Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Спи, оловянный. Я тоже оловянная. Я – стойкая оловянная принцесса на бобах.

Спи. Как тихо! Пестрый бумажный сор прилип к ногам – конфетти, серебристые нити серпантина, блестки… Мы купим новые. Кто это «мы»?

На соседней улице мечется по пустой квартире твой разъяренный муж.

Кто «мы»? Тепло его плеча, впалая смуглая щека, а твоя щека, Нина, – у расстегнутого ворота его рубашки. Верхняя пуговица вот-вот оборвется… Надо пришить.

А Дима?

«Петр относится к вам очень серьезно. А вы, Нина? Вы можете ответить ему тем же?»

Могу. Да, могу. Хочу. Я могу ответить ему тем же.

А Дима?

Петр проснулся, открыл глаза. Увидев Нину, не удивился. Не сказав ни слова, притянул ее к себе, обнял. Ничего не говоря, ничему не удивляясь, целуя ее, как будто так было всегда, из года в год, изо дня в день, – Петр открывает глаза, он просыпается, а Нина – рядом, она не спит, смотрит на него, знает, что он сейчас обнимет ее левой рукой, пытаясь правой дотянуться до подушки, лежащей в углу дивана.

* * *

– Знаешь, что это за стул?

– Стул?

– Вон тот, на который приземлились твои… как бы это…

– Я поняла. Я вспомнила. – Нина вгляделась, привстав. – Даже странно, что я вспомнила. Это было так давно!

Ее первый, нескладный, скомканный поспешным уходом визит сюда, в этот дом. Вечер. Запах гари, подгорающий пирог. «Вы из поликлиники?» – «Нет». – «Тогда будем чай пить». И Петр повел ее в прихожую раздеваться, а младшие Солдатовы пронеслись мимо них, на кухню, волоча туда тяжелый старинный стул с высокой резной спинкой.

– Я вспомнила: ты сказал, что это какой-то старинный стул с секретом. Для тех, кто впервые приходит в ваш дом.

– И ты еще предположила, помнится, что там горошина в сиденье, под обивкой.

Надо же, не забыл! Так давно это было, такая мелочь, несколько слоя. А вот не забыл, помнит.

Значит, она тогда уже была для него не просто случайной гостьей. Она сразу, с самого начала, была для него не случайной. Иначе бы он не запомнил.

Ладно тебе, Нина! Может быть, у него просто память хорошая. Стойкая.

– А теперь не поздно? Не поздно узнать, что там за секрет? Я понимаю, нарушена чистота эксперимента, но все же…

И Нина, обмотав себя простыней до плеч, встала… Добрела до этого стула, натыкаясь то на стол, выдвинутый на середину комнаты, то на деревянную елочную крестовину. Присела на краешек стула, по-ученически сложив руки на коленях.

– Ну, что надо делать?

Петр не отвечал, смотрел на нее молча.

Ну, смотри, смотри. Уж какая есть. Сижу в простыне, с голыми плечами, плечи – еще ничего, вполне красивые плечи. Справа – елка, слева – короб с елочными игрушками. Ну, и я, уж такая, какая есть. Снегурочка-перестарок.

– Что ты молчишь?

– Любуюсь.

– Хватит издеваться! Что я должна делать?

– Там справа, за спинкой – ты руку протяни, – книжечка за шнурок привешена. Все очень просто.

За резной спинкой на длинном витом шнуре висел крохотный карманный подарочный томик андерсеновских сказок Нина взяла его в руки, открыла.

– Все очень просто, – повторил Петр. – Тот, кто приходит к нам впервые, гадает на «Оловянном». Страница с десятой по пятнадцатую. Называй страницу и строчку.

– Понятно. – Нина зачем-то зажмурилась. – Страница тринадцать, седьмая строка сверху.

– Ищи. Читай.

– Вслух?

– Это уж как тебе захочется. – Петр усмехнулся, добавил негромко: – Ну, да я все равно потом найду.

– «Оловянный солдатик пошел было… – бодро начала Нина. Запнувшись, упавшим голосом закончила: —…Ко дну».

– Та-ак, – протянул Петр. – Радужные у меня перспективы, ничего не скажешь.

Они замолчали. Результат этой бесхитростной детской забавы почему-то по-настоящему, всерьез расстроил обоих. Они молчали и смотрели друг на друга, сидя в полутьме, она – на этом злосчастном стуле, он – на диване.

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты выбрал для себя и мальчишек не самую веселую сказку? – спросила Нина наконец.

– Это не я выбирал – они.

– Я сейчас подумала… Наверное, это самая грустная его сказка. Ты помнишь, чем там дело кончается, Петя?

– Помню. У нас все будет иначе.

– Дай-то Бог. – Нина снова поднесла книжку к глазам. – Посмотрим, что здесь дальше… «Оловянный солдатик пошел было ко дну, но в ту же минуту его проглотила рыба». – Нина решительно захлопнула книжечку, перекинула ее через спинку стула. С глаз долой. Усмехнулась, вспомнив. – Между прочим, Дима – Рыба по гороскопу. У него день рождения в марте. Смешно.

– Какой Дима? – Петр нахмурился и встал.

Нина растерянно взглянула на него. Чем-то она его очень задела. Нет, ну понятно чем.

Петр быстро оделся, включил свет и сразу же занялся елкой. На Нину он старался не смотреть. Это было очень обидно. Это было совсем на него непохоже.

Наконец Петр сказал как о чем-то бесспорном, решенном, не подлежащем обсуждению:

– Про Диму я знаю только одно: утром мы пойдем туда и заберем твои вещи. Твои, твоего сына. Остальное – формальности. Всё.

Нина по-прежнему сидела на стуле, на этом электрическом стуле, обмотанная простыней, растрепанная. Она не знала, что делать, что ответить. Вот уж воистину – никогда мы друг друга не поймем, нечего и пытаться. «Заберем вещи»? «Формальности»?

Это называется – с места в карьер. Ее мужчины не переставали ее удивлять. Она тут же поймала себя на этом «мои мужчины». Вот так. Их двое. И что с ними делать? Для кого-то это норма, но для нее-то…

– Петя… – Нина подошла к нему: он возился с елкой, был сумрачен. – Петя, но мы же взрослые люди…

– Вот как раз поэтому. – Наконец-то он на нее взглянул. Не выдержал, притянул к себе, продолжая другой рукой держать елку за крепкий смолистый ствол. – Как раз потому, что мы – взрослые, более чем, шут его знает, сколько нам еще осталось…

– Скажешь тоже, – перебила его Нина, отодвигая колючие ветки от своих плеч.

– Нам не по двадцать, нам – по сорок, что ж мы будем наше драгоценное время тратить на… Ну, как ты себе это представляешь? Будешь бегать по ночам с Чистопрудного в Подсосенский? Тайком? Как воровка? В шлепанцах на босу ногу? А потом – обратно? Так, что ли?

Петр прижимал ее к себе, говорил быстро, сбивчиво, задыхаясь. Елка нависла над ними, задевала ветками их лица и плечи. Нине она казалась живым существом, одушевленным, третьей в разговоре.

– Петя, поставь ее к стене, пожалуйста. Петя, милый, нельзя же так сразу! Дай мне время на…

– Время на что? – Он приставил елку к стене и повернулся к Нине. – Зачем тебе время? Что тебе не ясно? С кем ты хочешь быть – со мной или с ним?

– С тобой. Но ему сейчас плохо. Он сейчас слаб. Ему нужна помощь – моя помощь. Я не могу его бросить. Его и так уже все бросили. Петя, если бы мы с тобой встретились, когда он был в силе, когда он был на коне, – я бы ушла к тебе не задумываясь! Но если я его брошу сейчас – это будет подло. Понимаешь?

Петр молчал. Взгляд его стал жестким и отчужденным. Он никогда прежде не смотрел так на Нину.

– Тогда уходи.

– Что? – почти беззвучно спросила Нина. – «Уходи»?! Как – совсем или…

– Будешь приходить к сыну, но не ко мне. Володя может жить у меня столько, сколько ты сочтешь…

– Я его завтра же заберу, завтра утром, – перебила его Нина.

Вот так. Все только что началось – и тотчас оборвалось, нелепо, дико, бессмысленно. И Нина стоит в этой простыне, с голыми плечами, дура дурой, поделом тебе, идиотке, любви тебе захотелось, защиты, понимания…

– Отвернись! – велела она и принялась торопливо одеваться.

Понимание! Никто никого понимать не хочет, уступать не желает. Все устали, всех вымотала эта скотская жизнь, отняла последние силы. На любовь, на понимание и защиту тоже ведь нужны силы, еще какие! А их нет. Нужно это признать, нужно с этим смириться.

– Подожди! – Петр схватил Нину за руку.

Она вырвалась, вышла из комнаты.

Петр открыл шкаф, порылся там и вытащил огромные старые валенки.

– Обувайся. Дед в них на подледный лов хаживал в былые времена.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– А что я тебе еще могу предложить? Свои ботинки? Давай обувайся. Графиня в валенках – что-то в этом есть, определенно.

– Шут, – сказала Нина и заплакала.

Петр обнял ее, и валенки Нина надевала на ощупь, не глядя, бестолково водя то одной ступней, то другой по их шершавым, теплым, ветхим бокам. Валенки-валенки, неподшиты, стареньки… По морозу босиком. К милому. Все путалось в бедной Нининой голове – обрывки фраз, слова заготовленной гневной отповеди…

Все спелось в тугой узел. Вот Петр ее обнимает, она плачет, четыре часа утра, здесь, через комнату, спит ее сын, там, через улицу, не спит ее муж. Может, мебель крушит, может, чемоданы с Ниниными вещами за порог выставляет.

Все сплелось в тугой узел.

Казнить нельзя помиловать.

Разрубить нельзя развязать.

Дверь была раскрыта настежь.

Дима сидел в коридоре на полу. Палка валялась рядом.

– Ты упал? – ахнула Нина, склонившись к нему.

Дима поднял на нее мутные глаза. Нет, он не упал. Он намеренно, обдуманно здесь устроился. Если он вообще был сейчас способен делать что-либо обдуманно. Дима был мертвецки пьян.

Увидев на ногах жены валенки, он издал какой-то протяжный горловой звук, и все его большое, тяжелое тело затряслось от хохота. Плечи ходили ходуном, Дима истерически, навзрыд хохотал, гладя на эти допотопные валенки с грубыми косыми заплатами.

Нина молчала.

– Василиса…. Блин… Старостиха! – наконец выдавил Дима сквозь смех. Он побагровел, лицо пошло пятнами. – Он что, еще и сторожем у тебя? С колотушкой ходит? Истопник?.. А где тулуп? Онучи?

Нина перешагнула через его ноги, сбросила чертовы валенки, стала раздеваться, пальцы не слушались, руки дрожали. Ей было нестерпимо жалко Диму и стыдно перед ним. Мука мученическая, лучше б он ее побил. А он сидит на полу, в стельку пьяный, и хохочет.

– В больших сапогах… – Дима протянул руку и больно сжал Нинину щиколотку. – В полушубке овчинном… Отец, видишь, рубит, а я подвожу…

– Пусти!

– Да мне плевать, – сказал Дима неожиданно спокойно, вполне трезво. – Спи с кем хочешь, хоть с истопником. Мне все равно. Я только хочу понять…

Нина попыталась высвободить ногу, но не тут-то было.

– Вот мне интересно… – Дима все-таки отпустил ее и теперь смотрел на жену снизу вверх пристально и даже почти весело. – Ты объясни мне: как это вы так умеете? Как это у вас так получается? В самый тяжелый для мужика момент взять и добить его? Одним ударом. Это особый кайф для вас, да?

У Нины перехватило горло. Что она могла ответить? Что в самый тяжелый для него момент она, как могла, ему помогала? И будет помогать? И не ее вина, что так повернулась судьба, судьба сделала резкий, неожиданный, стремительный вольт: осенний бульвар, Нинины слезы, странный старик в светлом пыльнике. «Прочтите вот эту статью». Звонок. Подсосенский. Петр. Всё! Ничего не отыграешь назад, все сложилось так, как сложилось.

– В полушубке овчинном, – пробормотал Дима, с ненавистью глядя на валенки, которые жена аккуратно поставила один к одному.

Нина снова наклонилась к нему, пытаясь помочь ему подняться. Дима с силой оттолкнул ее руки. Нина выпрямилась и отошла в сторону.

Она ни в чем не виновата – и она виновата во всем.

Узел. Разрубить нельзя развязать.

– В лесу раздавался топор дровосека, – тупо уставясь в стену, пробормотал Дима.

Вот именно. Топор дровосека. Несколько минут назад она доказывала Петру, что должна быть с Димой, потому что Диме плохо, ему надо помочь. Хорошо же она ему помогает! Стыд, горечь, смятение, тяжесть вины… Топор дровосека. Разрубить. Нельзя развязать.

– Я буду спать в детской, – сказала Нина. – Ты меня там закрыл, теперь я сама себя там закрою.

Она снова перешагнула через его ноги – через больную и здоровую, вошла в Вовкину комнату и закрыла дверь на ключ, на два оборота.

* * *

На следующий день она ехала к Игорю.

Было солнечно, Нина спешила, срезая квадрат старого московского двора по диагонали. Ее обогнал какой-то мужчина, он нес на плече елку, спеленутую узкой бечевой.

Елка… Нина тотчас вспомнила ту, другую, вчерашнюю. Слезы прихлынули к глазам. Нервы ни к черту!

В сумке зазвонил мобильный.

– Да, – сказала Нина и, услышав ненавистный голос, тотчас забыла про слезы. Их высушила ярость.

– Что ж не звонишь? – вкрадчиво спросил Михалыч. – Сколько будем тянуть-то? Все сроки прошли. Даже нашему ангельскому терпению приходит конец. Мужик твой, знаю, вернулся. Придется с ним потолковать…

– Только попробуй! – крикнула Нина.

Мужчина с елкой, шедший впереди, вздрогнул и оглянулся.

– Только посмей ему звонить! – Впервые Нина говорила своему Счетчику «ты», впервые подняла на него голос. Она его больше не боялась. Она теперь вообще никого и ничего не боялась. Почему? Кто его знает. Наверное, она уже перешагнула ту черту, за которой ничего не страшно. – Только посмей! Охамели совсем! Думаешь, управы на вас не найдется? Посадил меня на оброк, думаешь, конца этому не будет?!

Она махнула рукой мужчине с елкой – иди, не останавливайся, своими силами обойдусь, я научилась рассчитывать только на свои.

– Управа, Нина Николаевна, и на тебя найтись может, – пообещал Михалыч. – На тебя, на мужика твоего, на деток…

– Не пугай! – оборвала его Нина. Кровь стучала в висках, темная волна гнева ударила в голову. – Пугали уже. Помню, не забыла. Деньги свои получишь, сказала – отдам, значит, отдам. Но только ты меня не погоняй! Хватит уже. Приехали.

Взбежав по ступеням крыльца, Нина рванула дверь на себя, кивнула охраннику и стремительно пошла по коридорам улья, все быстрее и быстрее, пока запал решимости и злости не истаял, не выдохся. Она открыла дверь хозяйского кабинета и сказала с порога:

– Здравствуй. Я ухожу.

Игорь говорил по телефону. Он поднял руку: помолчи, я еще не закончил, и кивнул на кресло.

Нина села и перевела дыхание.

Игорь положил трубку.

– Я завалила задание, – сказала Нина. – Я разбила камеру. Я не буду больше у тебя работать. Всё.

Игорь достал сигареты, невозмутимо закурил. Ни один мускул на лице не дрогнул – абсолютная выдержка.

– Сто раз зарекался работать с бальзаковскими, – произнес он наконец, вздохнув. – Покупаюсь на бешеный трудовой энтузиазм. Потом выясняется, что это просто скрытая форма возрастной истерики. Рано или поздно боком выйдет.

– За камеру я тебе заплачу, – сказала Нина. – Ты мне позволишь рассрочку?

– За две камеры. Ладно, первую спишем на издержки производства. Можешь в рассрочку.

– Спасибо.

Нина выжидательно и недоуменно смотрела на Игоря. Ни криков, ни наездов, ни попреков. Ровный бесстрастный голос. Равнодушный, почти сонный взгляд.

– Я могу идти? – спросила Нина.

– Иди. – И он снова снял трубку.

Обидно, три месяца – бок о бок. Ничего себе расставаньице! Зато ты свободна, ты сбросила это ярмо. Еще бы наскрести где-нибудь две штуки, развязаться с долгом и…

– Ты еще здесь? – Игорь повернулся к ней, бросив трубку.

– Я просто хотела тебе сказать… Перед тем как уйти…

– Давай без сантиментов, – поморщился хозяин улья. – Считай, что я помахал тебе вослед платочком. Утер скупую. Всех благ.

– Я все же скажу. Я не смогла, Игорь. Я старалась, я честно пахала, ты же знаешь. Но я больше не могу. Это дело не для меня. Ты прав, я старая, сентиментальная, бальзаковская кляча. Мне всех их жалко – старика из магазина, актера этого… Мне их жалко. Я от стыда сгораю. Я больше не могу.

– Тогда и меня пожалей. – Игорь затушил сигарету. – Меня не хочешь пожалеть? Я, между прочим, доктор наук. Смешно, правда? Литературовед. Ты не знала? У меня диссертация по раннему Достоевскому. Ее на пять языков перевели. Тебе меня не жалко? Меня, сидящего здесь, на этом куске дерьма… – он постучал кулаком по столешнице, – …со всеми моими степенями, пятью языками, с моими амбициями, с моим Достоевским ранним, кому он, на хрен, нужен теперь?!

– Не скажи, – возразила Нина. – У нас вся жизнь теперь – Достоевский…

– Да, но это Достоевский для бедных! – заорал Игорь и так резко отъехал на своем стуле к стене, что еще полсантиметра – и ахнулся бы затылком об стену. – По дешевке! Вон, таблички повсюду висят: сейл, рождественская распродажа. Дешевка всё! Наша с тобой жизнь – дешевка. Нормально. Зато продадим быстрее.

– Что продадим? – спросила Нина. – Свою жизнь? Кому?

– Сама знаешь, – буркнул Игорь, выдохшись, и достал новую сигарету.

– Нет, кому, скажи! Дьяволу, что ли? Я не хочу. Я ухожу тогда.

– Да иди ты к такой-то матери, иди! – опять взорвался Игорь. – А я буду клепать это чтиво для бедных, копеечное Это нормально, это правильно.

– Ты уверен?

– Вот тебе, Нина, цитатка из классика, не ручаюсь за точность воспроизведения… Из Брехта.

– Ну да, ты же все немецкое жалуешь…

– «Хороший вкус нашей интеллигенции всегда проигрывает плохому вкусу нашего народа». Кажется, он добавил: «увы». А я бы сказал: и слава богу.

– Игорь, что для немца хорошо – для русского смерть.

– Иди отсюда, – устало сказал Игорь. – У меня здесь не дискуссионный клуб. У меня грязный, вонючий, продажный, дешевый таблоид. Мне некогда, мне работать надо. Давай вали.

– Литературовед, – пробормотала Нина, ничуть не обидевшись. – Какие манеры… На зависть. А лексикон! А как он с дамой разговаривает – сама любезность!

Игорь молча запустил в нее коробкой сигарет, промазал… Буркнул, глядя, как Нина, отфутболив носком сапога пачку «Мальборо лайт» к его столу, открывает дверь:

– Я, может быть, всю эту свистопляску с таблоидом затеял… Много чести тебе признаваться, но я всю эту хрень затеял, чтобы на свой альманах скопить. Литературоведческие записки. Уже три выпуска сложил. Сижу ночами, ловлю острейший кайф.

Нина, стоя возле открытой двери, оглянулась.

– Игорь, скажи мне, пожалуйста, – произнесла она задумчиво, – ответь мне… Почему у нас… выражаясь иносказательно… Почему у нас в России… прости за пафос… почему у нас для того, чтобы построить церковь, надо прежде непременно кого-нибудь ограбить?

– Почем я знаю? – Игорь наклонился, поднял с пола пачку сигарет и подбросил ее на ладони. – Откуда я знаю, Нина? Спроси чего-нибудь полегче. Я не знаю. Это наша родина, сынок.

* * *

Темнеет рано. Еще и шести нет, а кромешная тьма, ветер, поземка. Кто-то шел за Петром уже минут пять. Чьи-то шаги неотступно звучали сзади, а теперь приближались.

Петр не успел оглянуться – его сбили с ног, он упал, его рывком подняли. Двое. Вот эту рожу он видел… Удар в челюсть. Он снова упал, теперь его били ногами, снова по ребрам. Дикая боль. Давно ли его били-то? Давно ли метелили возле Нининого фамильного особняка?

– Все! Все, я сказал! Владик, хватит!

Двое нехотя отошли в сторону, хрипло дыша. Петр поднялся, пошатываясь. Губу рассекли, гады. Он нагнулся, морщась от боли, зачерпнул снег в горсть, приложил к окровавленной губе. Вкус снега и крови разбудил детскую память: губа, прилипшая на морозе к железу…

Дима подошел к Петру, опираясь на свою шикарную трость. Подцепил ею солдатовскую обливную ушанку, валявшуюся в снегу, поднял – на, держи.

Петр ударил по Диминой палке ребром ладони, и шапка снова упала на снег, покрытый свежими пятнами крови.

– Хорош! – Он посмотрел Диме в глаза. – Двое на одного, а ты любуешься. Молодец. Исподтишка, в спину. Грамотные ребятки у тебя.

Дима молчал, опираясь обеими руками на трость, воткнув ее в ушанку Петра.

– Я тебя убью, – произнес он наконец очень спокойно, просто констатируя факт, объявляя вариант возможной развязки. – Ты лучше уезжай куда-нибудь. Понял?

Петр не ответил. Разбитая губа продолжала кровоточить. Петр опять наклонился, зачерпнул снег в горсть.

– Оставь ее в покое. – Дима оглянулся на своих спутников, стоявших чуть поодаль, затем вновь посмотрел на Петра и глухо повторил: – Оставь ее.

– Нет. – Петр приложил снег к разбитой губе.

– Я тебя убью, – пообещал Дима. – Этим кончится, запомни.

Старик Солдатов смотрел на Нину в щель приоткрытой двери, не спеша снимать цепочку.

– Я за Вовкой, – сказала Нина. – Я совсем его забираю.

– Очень хорошо. – Старик открыл дверь, впустил Нину в прихожую. – Замечательно. Забирайте и уходите. Петя вернулся час назад. Я не знаю откуда. Я только видел, что он кровь на рубашке застирывал. У него разбита губа.

Нина вскрикнула, зажав рот ладонью.

– Уходите! – настойчиво повторил старик. – Оставьте нашу семью в покое! Решайте свои проблемы сами. Мой сын и мои внуки… Одну катастрофу они уже пережили, хватит с них. Хватит!

– Хорошо, мы сейчас уйдем.

Нина прошла по коридору и распахнула дверь в гостиную. Ее встретили полумрак, детский смех и гомон, темный силуэт елки, резкие, ослепительные росчерки бенгальских огней.

– Мама! – крикнул Вовка. – Мы бенгальских купили! Целую кучищу!

Нина щелкнула выключателем.

– Погасите, погасите! – вразнобой завопили мальчишки, носясь по комнате с зажженными свечами в руках.

Петр лежал на диване, губа залеплена полоской пластыря. Нина выключила свет, подошла, села рядом, сжала его руку.

Свечи весело потрескивали, фонтаны искр вспыхивали и таяли. Мальчишки, наталкиваясь друг на друга в темноте, рисовали в воздухе огненные вензеля и овалы.

– Тебя били? – Нина нагнулась, обняла Петра, не удержавшись. И он не удержался от сдавленного стона. – Нина невольно причинила ему боль.

– Петя, больно? – прошептала Нина, слабея от страха за него, от безысходного, тоскливого страха. – Кто?! Дима? Скажи!

Она совсем потеряла голову – рядом были мальчишки, и старик мог войти в любую минуту. Ничего не соображая, движимая только страхом, острой жалостью, желанием помочь, приласкать, снять, утолить его боль, повинуясь только этому безотчетному и сильному порыву, Нина склонилась к нему, обняла.

– Ну что ты делаешь? Успокойся. – И Петр крикнул бодро: – Так! Оловянные, в детскую! Строем!

– Вовка, собирай вещи, – опомнилась Нина, отодвинувшись от Петра. – И прощайся с мальчиками. Мы уходим, совсем уходим.

– То есть как? – глухо спросил Петр.

– Я не хочу, – заявил Вовка.

Свечи догорели, шипя. Младшие Солдатовы включили свет и растерянно уставились на Нину, потом – вопросительно – на отца.

– Я не хочу! – повторил Вовка. – Не хочу! Не хочу!

– Вова… – начала Нина.

– Я не пойду никуда! Я здесь останусь! – твердил сын упрямо, глядя на Петра, ища у него защиты.

– Останешься, – кивнул Петр. – Я тебе обещаю. Всё, в детскую, живо!

Мальчишки вышли из комнаты.

– Что ты можешь ему обещать? Как ты можешь ему обещать, Петя? – Нина снова обняла его, говоря с укоризной и мольбой, с отчаянием и нежностью. Погладила его плечи, дотронулась до полоски пластыря, перечеркнувшего распухшую верхнюю губу. – Это Дима? Это он?

– Я упал, – буркнул Петр. – Поскользнулся.

– Не ври! Господи, что же делать-то?

– Знаешь, о чем я сегодня подумал? – сказал Петр, поглаживая ее волосы, пытаясь хоть как-то ее успокоить, разрядить этот сгущающийся мрак, гнет безысходности. – Ведь это я должен быть хромым, а не он.

Нина посмотрела на него непонимающе.

– Ну, он же был на одной ноге. – Петр улыбнулся и тут же скривился от боли – улыбаться ему теперь тоже было непросто. – Оловянный солдатик – он был хромой, одноногий. На него не хватило олова, его отлили одноногим.

– Мне не нравится эта сказка, – произнесла Нина с ожесточенной запальчивостью. – Она мне не нравится, слышишь? Ты в нее заигрался, Петя! Хватит в сказки играть, мы не дети.

– Пожалуй, – согласился он. – Ты права, наверное.

– Хватит. Не то мы с тобой доиграем ее до конца. А я не хочу, чтобы нас с тобой из золы выгребли.

Дима только дверь успел открыть, а она набросилась на него, как овчарка, сорвавшаяся с цепи. Дима так и сказал, уворачиваясь от ее рук:

– Овчарка!

– Это ты его? – Нина трясла мужа за плечи. – Да?! Владик твой?! Это вы его избили? Сволочи!

– Значит, уже навестила, – прошипел Дима, обдавая ее перегаром. – Успела.

– Сволочи! – ненавидяще выкрикнула Нина. – Только тронь его еще! Я к сыну зашла! Только пальцем до Петра дотронься! Только посмей, я тебя… – Нина осеклась.

Костя. Что за бред? Как в дурном сне. Костя здесь, в доме ее мужа?

Он стоял на пороге комнаты и с усмешкой смотрел на Нину. Дурной сон. Теперь все – дурной сон. Нина зажмурилась, открыла глаза.

– Это я, – подтвердил Костя. – Я тебе не приснился. Можешь меня потрогать.

– Я те потрогаю, – угрюмо бросил Дима.

Бред. Нина подошла к бывшему мужу, потом осторожно, с опаской заглянула в комнату.

За столом сидели мать и Ирка.

– Мамулечка! – завопила Ирка, вскочив. Кинулась к Нине, обняла ее. – Ма-амочка!

Что это с дочерью? Интонации плакальщиц на деревенских похоронах. Как будто здесь кто-то умер. И мать сидит, как на поминках: спина прямая, губы скорбно поджаты, в глазах – вселенская тоска.

– Что случилось? Ира, ты когда приехала? Здравствуй. – Нина поцеловала дочь в щеку. – Загорела… Где ж ты там загорела-то в декабре?

– Это искусственный загар, мамочка. – Дочь еще висела на Нининой шее, смотрела на мать с состраданием, почти соболезнующе. – Мама, – Ирка понизила голос, – остановись. Опомнись, мама. – Шелестящим шепотом: – Пожалей Диму, он страдает…

Нина сняла со своей шеи цепкие Иркины руки и повернулась к мужу. Она ни о чем его не спросила, просто взглянула на него молча. Перевела взгляд на Костю, который по-прежнему стоял в дверях. Ей действительно хотелось сейчас дотронуться до бывшего мужа. И до бывшего, и до теперешнего. До обоих. Проверить, не снятся ли они ей? Не сон ли это? И если это явь – то кто здесь спятил? Она? Они? Все вместе?

– А что мне еще оставалось? – Дима смотрел на нее с пьяным вызовом. – Вот, позвал твоих родственников…

– Так это семейный совет? – уточнила Нина, не зная, смеяться ей или плакать. Или вытолкать их всех взашей. – Ясно… Ты-то зачем пришел? – спросила она у Кости.

– Я? – удивился Костя. – А что, непонятно?

И он не спеша, вразвалочку двинулся к столу, уселся поудобнее, закинув ногу на ногу Налил себе коньяку. Бред! Костя пьет Димин коньяк, болтает ногой, носки прохудились, надо купить ему несколько пар, бедняге.

– Разве непонятно? – повторил Костя, бросая в рот ломтик лимона. – Я ликую. Я отомщен.

– Ты помолчи, тебя сюда как раз не звали, – процедил Дима, доковылял до стола и отобрал у Кости рюмку. – Приперся – сиди молчи… Поговорите с ней! – Дима взглянул на Нинину мать. – Скажите ей все. Вы же хотели.

Нина стояла посреди комнаты и смотрела на Диму. Он был пьян, он был жалок, он просил защиты у ее матери, которую боялся и не любил, и знал, что она отвечает ему тем же. И все же он просил ее о помощи, желая, чтобы она образумила заблудшую дочь… Бред! Смеяться или плакать?!

– Как ты изменилась, – медленно произнесла мать, разглядывая Нину. – Ты именно теперь изменилась. Я боялась: выйдешь замуж за нового русского – сама такая же станешь. Нет, обошлось. А теперь – другая.

– Какая, мама?

– Мамулечка, сядь, – попросила Ирка со слезой в голосе.

– Какая? Ну какая?

– Не знаю. – Мать продолжала разглядывать Нину с явным неодобрением. – Уж больно уверенная. Море по колено. Такая… железная.

– Оловянная, – поправила Нина.

Все четверо непонимающе переглянулись. Где им понять? Это Нинин шифр, тайный.

Дима налил себе коньяку в рюмку, которую отнял у Кости, собрался было выпить – опомнился, поставил на стол. Сумасшедший дом. Все спятили.

– Что мне делать, а? – Дима уставился на Нинину мать с пьяным отчаянием, прося у нее защиты. Перевел взгляд на притихшую Ирку. – Ну, что мне с ней делать? Родственники! Я вас спрашиваю! Я ей развода не дам. Я тебе развода не дам, не дождешься! – выкрикнул он, глядя на Нину. – Ну, что мне делать-то? У меня вот здесь, – он ударил себя кулаком в грудь, – все время болит, ноет. Как мне быть-то, а?

– Могу тебя научить, – предложил Костя. – Кое-какой опыт имеется. Дам пару советов. Как брошенный муж брошенному мужу. – И Костя потянулся к своей рюмке.

– Молчи, ты! – взревел оскорбленный Дима, сбив ребром ладони рюмку на пол.

Это уже было. Когда это было? Нина тупо смотрела на темное пятно, расплывающееся на скатерти. Пятно на скатерти, осколки на полу, взбешенный Дима… Когда это было?

Давно. В другой жизни.

– Успокойтесь! – приказала мать, и Дима притих.

Надо же, он ее слушался! Бред. Нина все еще стояла посреди комнаты, как партизан на допросе. Смеяться или плакать? Смеяться. Конечно, смеяться.

– Мамочку можно понять, – осторожно вставила Ирка.

– Понять?! – с угрозой переспросил Дима.

– Она недогуляла в юности. И в зрелые годы. Папочка меня простит, он человек широких взглядов. Правда, папочка?

– Ира, ты переходишь границы, – возмутилась бабушка.

– Просто у них разные темпераменты…

– А я? – крикнул Дима. – При чем тут этот? Она от него год как ушла!

Нина засмеялась – негромко, истерически, закрыв лицо руками.

– Нина, образумься! – Мать повысила голос. – Ты не девочка, тебе сорок лет. Нина, разрушить всегда проще, чем создать. Чем спасти отношения. Сейчас, наоборот, все семьи объединяются. Ты знаешь статистику? Ты знаешь, сколько разведенных пар заново соединилось?

– Вот! – Дима торжествующе ударил кулаком по столу. – Слушай мать! Слушай!

– Хоть какая-то польза от кризиса, – продолжала Александра Федоровна с гневным воодушевлением. – Потому что беда людей сплачивает. Она подталкивает их друг к другу. И они возвращаются друг к другу.

– Слушай мать, – повторил Дима, наливая себе коньяк в чистую рюмку.

– Слушай мать, Нина, – подытожил Костя. – И возвращайся ко мне.

Она снова заперлась в Вовкиной комнате.

Так и будем теперь жить, каждый за своей дверью. Как предусмотрительно Дима понаставил эти замки-запоры!

Нина сидела на кровати, поджав под себя ноги, стиснув в ладони трубку мобильного. Если позвонит этот гад Михалыч – она ответит первой, раньше Димы. Упредит удар.

К ее старым страхам прибавился новый. Страх, что Михалыч и его хозяева доберутся до Димы. Этого нельзя допустить, Дима и так невменяем.

Стрелки часов сошлись на двенадцати.

Полночь. Завтра – Новый год.

Завтра? Завтра, завтра. Никогда мы еще не встречали его так весело.

Дима, что же нам делать?

Петр, как же нам быть?

В лесу раздавался топор дровосека.

Разрубить нельзя. Развязать?..

Запищал мобильный. Нина вздрогнула. Это Михалыч. Значит, не зря она бодрствует. Сейчас она ему…

– Нина, разбудил?

– Лева? Левка! – крикнула Нина в трубку. – Господи, неужели ты? Откуда? Я до тебя два месяца не могла дозвониться. Потом уж и не пыталась больше…

Лева! Другая жизнь. Даже странно, что Нина сразу узнала его голос.

– Нина, солнышко мое, меня – нет, – звучал в трубке быстрый, деловитый, чем-то заметно встревоженный, родной, полузабытый голос. – Меня, Нина, нет…

– В Москве? – перебила она.

– В природе. Скачу по глобусу, спасаю свой бизнес. Нина, я знаю: у тебя – ад. Догадываюсь. Прости, ничего не могу, ничем…

– Да не нужно! Я сама. Я просто рада тебя слышать.

– Я через час улетаю. Прилетел – и улетаю. Слушай, узнал от третьих лиц, не ручаюсь за точность информации, но… – Лева понизил голос. – Спасай Димку! Он совсем увяз. Не знаю, насколько ты в курсе. Он спутался с Владиком, охранником бывшим, а тот то ли к таганским браткам приписан, то ли к солнцевским… Нина, ты слышишь меня?