Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Теперь они ехали в метро. Дима смотрел на Нину, она смотрела в окно. Молчали. О чем говорить? Все сказано. Все кончено.

На «Октябрьской» Нина вышла из вагона – пересадка, Дима выскочил следом.

Нина ступила на ленту эскалатора. Она не оглядывалась Она знала – Дима идет за ней по пятам.

– А ну, стой!

Нина уже поднялась по эскалатору вверх на несколько метров и удивленно обернулась назад.

Коренастая пожилая тетка, только что выскочившая из своей будки, преграждала Диме путь. Дима рвался к эскалатору, служительница метрополитена отталкивала его назад с завидной энергией, крича надсадно:

– Стой, не пущу! Ты пьяный!

– Я пьяный? – переспросил Дима ошарашенно. – Я трезв как никогда, мамаша!

– У тебя глаза мутные! – И тетка пронзительно свистнула в свой свисток.

– Э-э, маманя… – вздохнул Дима. – Они у меня от горя мутные, а не от водки.

Он взглянул на Нину, которая, стоя на эскалаторе лицом к нему, уплывала вверх, поднимаясь все выше и выше.

– Пусти! – Дима попытался оттолкнуть ретивую блюстительницу порядка. – Дай пройти-то… Нина! – крикнул он отчаянно. – Нина, подожди меня!

Тетка оглушительно свистнула в свой свисток еще раз. Два милиционера уже бежали к Диме, крича:

– Куликова! Останови эскалатор!

– Нина! – Дима наконец оттолкнул тетку. – Подожди меня там!.. – Он метнулся было вверх по эскалатору, держась руками за поручни. – Подожди меня наверху!

Эскалатор дернулся и встал.

Дима качнулся, но удержался на ногах, вцепившись в поручень и глядя на Нину, стоявшую наверху, с каким-то веселым бесшабашным отчаянием.

– Стой, – пробормотал он себе под нос, поднимаясь по эскалатору вверх, ни разу не оглянувшись назад, на служителей правопорядка, топочущих по ступеням. – Стой, жди… Никуда ты от меня не денешься… Дурочка моя… Любимая…

Нина не слышала его, конечно. Она стояла наверху и смотрела на Диму, медленно приближавшегося к ней, на догонявших милиционеров…

Новый приступ тошноты подступил к самому горлу. Тошнота и слабость. Господи, как не вовремя! И почему? Усталость? Нервы?

Нина села на рифленую ступень эскалатора. Да, мутит, не проходит. Странно…

Боже мой, неужели? «Нина, роди мне сына!» Неужели? Только этого мне не хватало! Для полного счастья.

– Графиня! – крикнул Дима весело. – Меня сейчас в отделение загребут! Я уже арестант, графиня! Вы в Сибирь за мной поедете? Как жена декабриста?

Нина улыбнулась и утвердительно кивнула.

Стойкий оловянный Солдатов

Петр Петрович Солдатов поставил ящик с двумя дюжинами «Очаковского» на цементный пол подсобки, сказал, отдышавшись: «Последний», стянул с правой руки старенькую вязаную перчатку и глянул на циферблат наручных часов.

– Иди, – разрешила Надя, продавщица, принимающая товар. – Восемь без трех. Свободен.

Двое грузчиков протопали мимо, на ходу вынимая из карманов спецовок папиросы и спички.

– Петь, покурим?

– Свободен… – повторила продавщица Надя почти мечтательно, ни на что, понятное дело, не рассчитывая, потому и с усмешечкой грустноватой. – Петь, ты все еще свободен?

– Я, Надюша, свободен всегда. – Солдатов сбросил с плеч спецовку, и продавщица подхватила ее с готовностью. – При любых обстоятельствах. – Он склонился над рукомойником и стал намыливать крупные, узкие в запястьях руки. – У меня это в крови. Прабабка, говорят, была из цыган. – Петр Петрович бросил на продавщицу быстрый веселый взгляд. – Из таборных. Ясно?

– Похож, – сказала продавщица, глядя, как он растирает полотенцем мокрое лицо – смуглое, скуластое, с глубокой бледной отметиной плохо зарубцевавшегося шрама над правой бровью. – Похож, – повторила она, принимая полотенце.

Ее уж раз десять окликнули раздраженно, откуда-то из глубин подсобки: «Надь! Ну, где ты?» – а она все стояла, комкая в ладонях влажное полотенце, и смотрела на Солдатова с глуповатой улыбкой.

Петр Петрович красавцем не был. Слава богу, не был. Он был из той редкой мужской породы, вымирающей, заповедной, реликтовой, из той породы, которая… О Господи! Мужик, вот и все. Настоящий.

– А в закрома? – спросила Надя без всякой надежды.

– Привет! – бросил Петр вместо ответа, на ходу накидывая на плечи легкую куртку.

Он пересек двор, вышел на людную вечернюю улицу и толкнул дверь своего магазина. В «закрома» Петр не хаживал.

Это что же такое?

Он присел на низкий подоконник, изумленно глядя на толпу, штурмующую прилавки.

Что же это такое? Чуть меньше часа до закрытия. Конец августа, вечер теплого субботнего дня. Значит, должен быть полный штиль – тишина, безлюдье, продавщицы вялые, сонные… Забежит какой-нибудь дачник, припозднившийся в свою Малаховку, схватит на бегу соус для шашлыка, пару бутылок сухого, и в машину опрометью…

А сегодня? Петр перевел недоумевающий взгляд на взмыленную, охрипшую кассиршу.

– Не занимать! – орала она, строча на своем кассовом аппарате, из которого ползли пулеметные ленты чеков. – Я сказала! Женщина в желтом, вы предупредили? За желтой – не занимать!

Очередь в кассу, толпа у прилавка… Гомон, ругань, давка, крики, торопливый обмен короткими фразами… Как сводки военных действий, как «от Советского информбюро», только не левитановским неспешно-торжественным, а задыхающейся скороговоркой:

– У Подсосенского, в «угловом», горох дают по шесть сорок. Сегодня не успеешь – завтра с утра! И мне возьми три кило, ладно?..

– На Казарменном мука еще по восемь…

Петр смотрел на них с угрюмой жалостью. Как быстро все вернулось! Как страшно вернулось… Пустые прилавки, бабьи ожесточенные бои за спички-соль-пшено, это полузабытое выражение их лиц – неистовое, почти безумное упорство воительниц-добытчиц… Умру, а кило гречки вырву! И добегу, доползу до Подсосенского, задыхаясь, выбиваясь из последних сил, волоча за собой, как патронташ, неподъемную торбу. Но горох по шесть сорок будет мой!

Рядовые очередей. Ополченки августа девяносто восьмого. Враг подошел совсем близко. Ничего. Наше дело правое, победа будет за нами…

– Петя, – раздался осторожный шепоту его плеча.

Петр оглянулся. Рядом, прижимая к груди большой пакет, набитый свертками, стояла продавщица Надя.

– Видишь, что делается? – Она протянула ему пакет. – Бери. Что ты здесь купишь-то? Всё смели, послед-нее добирают.

– Чума! – пробормотал Петр вполголоса. – Два дня в магазине не был… Чума.

– Это со вчерашнего дня. – Надя поставила пакет ему на колени. – Как цены вверх поползли, так – сразу…

– Я не возьму. – Петр покачал головой.

– Бери! – отрезала Надя, меняя просительный тон на жесткий, приказной. – У тебя дома старик и двое пацанов. Чем ты их кормить будешь завтра?

Помедлив с минуту, Петр полез за бумажником.

– В кассу не занимать! – хрипела кассирша. – Глухие, что ли?

Какая-то баба причитала, обрушив свои сетки-авоськи на подоконник:

– Господи, что будет, что будет?.. Сахар – двенадцать рублей… Хоть помирай, господи!

– Сколько с меня? – хмуро спросил Петр Надю.

Едва ли не впервые за всю свою жизнь сорокалетнюю он нарушал свои же незыблемые принципы. Железные принципы. Принципы Солдатова.

– Все-таки я был прав, когда женился на Золушке.

Нина подняла глаза от тарелки. Муж сидел перед ней за столом, глядя в упор, кривя губы в ухмылке.

– Ты о чем? – спросила Нина как можно спокойнее.

– Ну, взял бы я в жены принцессу крови, – пояснил Дима. – Грянул бы гром, который грянул… Королевство идет с молотка, королевский повар просит расчет. А королева не умеет готовить. Не приучена. Она бросает спагетти в холодную воду… – Дима потянулся за бутылкой коньяку. – Бифштексы она обжаривает по часу, до состояния угольной пыли…

– Поставь бутылку на место, – перебила его Нина, стоически сохраняя ровный (закалка!), невозмутимый (будь здоров какая закалка!), бесстрастный тон.

– Это быль, между прочим. – Дима налил себе коньяку щедрой рукою. – Это скорбные будни одного моего разорившегося партнера. Партнер нажил язву. Подал на развод.

– Ты тоже наживешь, – пообещала Нина, с бессильным отчаянием наблюдая за тем, как Дима опрокидывает в себя содержимое рюмки. – Ты пей больше. Особенно по утрам.

– …А я женился на Золушке. – Теперь он придвинул к себе тарелку с овощным пловом. – Поступил дальновидно. Да, Нинок? Моя Золушка умеет готовить. Замечательная штука, Нинон. Как называется?

– Плов. – Нина старалась не смотреть на эту чертову бутылку коньячную, взять бы ее да спрятать, но ведь Дима только того и ждет, он ведь коньяк нарочно на стол выставил и утренние сто пятьдесят неспроста выжрал! Провокация. Детская провокация. Мазохистская жажда скандала.

– Это плов, – повторила Нина глухо. – Овощной плов. Я рада, что тебе нравится. Очень простой рецепт. Рис обжаривается на…

– Нинок, – перебил ее Дима, улыбаясь вкрадчиво и хищно. – А когда у нас не будет денег и на рис? Когда придут такие черные времена, Нинок, а они не за горами? Когда мы и рис не потянем, что мы будем есть тогда?

– Картошку, – вздохнула Нина.

Ничего не поделаешь, надо выдержать этот идиотский, бессмысленный перебрех, отстучать в словесный пинг-понг, не нарушив правил. Ничего не поделаешь, утренний ритуал, господа, обычное дело. У вас, господа, в половине девятого утра – пробежка по дворику-садику, выгул мопсов и такс, контрастный душ с обтираниями, а мы вот тут сидим друг против друга и предаемся унылому словоблудию.

– Будем есть картошку, Дима. Витамин С. Очень полезно. В общем, с голоду не помрем, я тебе обещаю.

– Замечательно! – Дима снова потянулся к бутылке. Нет, это уже чересчур. – Картошка! Обожаю. Консоме из картофельной кожуры – пальчики оближешь! Мусс из картофельных очистков… Мечта!

Надо досчитать до десяти.

Дима уже отвинтил крышку бутылки.

До десяти, про себя, спокойно, размеренно… Только бы не взорваться. Не закричать, иначе все кончится так же, как вчера, – ссорой, криками, битьем посуды…

– Поставь бутылку на место, – приказала Нина.

Дима неспешно наполнил рюмку до краев, пролив коньяк на скатерть. Он действовал наверняка. С отчаянным, истерически-самозабвенным упорством дитяти-зловредины, нарывающегося на семейный скандал.

Нина вскочила, отшвырнув стул. Выдернула рюмку из Диминых пальцев. Дима перехватил ее руку, сжал запястье до боли…

– Прекрати! – крикнула Нина. – Руку пусти! Одурел?! Ты что, нажраться хочешь с утра?! Пусти руку!.. Нам через час дом ехать показывать!

Дима отпустил ее руку, отобрал рюмку с остатками коньяка и снова потянулся к бутылке.

– Не смей! – Нина успела схватить бутылку со стола. – Нам дом показывать. Ты ведь уже договорился. На выгодных условиях! Чего ты добиваешься? Они твою пьяную рожу увидят – они же разговаривать с тобой не захотят.

– Я не поеду, – буркнул Дима, угрюмо глядя на скатерть, заляпанную бурыми пятнами. – Ты одна поезжай.

– С ума сошел? – Нина поставила бутылку на край стола и села. – Что я там без тебя одна буду…

– Не поеду! – рявкнул он и ребром ладони сбил со стола бутылку. Она отлетела к стене, разбилась вдребезги. – Я не поеду, слышишь?! Это мой дом! Ну не могу я смотреть, как у меня его отнимают! Это все равно что ребенка своего отдать на сторону… На выгодных условиях! – заорал он осатанело.

– Ребенка своего ты давно уже отдал на сторону, – вырвалось у Нины безжалостное. – Ничего, не помер. И теперь не помрешь.

Задохнувшись от ярости, Дима умолк, затем тяжело поднялся из-за стола, наклонился к Нине и ударил ее по лицу наотмашь.

Она зажмурилась на секунду, превозмогая боль. Щека горела, слезы хлынули из глаз, попробуй удержи – не удержишь…

Нина согнулась, прижав ладонь к пылающей щеке Больно и стыдно. До рукоприкладства у нас еще дело не доходило. Вот до чего мы дожили, счастливые молодожены, и года не минуло, как вместе…

Нина вытерла слезы и взглянула на мужа. Тот стоял рядом, смотрел на нее испуганно и покаянно. Манжеты сорочки в коньячных брызгах, словно в крови. Коньяк разлит на полу, бутылочные осколки разбросаны по всей кухне.

Нина встала и, обогнув Диму, осторожно, стараясь не наступить на стекло, вышла.

Вернулась через минуту, взяла веник и совок.

Дима не двинулся с места. Стоял, угрюмо глядя в стену.

Бедный Дима. Невыносимый, с одутловатой похмельной рожей, мучающий себя, мучающий ее, Нину, бедный Дима. Бедный мой Дима, как же тебе помочь?

– Я не поеду. – Он бросил на жену быстрый испытующий взгляд. – Поезжай одна. Ладно?

– Ладно, – вздохнула Нина и принялась сгребать осколки липкого бутылочного стекла.

– Жарко! – Проводница, первой ступившая на перрон, повернулась к Олегу. – Вечер, а духота какая, да?

И она улыбнулась Олегу на прощание, еще раз пристально всмотревшись в его лицо, силясь понять: кто такой, почему знаком и знаком ли? Все эти шесть долгих часов, пока поезд полз до Москвы, она заглядывала в его купе, изобретая поводы: то чай, то «стоянка сокращена», то «там газеты носят». Скажет – и смотрит, пытаясь припомнить. И уж готова спросить, а робеет.

Ну, решилась бы, дуреха, спросила. Олег бы ей ответил. Даже автограф бы сбацал, расписался бы на бумажной салфетке с голубым штампиком МПС сбоку: «Милой Ане-Тане-Ксане, на долгую-вечную память, и пусть ваш бронепоезд, Таня, всегда стоит на запасном пути».

Жена неслась прямо на него, расталкивая идущих навстречу пассажиров, лихорадочно вглядываясь в номера вагонов. Промчалась мимо Олега, обернулась назад невидяще, едва не сбив с ног какого-то старика с рюкзаком.

Смыться бы сейчас под это дело! Олег смотрел ей вслед, вскидывая сумку на плечо. Быстро-быстро, кепочку на нос, голову в плечи, пулей прошить толпу провожающих-встречающих и – к стоянке такси…

Стоп, милый друг, про такси забудь, непозволительная роскошь, непростительное мотовство. Ты теперь банкрот, ты на самом дне долговой ямы. Никаких такси, никаких леваков, теперь тебе прямая дорога в славный московский метрополитен имени Ульянова-Ленина.

– Олелечка-а-а!

Увидела. Окликнула. Запеленгован, опознан, пойман. Увы. Теперь стой, раскинув навстречу ей тонкие, вялые, ненатруженные, сибаритские свои длани (а ну как не удержу? Располнела!), улыбайся ей фарисейски, жди, пока повиснет на шее, обмусолит, затискает, пропоет свое неизбежное: «Колю-ученький».

– Колю-ученький! – Жена чмокнула его в подбородок. – Лелька, милый, я же не знала, какой вагон… Прости, что я без цветов. Лелечка, у меня даже на цветы денег нет! – Она отстранилась от него, глядя с отчаянием, с каким-то детским беспомощным страхом, и вновь приникла. – Лелечка, у меня триста рублей осталось. На все про все. Они же заморозили вклады, ты знаешь? Ты хоть понимаешь, что происходит?

– Лена, смотрят, – пробормотал Олег, пытаясь отодрать жену от себя, сбросить с плеч ее руки, вцепившиеся в отвороты куртки намертво. – Пойдем, успокойся. Мы дома обо всем… Слышишь, Лена?

– Я не могу со счета снять ни копейки. Ни цента. Олег, ты понимаешь? – И она заплакала беззвучно. Она всегда легко пускалась в рев – ее когда-то в театральное приняли, восхитившись именно этому умению разрыдаться с пол-оборота, на счет «раз», сулили ей светлое будущее – подвижная психика, редкость.

– Олег! – Жена вытерла слезы. – Давай сразу в банк? Тебе отдадут, Олелечка, ты же народный.

– Инородный, – буркнул Олег, стирая со щеки следы помады, и встретился взглядом с проводницей, которая по-прежнему стояла возле дверей и смотрела на него во все глаза. – Иногородный…

– Не играй словами. – Жена взяла Олега под руку и повела за собой по перрону, к грязноватому неуклюжему терему Ярославского вокзала, темнеющему впереди. – Ты себе не представляешь, насколько все катастрофично! Сейчас поедем, Толя в машине ждет… Слава богу, они у нас в Сбербанке, не в каком-нибудь злодейском СБС-Агро.

– Ой, подожди-ите! – ахнула проводница им вслед.

Олег оглянулся.

Проводница сделала шаг навстречу, прижимая ладонь к груди.

– Подождите! – повторила она ликующе. – Вы же этот… Ой! Вспомнила! Не уходите, пожалуйста, я сейчас… – Она метнулась в тамбур, крича на бегу: У меня журнал как раз! Я вынесу!

Олег хмыкнул, скосил глаза на жену. Ничего не попишешь, в нем тотчас ожило то, что он более всего в себе ненавидел, стыдился, давил, да не выдавил: актерское, павлинье, горделивое, невытравляемое, как каинова мета, – ага, узнала! Тысячу лет не снимался, а узнала!

– Вот видишь, – прошептала жена, прижавшись к его плечу. – Сейчас поедем в банк, там такие же бабы сидят. Обаяешь их в два счета, окрутишь – отдадут тебе наши денежки.

Проводница выскочила из вагона, ринулась к Олегу, размахивая свернутым в трубочку, глянцево поблескивающим журналом и треща на ходу:

– А я-то полдня вспоминаю, где ж я вас… И вот журнальчик как раз… По вагонам глухонемые носили… «Экран» старый, за девяностый год…

Она развернула журнал на нужной странице с черно-белым кадром из старого фильма, где Олег, молодой, веселый, прижимал к худому боку чарджуйскую дыню, щурился, глядя куда-то вправо…

– Расписаться? – спросил Олег с ленцой и взял журнал. – Есть чем?

– Ой! – Проводница хлопнула себя ладонями по бедрам, провела по кармашкам фирменного темно-синего жакета. – Вот разве что… Чего это? А, карандаш для век, подводка.

Олег повертел в руке протянутый ему дешевенький косметический карандашик с остро заточенным черным грифелем.

– Я-то смотрю: вы или не вы? – частила проводница. – Надо же! Я думала, артисты – они самолетами только, а если поездом, так «эсвешкой», а вы в простом купейном, да еще полка верхняя… Нет, надо же! Говорили, вы умерли давно. В аварию попали, что ли..

Олег сжал в пальцах карандашик Напрягся. Хорошо еще, он смотрел сейчас не на дуру-бабу, которая с бездумной легкостью пустомели-тетехи, с извечным расейским простодушием, тем самым, что хуже воровства, несет свой безжалостный вздор… И не на побледневшую жену он смотрел – уткнулся взглядом в черно-белый кадр, в подпись под ним: в роли такого-то такой-то.

– Так вы распишетесь? – спросила проводница заискивающе.

Олег кивнул, послюнил карандашик И обвел свою фамилию траурной черной рамкой – размашисто, резко, с нажимом.

* * *

– Нина Николавна, анекдот рассказать? Свежак? – Саша, сторож их загородного дома, откашлялся и начал нарочито бесстрастна: – Приходит мужик в банк. Говорит этой… как ее… ну, которая в окошечке торчит…

– Операциониста, – подсказала Нина.

– Во-во. Говорит ей: «Я хочу открыть у вас валютный счет. К кому мне обратиться?» Она – ему: «К психиатру!»

И Саша рассмеялся заливисто, в голос, выжидательно уставясь на Нину.

– Смешно, – кивнула Нина. – Я запомню.

Улыбнулась через силу и медленно отошла от калитки. Славный Саша, верный Саша, хочет ее подбодрить, видит, как ей паршиво.

Теперь она мерила шагами садовую дорожку, ведущую к дому. Десять шагов вперед – десять назад. Десять – вперед, к двухэтажному особнячку под высокой остроконечной крышей, где в мансарде, на балконе, стояли покупатели, уже по-хозяйски придирчиво и зорко оглядывая двор и садовые пристройки… Десять шагов – назад, спиной к дому, к этим людям, Нина их видеть не могла, потому и в дом не вошла, передоверив все старому другу Левке, спасибо, что согласился помочь…

А чем они перед ней виноваты, эти люди? Ничем. Совершенно. Они покупают дом, который выстроил ее муж Дима в давние-давние, почти былинные времена. Времена своей удачи, своего успеха, своей силы.

Они покупают дом, в который он, Дима, ее, Нину, привел. Это было… Когда же это было? Год назад, без малого. Осенью – он еще жег листья, была сухая солнечная осень, такая же сухая и солнечная, как нынешняя…

– Вы, наверно, Нина Николавна, какого-нибудь кошачьего знака, – произнес вдруг Саша, который стоял возле флигелька-сторожки и не сводил с хозяйки сочувствующих глаз. – Кошачьей породы. Да? Угадал? Вы кто по гороскопу?

Нина остановилась, глядя на него изумленно, с трудом возвращаясь из прошлого сентября.

– Не знаю, Саша, – ответила она наконец. – Я в этом ничего не понимаю. А почему ты спросил?

– А в зоопарке точно так же… – Саша усмехнулся. – Я Леньку, своего младшего, в зоопарк каждую неделю вожу. Так вот там одна зверюга из отряда кошачьих – то ли леопардиха, то ли пантера – точно как вы ходит. Взад-вперед. Как заведенная. Как маятник. Вперед – назад. По клетке. И хвостом бьет по полу.

– То-то и оно, что по клетке. – Нина взглянула на балкончик. Ушли, слава богу. Теперь, наверное, расхаживают по первому этажу, присматриваются, принюхиваются. Левка краснобайствует, набивает цену… – Я тоже, Саша, в клетке. – Нина невесело улыбнулась. – Что делать, не знаю… Они тебя оставляют здесь? – спросила она, резко меняя тему. – Новые хозяева? Я их об этом просила. Дима тебе три месяца не платил, они все компенсируют, я договорилась.

– Спасибо. – Саша нахмурился. – Они оставляют. Только я все равно уйду. Я без работы не останусь. Не пропаду. А у них я служить не буду. Мне тут без вас… – Он запнулся, договорил чуть слышно: —…тошно будет.

У Нины перехватило горло. Еще секунда – и разревелась бы. Нервы ни к черту. Надо бы отчитать сторожа пожестче – мол, где ты сейчас найдешь работу, опомнись? Сиди смирно в своей сторожке, не дури… Нет, слезы мешали говорить, Нина только рукой махнула раздосадованно, отвернулась и вновь побрела по дорожке. «Тошно будет». Почему чужие люди – преданны, почему родные – предают?

В окнах дома зажегся свет, хотя было еще светло, шестой час всего. Это Левка включил, чтобы они там получше все разглядели, вороги, захватчики… Ощупывают сейчас диванную обивку, тычут носками ботинок в ворс ковра, шмякаются в кресла, откидываются крепкими бритыми (братва! – как бы не рядились в честный мидл-класс, случайно разбогатевший на удачном гешефте, – братва, видно же, у Нины глаз наметан) чугунными своими затылками на кожаные мягкие спинки…

Дом продается со всей обстановкой, господа покупатели. Что там еще? Домашний скарб, кухонная утварь. Чашки, плошки, поварешки. Нам их вывезти не на что. Нам деньги нужны. И не на жизнь, заметьте. На уплату долгов. Нам нужны деньги. Как можно скорее. Промедление смерти подобно.

Нина остановилась. Левка, ее верный Левка (верный-то верный, а от Димы вовремя слинял!), погрузневший, постаревший за те полгода, пока Нина его не видела, вышел на крыльцо. Прикрыл за собой дверь, глядя на Нину весело, подмигнул заговорщически.

«Что?» – спросила Нина глазами.

Левка ухмылялся, тянул время, длил паузу, старый интриган.

– Ну? – повторила она вслух, не выдержав.

И сразу сердце оборвалось. Все и так ясно: Левка договорился, дом продан. Радуйся, Нина, ликуй!

Что ж так муторно-то – выть хочется…

– Покупают? – спросила Нина и не узнала своего голоса.

– Покупают, – подтвердил Лева. – Финита!

Олегу снились доллары. Ему снилось, что он, совершенно голый, сидит скрючившись, дрожа на сквозняке, а возле его босых озябших ног лежат долларовые банкноты. Их очень много, целые бумажные груды, зеленые пологие холмы, и он, Олег, сгребает их охапками, подтягивает к себе поближе…

Он видел сон и понимал при этом прекрасно, что это лишь дурацкий сон, никакого Фрейда не надо, все ясно как белый день. Олегу плохо, ему холодно, он гол и жалок, он унижен. Его сначала раздели, потом – «обули», ему нужны деньги, позарез нужны, эти гнусные бледно-зеленые бумажки, шуршащие у его ног.

Олег открыл глаза. Он лежал на постели, на боку, одеяло сползло к ногам. Створка окна была открыта – сентябрьское прохладное ветреное утро. Олег подтянул одеяло, укрылся до подбородка. От подушки жены пахло духами. Олег их терпеть не мог. Дорогие, да толку-то? Резкий сладкий запах. Вылила вчера на себя полфлакона, дура, он говорит: «Меня от них, Ленка, тошнит», – а она: «Нет, они тебя возбуждают»… Кстати, где она сама-то?

Вот она. Взгромоздилась на стул в чем мать родила, тянется к пакету, стоящему на платяном шкафу. Олег оценивающе посмотрел на нее, как смотрят на чужую женщину, на пару минут выхватив ее взглядом из толпы. Жена, конечно, сложена идеально. Немного отяжелела, но все еще хороша. В театральном у нее было прозвище Тело. У нее – Тело, у Олега – Отелло, потому как ревновал он ее дико, чуть что, чуть кто-то не так на нее посмотрит, Олег – тут как тут и разговор у Олега короткий…

Жена продолжала рыться среди пакетов и коробок, что-то лихорадочно разыскивая.

Она так и осталась по сей день девочкой из Торжка, постаревшей девочкой из Торжка, бездарная актриса на четвертых ролях, не до конца избавившаяся от своего частого, торопливого говорка, нелепая, незлая, бестолковая, шумная…

Олег вспомнил, с какой возбужденной настойчивостью она трижды отправляла его вчера в этот чертов Сбербанк. Он плелся туда, вяло скандалил с начальницей, возвращался домой ни с чем… Жена так же возбужденно и суетливо тащила его к супружескому ложу: «Олелечка! Три месяца не виделись!..» Потом, растирая его полотенцем в ванной, шептала, целуя в шею: «Олесик, у нас ведь еще пять штук в “Альфа-банке”. Сходи, вдруг хоть там отдадут?»

Олег потащился в «Альфа-банк». Там ему объяснили вежливо, что в стране – бардак, потоп, конец света, гибель Помпеи, может, их завтра всех уволят самих, счета заморожены. Ну и что, что вы народный артист? Когда – Помпея, тогда все под лавой кипят одинаково – и народные, и простонародные… Здесь сегодня, между прочим, трясли своими орденами-медалями пять народных, восемь заслуженных, чемпион мира по прыжкам с шестом и даже один старичок преклонный, лауреат Сталинской премии за роман-эпопею «Рассвет над Кушкой». В семи томах. Про пограничников. И идите отсюда, пожалуйста, двадцать ноль-ноль, мы закрываемся…

Ужасный вчера был день.

Жена наконец отыскала нужный пакет, прижала его к груди, осторожно, стараясь не шуметь, слезла со стула на пол. Олег сонно смотрел на нее.

Кошмарный был день. Судорожные набеги на неприступные банки, прослоенные такой же судорожной торопливой любовью. Жуткий день. День, похожий на несъедобный пирог, испеченный неумелой хозяйкой: подгоревшие жесткие коржи, прослоенные чересчур жирным, приторным кремом.

Прижимая пакет к себе, Лена обернулась.

Нет, все еще хороша: изгибы бедер, линия плеч… С изгибами – проблем никаких. Вот с извилинами – более чем достаточно.

Олег перевел взгляд и увидел, как жена смотрит на него расширенными от ужаса глазами.

– Ты чего? – спросил он недоуменно и сел на постели.

– Ты не спишь? – пробормотала Лена и попятилась к двери, неуклюже пытаясь спрятать пакет за спину.

– Оденься. – Олег бросил ей халат. – Чего тебя заколдобило-то всю, Лен? Что у тебя там, в пакете?

– Ты давно не спишь?

Халат упал ей на плечо. Она продолжала отступать к двери, одной рукой пытаясь натянуть на себя халат, а другую, с пакетом, все так же пряча за спину. Как первоклашка, обороняющая от сурового папаши ранец, в котором лежит дневник с «парой» по чистописанию.

– Дай сюда! – Олег поднялся с постели. Он был заинтригован и повторил, повысив голос: – Дай сюда! Что у тебя в пакете?

Короткая немая борьба. Комедия. Два голых немолодых человека, пыхтя и толкая друг друга, сражаются за обладание полиэтиленовым мешком с выцветшим пожеланием счастливого Нового года…

Олег наконец вырвал мешок из Лениных рук, перевернул его вверх дном, тряхнул, и на пол полетели мужские шлепанцы. Чужие. Размера на два меньше, чем те, что носил Олег. И не новые.

Смешно…

Олег и впрямь рассмеялся – глуховато и нервно.

– Я тебе сейчас все объясню, – быстро сказала жена, натягивая халат и запахивая его на груди.

– Не надо! – Олег уже смеялся неостановимо, почти с облегчением, да, с облегчением. Он знал, что сейчас оденется и уйдет отсюда ко всем чертям, куда угодно, как можно скорее. Чужие шлепанцы. Замечательный повод. – Не надо, Ленка. Я тебе сам все объясню. Ты их вчера, перед моим приездом, хотела выкинуть и пожалела. Да? Ленка, тысячу раз тебе говорил: тебя погубит твое скопидомство… Сегодня, по зрелом размышлении, ты все же решила их выкинуть. Или перепрятать. Тут я тебя и застукал. Так?

Жена отвернулась и заплакала. Чего-чего, а плакать мы умеем. Олег взглянул на злосчастные шлепанцы с лоснящимися стельками… Смешно. Как это всегда смешно, в сущности! «С Новым годом, с новым счастьем!» было начертано на пакете, который он все еще держал в руках.

Вот и славно. Воспримем этот бодрый призыв как руководство к действию. Устроим себе Новый год. Новую жизнь. В конце концов, нам всем ее навязали семнадцатого термидора.

Олег натянул на себя джинсы и рубашку и направился в прихожую.

– Ты куда? – размазывая слезы по лицу, охнула жена. – Олег! – Она повисла у него на руке. – Я тебя не пущу никуда!

– Я в Сбербанк, – соврал он, не раздумывая.

– Но давай объяснимся, в конце концов! Эти шлепанцы, они…

– Я в Сбербанк, Лена. – Олег надел куртку и похлопал ладонью по карману. – Приду к открытию. Они вчера сами сказали: «Приходите к открытию».

Жена отпустила его руку. Ага, значит, он рассчитал правильно: слово «Сбербанк» подействовало магически. Как правильно набранный код Сейчас замок щелкнет и дверь откроется.

– Олелечка, ты же ничего не понял. – Лена открыла входную дверь. – Эти шлепанцы, они знаешь откуда? У подруги ремонт, и она…

Олег кивнул, не дослушав, осторожно, бочком, выскользнул на лестничную площадку и вызвал лифт.

Свобода! Да здравствуют чужие мужские шлепанцы с лоснящимися стельками! С Новым годом, с новым счастьем! Прости мне, Господи, этот беспримерный цинизм, но я никогда не любил ее, Господи, куда я только не убегал от нее, ни в чем не повинной, простодушной дурехи, какие только поводы не изобретал, чтобы слинять отсюда на неделю, на месяц, на год…

– У нее ремонт, у подруги. Ты понял? Она перетащила ко мне весь свой гардероб. – Жена стояла в дверях, глядя заискивающе, с растущим недоверием.

– Она носит мужские шлепанцы? – весело спросил Олег, дрожа от нетерпения. Лифт полз наверх непростительно, садистически медленно. – Ну да, теперь модно. Стиль унисекс.

– Ты что, издеваешься? – Лена сделала шаг к нему. – Ты мне не веришь, Олелечка? Это ее мужа шлепанцы! Олег! Олег, ты вернешься?

– Ну конечно. – Дверцы лифта разъехались наконец. Олег вошел в кабину, улыбаясь жене умиротворяюще. – Конечно, вернусь. Я – в Сбербанк, Ленка.

Абсолютный скот. Он помахал ей рукой и нажал на кнопку первого этажа. Свобода! Да, я – скот, Господи, но я был бы еще бо́льшим скотом, если бы продолжал мучить ее и себя, продлевая эту затянувшуюся мороку.

Он открыл бумажник Две сотенные. Сорок копеек серебром. Это вся ваша наличность, господин народный артист. С Новым годом, мэтр! С новым счастьем.

* * *

Что с ней происходит? Сосудистый спазм? Но тогда была бы боль…

Выйдя из магазина, в котором Дима арендовал два этажа, Нина остановилась, потом сделала несколько осторожных шагов к краю тротуара, где стояла машина.

Боли не было, только сдавило виски. Как будто чьи-то огромные, сильные, невидимые ладони сжали голову в жестких властных тисках В глазах потемнело. Нет, это все-таки спазм.