Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Она хотела ответить, но не смогла выбить из себя ни звука. Конец. Это – конец. Топор дровосека.

– Полчаса назад он звонил моему приятелю, какой-то был мутный разговор, мерзкий. Я, говорит, возле твоего дома, возле гаража, дай, говорит, мне канистру бензина, кого-то там надо проучить…

– Кто звонил – Дима? – просипела Нина. Голоса не было, голос сразу пропал. – Да он спит. Надрался и спит. Он спит… – Нина уже открывала дверь детской. – В кабинете своем… – Она кинулась в Димино логово. Пусто. – Лева, – простонала Нина. – Нет его! – Метнулась в прихожую: дверь нараспашку, Дима не удосужился закрыть. – Лева… – только и смогла она выговорить. – Спасибо. Прости.

Нина прервала разговор и тут же набрала номер Петра.

Проучить. Канистра. Таганские братки.

Это – Дима?! Это – ее муж?!

Там, у Солдатовых, никто не брал трубку. Нина лихорадочно одевалась, влезала в сапоги, плохо понимая, что она делает, куда собирается.

Спутался с Владиком. Нину словно током ударило, когда она вспомнила: несколько дней назад вот тут, в прихожей, Владик признался ей с внезапной откровенностью: «Я теперь не охраняю – от меня охраняют».

Канистра с бензином. «Я не хочу, чтобы нас с тобой из золы выгребли» – так Нина сказала Петру совсем недавно.

Она снова набрала номер, уже открывая дверь. Долгие гудки, наконец сонный, раздраженный голос старика.

– Это я, – задыхаясь, сказала Нина. – Петя дома?

– Вы нас оставите когда-нибудь в покое или нет? – рявкнул старик.

– Петя дома?

– Он работает. И если вы еще хоть раз…

– Не открывайте никому дверь! – крикнула Нина. – Спрашивайте кто. И когда Петя вернется, пусть и он никому…

Старик бросил трубку.

Нина сдавленно застонала.

Она стонала, спускаясь вниз, уткнувшись лбом в стенку кабины. Стонала, несясь через ночной двор. Бессвязно причитала себе под нос, пересекая Покровку. Бежала к Подсосенскому, спотыкаясь, тяжело, с хрипом, дыша.

Сколько это может продолжаться? Будет когда-нибудь этому конец или нет? Разрубить! Нельзя! Развязать! Нельзя!

Нина совсем выбилась из сил. Сердце сейчас выскочит из груди, загнанное измученное сердце.

Петр работает. Мотается по ночному городу, развозит по домам припозднившихся граждан.

Они его не найдут. Дима и его помощнички. Если таковые имеются. Где они его выследят, как? Они не могут вычислить его маршрут, Петр и сам его не знает заранее. Значит, если Дима захочет его подкараулить, он будет ждать Петра возле его дома.

И Нина будет ждать его здесь же.

Она добрела до подъезда и огляделась, пытаясь восстановить дыхание. Пусто.

Подняла голову вверх. Вот окно его кухни, там горит свет. Это старик проснулся. Столько окон светится, час ночи, но люди не спят. Завтра – Новый год, хозяйки рубят салаты, прослаивают бисквитные коржи кремом…

Завтра – праздник. Уже сегодня. С Новым годом, Нина! В лесу родилась елочка. В лесу раздавался топор дрово…

– Нина! – Это старик открыл окно кухни, целую створку распахнул, с ума он сошел, простудится. – Поднимайтесь в квартиру, живо!

Нина еще раз огляделась: пустой безлюдный двор. Она открыла дверь подъезда. Ноги ватные Мокрая челка прилипла ко лбу.

– Что случилось? – Старик едва ли не силком втащил ее в прихожую. – Что происходит? Вы зачем звонили, вы можете толком объяснить? Что это значит «никому не открывать»?

Нина обессиленно прислонилась спиной к стене.

– Дети спят?

– Спят. Пойдемте на кухню.

На кухонном столе стояла плетеная корзинка с мандаринами. Петр купил мандарины и половину – вон еще груда в вазе для фруктов – завернул в золотую фольгу.

– Они целый вечер тут фольгой шуршали, Петя и мальчишки, – пояснил старик. – У нас так принято. Мы их на елку…

– Я знаю, – кивнула Нина.

Сердце сдавило. Эти мандарины, золотая фольга, острый свежий аромат цитрусовой корки… Близость праздника, единственного праздника, который у нас остался, приближение праздника – и предчувствие беды. Как все сплелось, туго-натуго, разрубить нельзя!

– Закройте окно, – попросил старик. – Дует.

Нина подошла к окну и взялась за створку. Глянула вниз – машина Петра у подъезда, он только что выбрался из нее, еще не успев захлопнуть дверцу.

– Петя! – отчаянно крикнула Нина, высунувшись из окна по пояс.

Он поднял голову, увидел Нину – и ринулся в подъезд, не закрыв машину.

Нина выскочила из кухни, невольно толкнув старика, понеслась вниз по лестнице. Петр бежал ей навстречу. Они встретились где-то между вторым и третьим этажами, обнялись, стоя на ступенях.

– Ты совсем? – спросил он, тяжело дыша. – Ты насовсем? Да, Нина? – спрашивал он с надеждой, боясь в это поверить и веря безоговорочно. – Ушла от него, Нина?

Она молча качала головой – спазм, слезы мешали говорить.

Петр уже понял, что рано радуется.

– Пойдем наверх, – сказал он.

– Петя, нам нельзя, – пробормотала Нина, уткнувшись мокрым лицом в его плечо. – Нельзя. Ты сильный, я сильная. Слишком большая роскошь по нынешним временам – двум сильным быть вместе.

– Что ты несешь? – рассмеялся он. – Это что за душеспасительные речи? Ты что, записалась в Красный Крест? Почему ты непременно должна опекать слабого?

– Это не твои слова. Ты-то всю жизнь опекаешь.

– Только тех, кого люблю, – жестко возразил Петр. – Сыновей, отца. Тебя, твоего сына.

На лестничную площадку выскочил старик.

– Петя! – хрипло крикнул он. – Машина! Там машина горит!

Петр помчался вниз по лестнице.

– Иди в дом! – бросил он Нине, но она выбежала на улицу следом.

Столп огня, треск рассыпающихся искр – старенький «жигуль» горел, изношенные бока его плавились, корчились, скукоживались на глазах.

– Не подходи! – заорал Петр, перехватив Нинину руку. – Стой на месте!

Пустая канистра из-под бензина валялась на снегу, покрытом копотью.

Нина всмотрелась в темноту и выдернула руку.

– Куда? – крикнул Петр и понесся за ней по снегу через двор, к гаражам.

Нина подвернула ногу, упала, поднялась, оглянулась на пылающую машину. Петр подбежал, развернул к себе. И замер.

Возле гаражей стоял Дима. Неподалеку, метрах в двадцати, стояла машина его охранника.

– Это последнее предупреждение. – Дима смотрел на Петра, пьяно скалился, сжимая в руке свою палку. – Потом тебя самого спалю.

– Мразь, – выдохнула Нина.

– Спалю, кремации не потребуется. Мои парни чисто работают. Навык.

– Сволочь! Ты что наделал, сволочь?! – Нина налетела на благоверного, захлебываясь от слез, бестолково толкая его в грудь растопыренными пятернями. – Ты его последнего заработка лишил! Сволочь! У него дети. Я тебя сама удавлю. Я тебя не-на-ви-жу, ненавижу тебя, слышишь?

Дима молчал, словно не замечая ее, не слыша, не чувствуя ее ударов. Он молчал, глядя поверх ее головы на Петра.

Машина догорала.

В окнах дома зажегся свет, там стояли люди, смотрели вниз, на горящую машину, но никто не спешил выходить.

Петр подошел к Нине, не без труда оттащил ее от Димы, обнял за плечи, отвел от мужа подальше. Он был странно, необъяснимо спокоен.

– Ты мне скажи, скот… – Петр взглянул на Диму. – Если ты вообще в состоянии говорить связно. Ты что с ней делаешь? – Он кивнул на Нину. – Ты зачем ее мучаешь?

– Это еще вопрос, кто кого мучает, – ответил Дима. – Я ее люблю. Понял? Я ее не отдам. Она мне нужна.

– Она? – ненавидяще уточнил Петр. – Она или те деньги, которые она для тебя горбом зарабатывает? Ишачит на тебя, гада?

– Петя, не нужно, молчи, – взмолилась Нина.

– Ты хоть знаешь, что она четвертый месяц подряд твой долг выплачивает? Этим, чью лавку ты с землей сровнял?

– Петя, молчи! – крикнула Нина.

– Ты это знаешь?

Дима пробормотал нечто нечленораздельное и потрясенно уставился на жену. Машина еще горела, алые отблески огня метались по снегу.

– Это правда? – Дима шагнул к Нине, качнулся, тяжело оперся на свою палку. – И ты молчала? Почему ты молчала? Почему?

* * *

Его поезд отправляется в ноль часов ноль минут. Сейчас – утро, одиннадцать. Вещи собраны. Вещи! Громко сказано. Дорожный саквояж наполовину пуст. Жизнь налегке, походно-полевая жизнь, удобная штука.

Олег закурил, подошел к окну. Осталось двенадцать часов. Что с ними делать, как их убить?

Можно отключить телефон, выпить таблетку снотворного, лечь, уснуть. Проспать до вечера. Это нетрудно. Ему теперь все время хочется спать. Сонная вязкая одурь, пустота в голове, вялое, расслабленное тело.

Это спад, нервный спад Нормальная реакция организма на пережитый стресс.

Как убить время?

Вот деньги. Вот билет на поезд вот пять фотографий, мутноватых, нечетких, не лучшего качества.

Олег съездил в Москву, договорился с приятелем, закрылся в фотолаборатории и сам проявил эту жуть, где ночь, обрез, где весь этот морок.

Конечно, он мазохист. Конечно, это пытка. Да, пытка, но он рассматривал их часами. Изучил досконально.

Все эти несколько дней он или спал, проваливаясь в неглубокую тревожную дрему, или рассматривал фотографии, разложив их веером на разобранной постели.

Да, пытка. Но и странная, вполне радикальная терапия. Олег освобождался. Все тот же эффект освобождения.

Он выздоравливал. Демоны этой осени медленно, нехотя, сопротивляясь, не сразу, но уходили. Они покидали его. Надолго ли? Кто ж его знает.

Зазвонил телефон, Олег снял трубку.

– Это Петр. – Сумрачный голос его недавнего нового знакомца. Что-то у него стряслось, похоже. – Олег, я понимаю, что не по адресу. На авось. Да – да, нет – нет. Нужны деньги. Много и немедленно. Сегодня.

– Сколько? – спросил Олег.

– Две тысячи баксов.

Олег присвистнул.

– Я понимаю, что не по адресу, – повторил Петр. – Ты сам восемь штук должен, я знаю.

– Он мне дал отсрочку. Святой человек. Передумал насчет Аляски, притормозил… Что стряслось-то, ты можешь толком?

– Это долго объяснять, – вздохнул Петр. – Нина… Помнишь Нину?

– Еще бы я ее не помнил, – хмыкнул Олег, машинально вытряхивая из бумажника пять фотографий.

– Ее… Ее родственник задолжал одним гадам крупную сумму. Нина возвращала долг вместо него. Вчера они повздорили, Нина и этот ее родственник. Короче, он взбеленился, наломал дров. Нашел этих гадов, которым он должен, наехал на них – они его скрутили. Держат где-то, говорят Нине: пока не отдашь две штуки, которые он нам должен, ты его не увидишь. Можешь вообще никогда не увидеть. Такие дела. Нина в истерике. Я всех обзваниваю. Денег, сам понимаешь, нет ни у кого.

– А в милицию?.. – спросил Олег.

– Да толку-то! Тридцать первое. Нет, позвоню, конечно. Не найдем денег – позвоню.

– Сколько нужно? Две? – Олег внимательно рассматривал фотографии, лежащие перед ним на подоконнике. – Слушай… Помнишь, она тогда, ночью, здесь сказала? Сколько ей предлагали за эту пленку? С моим… – Олег запнулся, выговорил через силу: —…смертоубийством?

– Ты в своем уме? – помолчав, спросил Петр.

– В своем. В кои-то веки – в своем. Только там, наверное, сегодня нет никого, в этой ее шарашке. Предпраздничный день.

– Я тебе перезвоню через пару минут, – сказал Петр. – Отзвоню в таблоид и потом – тебе, – и добавил, поразмыслив: – Затея, конечно, аховая. Но чем черт не шутит!

Он уже все понял, с полуслова, весь расклад. Понятливый.

– Ты уверен, что не передумаешь? – спросил Петр.

– Звони, – сказал Олег вместо ответа.

Пять мутноватых, нечетких фотографий лежали перед ним на подоконнике.

Сейчас он попробует их продать.

Потом он уедет.

Интересно, нет, в самом деле интересно: сколько это стоит?

Сколько стоит он сам? Сколько стоит его смерть? Нет, надо быть точным: попытка самоубийства. Сколько это стоит?

Гроши, надо думать. Сейчас сейл, новогодняя распродажа.

Гроши.

Пока они мчались по городу на «девятке» приятеля, сидевшего за рулем («А твоя машина где?» – спросил Олег. «Схоронил вчера. Испустила дух моя старушенция»), пока они гнали по праздничному городу, мимо всех этих елочных базаров, нарядных вывесок, мимо транспарантиков с лицемерными пожеланиями счастливого Нового года, пока они добирались до Замоскворечья, Олег все прикидывал, посмеивался про себя, самого себя спрашивал: «Сколько? Сейчас ты узнаешь свою цену. Пятак в базарный день, не иначе».

Судьба этой самой Нины волновала его не слишком, он ее плохо помнил, он ее совсем не знал. Взбалмошная бабенка не первой свежести, типовая особь из ненавистного ему племени журналюг-репортеришек.

Зато вот этот смуглый, не старый еще, но уже сивый мужик, сидевший рядом с Олегом на заднем сиденье, бесконечно переговаривающийся со своей Ниной по ее же мобильному, вот он был Олегу симпатичен.

Олег невольно прислушивался к их нервным, коротким, маловразумительным переговорам. Понятно: баба в истерике, она сидит дома и воет от страха за своего родича, угодившего в капкан.

– Они звонили? – кричал Петр в трубку. – Когда? Десять минут назад? А с Димой дали тебе поговорить? Так, хорошо… Не кричи, выслушай меня: скажи – через сорок минут будет ясно, есть у нас деньги или нет… Что он мог обещать? Не кричи… Что мне мог обещать твой Игорь? Разговор вслепую, на пальцах… Он сказал: «Приезжайте, привозите, я посмотрю». Да… Да…

И что-то он еще ей говорил, утешал, успокаивал. Олег искоса поглядывал на него. Важны были не слова – интонация. Олег смотрел на него едва ли не с завистью: было понятно, абсолютно очевидно, что эту женщину Петр любит и что любить он умеет, умеет защитить близкого человека, оборонить от бед, прикрыть, принять на себя удар и сделать это не показно, не с этим вечным расейским «на миру и смерть красна». Нет, Петр и помирать не собирался, и мир не желал втягивать, впутывать, посвящать в обстоятельства своей личной беды.

Во всем, что он делал, в том, как он держался с Олегом, говорил с Ниной и этим неведомым Олегу Игорем (Петр уже трижды ему отзвонил: едем, скоро будем, еще минут двадцать), во всех его поступках чувствовалась спокойная, уверенная сила, взвешенность, обдуманность каждого шага, не аффектированное, почти будничное упорство.

– Только ты смотри не проговорись этому Игорю, – сказал Олег, дождавшись, когда Петр закончит разговаривать. – Держись нашей легенды. Я уехал, пропал, исчез. Пленка осталась у Нины. Она не решалась долго, то-се, пятое-десятое… Теперь вот обстоятельства вынуждают.

– Обстоятельства, – уныло пробормотал Петр. – Козел этот сбрендивший… Попер туда с пьяных шаров, наехал на это отребье по полной программе. Думал, они ему с перепугу долг скостят. А его тепленьким повязали.

– Ну, не пришьют же они его, – заметил Олег. – В новогоднюю-то ночь, под звон бокалов. А кто он ей, Нине твоей? Брат?

Петр хмуро взглянул на широкую спину безмолвного приятеля, сидевшего за рулем, помолчал, наконец ответил нехотя:

– Муж.

Олег опешил:

– Муж?! А… А ты тогда кто? Нет, то есть я, конечно…

– Кто я? – Петр невесело усмехнулся. – Дурак набитый. Оловянный.

Игорь разглядывал фотографии минут десять. Неспешно, придирчиво, абсолютно бесстрастно.

Петр выложил на стол перед ним зачехленную камеру.

– Она же ее вроде как разбила, – заметил Игорь, скользнув по «Никону» взглядом.

– Склеили, – односложно объяснил Петр.

Он нервничал, поглядывал на часы.

У Игоря времени предостаточно, у Петра – в обрез. Игорь может торчать тут, в пустом офисе, хоть до боя курантов. Встречаются еще такие экземпляры мужского пола, фанаты дела, помешанные на своем ремесле Для них особый кайф и им одним ведомое наслаждение – торчать на службе с петухов до полуночи, а уж в праздничный день, когда все в заведении повымрет, только охранник томится в своем загоне, сидеть в накуренной клетушке, перебирать мятые листочки, – да, это особое, изысканное удовольствие.

Петр сел, снова встал. Нетерпеливо глянул на часы.

Игорь рассматривал фотографии. Игорь никуда не спешил.

Несчастный, в сущности, человек, почти сочувственно подумал Петр. Новый год, а он – в присутственном месте. Значит, дома – пусто, ни души. Да, но, может быть, все как раз наоборот. Его ждут нечастные домочадцы, жена и девять душ детей. Они накрыли на стол, сели. «Где папа?» – «Папа в лавке». – «Приедет?» – «Бог весть. В этом году – навряд ли».

– Вы меня, ради бога, простите, – сказал Петр. – Но ситуация складывается так, что дорога каждая минута.

– А где она сама-то, я не понял? – спросил Игорь, не поднимая глаз от фотографий. – Где Нина?

– Она не смогла приехать. – Петр снова глянул на часы. – Я ее доверенное лицо, поэтому… Да не все ли вам равно, в конце концов? – вспылил он, перебив сам себя. Время шло, неопределенность росла, и с каждой минутой Петру все труднее было казаться невозмутимым. – Не все вам равно, кто вам принес это? Фотографии подлинные, вот пленка, вот камера, все настоящее, ничего не сфабриковано, у вас же наверняка есть способы проверить все это в два счета.

– Да, но на это нужно время. – Игорь почти брезгливо отодвинул фотографии в сторону. – Вы что, хотите, чтобы я за две тысячи баксов купил кота в мешке? Если бы здесь была Нина, тогда другой разговор. Нину я знаю, вас – нет.

– Она нас знакомила, – возразил Петр. – Не помните? Я с ней приезжал. Я ее отвозил туда, вот туда. – Он кивнул на снимки. – Как раз туда. Я Солдатов.

– А! – Только теперь в круглых, совиных, сонных глазах Игоря блеснул огонек неподдельного интереса. – Стойкий оловянный? Понятно.

– Она что, рассказывала вам обо мне? – нахмурился Петр.

– Совсем немного. И довольно давно. И в самых превосходных степенях, – насмешливо, но приязненно заверил Петра Игорь. – Потом замолчала. Надо полагать, ваши отношения вошли в романтическую фазу. И она замолчала.

– Вот это вас совершенно не касается, – резко сказал Петр.

– Абсолютно с вами согласен.

Игорь закурил, продолжая рассматривать Петра. Он разглядывал Нининого знакомца внимательно и пристально, потому что Петр вызывал у Игоря гораздо больший интерес, чем пять снимков незадачливого самоубийцы, пять размытых, нечетких, сделанных Нининой рукой фотографий, имеющих тем не менее свою реальную цену.

Нет, они ему были неинтересны.

Вот Петр – другое дело.

– Значит, вы тот самый Стойкий Оловянный Солдатов, – повторил Игорь, сделав глубокую затяжку. – Если по первым заглавным буквам, то получается аббревиатура – СОС. Спасите наши души. Забавно, не правда ли? Мне только сейчас это пришло в голову. Эдакий вселенский спаситель… Занятно.

– Так вы покупаете их или нет? – оборвал его Петр.

– Знаете, она мне как-то сказала о вас: «Наверное, сегодня это единственный способ выжить и сохранить себя – жить так, как живет Петр. Мой дом – моя крепость. Он охраняет свой дом, своих близких. Все остальное не имеет значения Все, что остается за стенами его крепости, не имеет значения».

– Вы покупаете их? – со злостью спросил Петр. – Я больше не могу ждать, я должен…

– Но согласитесь, эта позиция во многом уязвима. – Игорь курил, говорил насмешливо, словно и не слыша Петра, не замечая, как тот нервничает. – Эдакий манифест домашнего затворника. А вы не боитесь, что…

– Послушайте, вы покупаете их или нет?!

– Нет. – Игорь под толкнул ребром ладони к краю стола все пять фотографий, пять свидетельств чужой беды и чужого отчаяния.

Так. Плохи дела. Петр сгреб злополучные фотографии со стола, спрятал их в карман куртки. Глянул на часы – половина третьего. Денег нет. Ее долбаный Дима в ловушке. Надо подключать ментов. Праздничный день, толку от служивых не будет ни малейшего… А что он скажет Нине?

– Сколько ей нужно?

Петр тупо посмотрел на хозяина таблоида.

– Сколько ей нужно, я спрашиваю? Две?

– Две, – растерянно подтвердил Петр, глядя, как Игорь подходит к сейфу, набирает код, открывает… Маленький сейф у окна, за окном – снег, снег идет сплошной стеной, и там, за снеговой завесой, темнеет «девятка» немногословного солдатовского приятеля.

– Держи, – сказал Игорь. – Отдашь ей.

– Я… Я верну. – Петр сунул деньги за пазуху, протянул ладонь к холеной и вялой лапе хозяина таблоида, сжал ее, долго тряс с каким-то нелепым, чрезмерным воодушевлением – горячо и взволнованно, как активист партячейки. – Я верну! Заработаю и верну.

Игорь осторожно выпростал свою руку из западни.

– А фотографии? – на всякий случай спросил Петр. – Они вам не нужны?

Игорь покачал головой.

– Я пойду, – сказал Петр, – я тороплюсь… Спасибо вам. Я, честно говоря, не ожидал… Я даже… Спасибо!

– Не за что. – Игорь захлопнул сейф.

– С Новым годом! – Петра распирало от радостного возбуждения, от благодарности, ему хотелось выказать ее как можно полнее, искренней, но он не слишком это умел и потому только повторил по-дурацки: – С Новым годом!

– С Новым годом, – невозмутимо ответствовал Игорь. – С новым счастьем.

Кругами, кругами, кругами – по снегу, по снегу…

Где-то на окраине Москвы, между елочным базаром, закрытым на засов (какой базар, какие елки, шесть часов вечера, шесть часов до Нового года, все елки проданы давно), между елочным базаром и типовой коробкой универмага, по грязному истоптанному снегу, что-то бормоча себе под нос, сжимая ладонями виски, ходила кругами Нина. Шапка съехала набок – Нина этого не замечала, ничего не замечала, только изредка зорко, с надеждой и страхом всматривалась куда-то вправо, в темноту. Там была дорога, по которой ушел Петр. По ней он должен вернуться. Не один – с Димой.

Вот она и кружила по снегу, ждала. Олег наблюдал за ней, сидя на заднем сиденье «девятки».

Бедная баба! Лицо распухло от слез, волосы выбились из-под шапки… Седая совсем. Она ведь не старая, ну сколько ей? Сорок, не больше. А выглядит на пятьдесят с гаком.

Заездили бабу.

Ничего, зато ее любят. Вон как ее любит этот сутулый, немногословный, простоватый цыганистый парень. Любит, коли вызволяет ее непутевого благоверного из всей этой передряги.

Сейчас он его вызволит. Она успокоится. Оклемается. Отойдет. Все у них снова будет хорошо. Обычное дело. Русское счастье. Треугольная жизнь. Все мучаются, все терпят, потом, глядишь, – притерпелись…

Половина седьмого. Хорошо, что он предусмотрительно захватил с собой свой саквояж.

Куда он едет? В Боровск. Зачем? Он и сам не знает.

Он там долго не задержится.

Море? Можно будет к морю.

Смерть его никому не понадобилась, не дали за нее ни гроша.

Жизнь его тоже никому не нужна.

Кроме него самого. Что, этого недостаточно?

Нина там, за окном машины, вскрикнула отрывисто и ринулась куда-то… Ясно куда. Идут.

Олег выбрался из машины. Да, идут. Петр, его приятель и неведомый Олегу детинушка в расстегнутой долгополой дубленке. Детина заметно прихрамывал, опираясь на трость.

Олег подошел поближе.

– Дима, не тронули? Не трогали они тебя? – сквозь слезы спрашивала Нина.

– Живой, – буркнул детина.

– Нина, успокойся, – сказал Петр. – Ты вдумайся только. Ты. Больше. Никому. Ничего. Не должна.

– Никому? – слабо, недоверчиво переспросила Нина.

– Никому. Ничего. Ты свободна.

Нина опустилась прямо на грязный снег, примятый шинами машин, чужими шагами, усыпанный еловой хвоей, – сколько елок мимо проволокли, с базара идучи! Она села на снег и закрыла лицо руками. Так она и сидела, методично раскачиваясь из стороны в сторону.

Дима наклонился к ней, чтобы поднять.

– Не трогай! – сказал Петр. – Ей нужно. Отойди.

Снег все шел, а до Нового года оставалось чуть больше двадцати минут.

Олег стоял возле табло – сейчас укажут номер пути. Олег загадал семерку – семерка и появилась.

Он поднял свою дорожную сумку, сбил с нее снег.

Двадцать три сорок пять. Народу совсем немного. Кому охота встречать Новый год на вокзале или в вагоне, между пунктом А и пунктом Б?

Олег не торопясь шел по перрону, внимательно всматриваясь в лица людей, идущих навстречу. Усталые, сумрачные, совсем не праздничные лица. Люди спешат к метро. Да не очень чтобы и спешат, спеши не спеши, все равно встретишь Новый год где-нибудь между Таганской и Курской.

Усталые будничные лица. Нет, почему: вот мимо промчалась стайка молодняка с рюкзачками – смеются, весело переговариваясь на бегу.

Двадцать три пятьдесят.

Через десять минут кончится этот злосчастный год. Поскорее бы!

Как будто что-то изменится после двенадцатого удара. Но все же, все же… Мы всегда надеемся на чудо, живем с этой беспомощной, нелепой, неистребимой, счастливой детской надеждой на чудо, на магическую силу двенадцатого удара, отсекающего от нас прошлогодние беды и потрясения. Мы надеемся, мы всякий раз в это верим.

Да ни во что мы не верим уже, все это новогодние сказки для людей младшего пожилого возраста.

Олег подошел к своему вагону и обалдело остановился. У края перрона, за спиной рослого, уже проводившего старый год не одной стопкой проводника стояли Петр и Нина.

– Не торопишься, – мягко укорил Петр Олега.

– Ваш билет, – потребовал проводник, качнулся, сжал рукой поручень, устоял. – Кто едет-то? Вы?

– Леня! – окликнули проводника из тамбура. – Давай иди!

– Щас, – пробормотал проводник, делая Олегу какие-то суетливые, просительные знаки рукой и глазами: мол, мужик, погоди, сам понимаешь, такое дело, ты тут сам как-нибудь, без тебя не уедем, не бойся, вообще, на кой хрен нам всем ехать, куда? Погоди!

Проводник исчез в недрах вагона, где его ждала початая бутылочка, закусь, славная компания…

– А мы чем хуже? Что мы, не люди, что ли? – Петр вытащил из-за пазухи бутылку шампанского.

– Ну вы даете! – Олег посмотрел на часы – без пяти двенадцать. – Зачем это нужного было? Сидели бы дома… в кругу семьи.

– У нас не круг, – усмехнувшись, поправила его Нина, вынимая из сумочки три маленьких бокала. – У нас…

– Сам виноват. – Петр открыл шампанское. – Кой черт тебя дернул брать билет на ноль часов ноль минут первого января?

– У нас не круг, у нас треугольник, – закончила Нина. Она вгляделась в темноту, куда-то за спину Олега. – Вон и третий угол ковыляет.

– А то тебе непонятно! – ответил Олег Петру. – Первое января, ноль часов, ноль минут… Какая-то символика. Дешевая, конечно.

– Тебя кто привез? – спросила Нина у кого-то, кто стоял у Олега за спиной.

Олег оглянулся. Ага, третий угол пожаловал. Детина в расстегнутой дубленке, опирающийся на свою трость.

– Кто, Владик? – Нина подставила бокал под шипящую струю шампанского. Петр стоял рядом, они касались друг друга плечами.

Олег окинул взглядом всю троицу. Детине тут делать нечего. Счастья втроем здесь не будет. Несчастья втроем – тем паче.

– Для тебя бокал не предусмотрен, – сказала Нина мужу. – Будешь пить из горла.

– Из своего, – буркнул Дима мрачно и вытащил из-за пазухи бутылку шампанского.

– Господа, двадцать три пятьдесят девять! – объявил Олег, скосив глаза на светящийся циферблат.

– Ты куда едешь? – спросил его Дима, открывая свою бутылку. – Возьми меня собой, а? А то я его убью. Я их обоих убью. – И он жадно присосался к бутылочному горлу, давясь шипящей пеной.

– Подожди, еще рано! – крикнула Нина. – И вообще, тебе хватит. Ладно, так и быть, допивай последнее, в следующем году ты будешь трезв, как агнец! Запомни: вменяем и трезв.

Олег взглянул на нее с усмешкой. Нет, тут все не просто. Петр Петром, но и Диму на произвол судьбы эта женщина оставлять не собиралась. Веселенькая им предстоит жизнь, нескучная. Ну, да это не его, Олега, дело.

– Шесть, пять, четыре… – Олег смотрел на часы, не глядя принимая бокал из рук Петра. – Три, два, один… Урр-ра!

– С Новым годом, – сказал Петр, взглянув на Нину.

– С Новым годом!

Они сдвинули бокалы, выпили и посмотрели на Диму.

– Я с ними пить не буду, – процедил Дима и повернулся к Олегу. – Я с тобой пью.

– Господи! – выдохнула Нина. – Что с нами будет? Петя, что с нами со всеми будет завтра?

– Что будет завтра, я не знаю, – ответил Петр. – Что будет сегодня – знаю точно. Мы с тобой устроим праздник для мальчишек..

– «Мы»! – Дима со злостью хмыкнул и посмотрел на Олега, ища поддержки. – Нет, ты слышал? «Мы»!

– Устроим им праздник, – повторил Петр. – Мы их на сегодняшний вечер обделили, но я им клятвенно обещал, что завтра…

– По вагонам! – ликующе завопил пьяненький проводник, выглядывая из тамбура. – Кто тут едет? Тут едет кто-нибудь? По коням! Через три минуты отплываем! Пристегните ремни!

– Я им устрою праздник, они у меня попляшут… – Дима протянул Олегу свою бутылку.

– Ладно тебе! – Олег примирительно хлопнул его по плечу. – Проиграл – уйди достойно.

– Осторожно, двери закрываются, – объявил проводник, пьяно всматриваясь в билет, протянутый Олегом. – Ноу смокинг.

– Господи, что с нами со всеми будет? – чуть слышно повторила Нина.

– Прорвемся, – заверил ее Олег, ступив на площадку тамбура.

– Железно, – согласился с ним Дима, снова прикладываясь к бутылке.

– Оловянно, – поправила его Нина.

Марина Мареева – известная писательница, один из самых успешных кинодраматургов России, автор сценариев более двадцати популярнейших художественных фильмов.

Среди них «Принцесса на бобах» (Гран-при за лучший сценарий на 1-м конкурсе киносценариев «Надежда», приз за лучший сценарий на 5-м фестивале русских фильмов во Франции «Онфлёр»), «Тоталитарный роман» (премия «Золотой Овен»), «Зависть богов», «Янтарные крылья», «Наследницы» (ТЭФИ за лучший мини-сериал), «Женский роман».

Посудомойке неожиданно улыбнулось счастье – в нее влюбился молодой преуспевающий «владелец заводов, газет, пароходов». Именно он сообщил ей, что она – графиня и ее ждет райская жизнь в фамильном дворце. Но графиня, как и полагается, оказалась строптивой, и на ее укрощение миллионер потратил много времени и сил. Однако дефолт разорил бизнесмена и сделал семью заложником обстоятельств.

Чтобы спасти мужа, «принцесса на бобах» вынуждена стать папарацци…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.