за ногу. Прокисшие сливки нашей арт-элиты.

– А где это? – спросила Нина.

– Хрен его ведает, в каком-то фонде… Развелось этих фондов! Наворуют где ни попади, тут же на ворота вывеску – «Фонд». Пахан у них – почетный председатель. Сидят под вывеской, делят награбленное. В общем, поезжай. Адрес – у Валерика.

– Я не поняла, там кто гуляет – Фонд? – Нина уже одевалась, зажав трубку между плечом и щекой.

– Элита! Давай пощелкай мне этих монстров. У них там посиделки в новом стиле, знаешь, как теперь принято. Стебаются. Читают последний том «Мертвых душ» под балалайку.

– Он же его сжег! – удивилась Нина.

– Я ж тебе объясняю, у них там – стеб, хэппининг, – хохотнул Игорь в трубку. – Они как бы нашли горстку пепла, все, что оставалось от Николай Васильевича с его «Душами», будут развевать пепел, вызывать духов. Наш главный дедушка-джазмен вжарит им там на балалайке, первая флейта Европы сбацает на домре, потом все наклюкаются на халяву, им немного надо-то, по рюмке шампузея – и с копыт. Потом им бабушка советской поэзии прочтет свои новые вирши, они зарыдают, попадают мордами в винегрет, а ты, моя птичка, работай.

– Я поняла, – откинулась Нина. – Как можно больше винегрета на мордах.

– Вот именно. Бабушку советской поэзии можешь пощадить, я к ней питаю преступную слабость. Был пионэром – выстригал ее портреты из журнала «Работница», клеил над полатями, грезил наяву… Давай, детка, скачи на этот светский шабаш, не все ж нам с тобой за несчастной попсой охотиться, пора дать залп по истеблишменту. Предупредительный. Ферштейн?

Минут через сорок Нина уже сидела на заднем сиденье редакционной машины, дремала, прикрыв глаза. Делала вид, что внимает нескончаемому монологу шофера Валеры, который взволнованно и гневно повествовал о своей нелегкой мужской доле, о том, что бабы его совершенно распоясались, все сидят у Валеры на шее, ножки свесили и душат его, Валеру, в десять рук.

– Прямо фильм ужасов какой-то, – сочувственно откликнулась Нина, думая о своем.

Дима вчера отбыл в Феодосию со скандалом, с грохотом, с битьем посуды, как будто не было вовсе его больничных прозрений, признаний, клятвенных, прочувствованных заверений, что теперь, дескать, Нина, мы будем жить по-новому, по-человечески, душа в душу, до гробовой доски. Будем с тобой жить долго и счастливо, двести пятьдесят лет, как две влюбленные черепахи, помрем в один день, нас опустят в одну могилу, летят самолеты – салют! Идут пионеры – аналогично. Говорил? Говорил. Клялся? Клялся.