Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

– Белая, розовая, сиреневая. Разом.

– Что это? – Нина вытерла слезы.

– Гомеопатия. – Он улыбнулся – глаза блеснули весело и молодо.

Нина послушно взяла три разноцветные таблетки, проглотила и поглядела на старика. Старик был особенный, антикварный. Светлый пыльник, фетровая шляпа, круглые очки с золотистыми тонкими дужками, седая борода клинышком, старинная трость.

– Успокойтесь, Нина, – мягко сказал он.

– Нина? – пораженно переспросила она. – Откуда вы знаете, как меня зовут?

Старик ответил не сразу. Перевел взгляд на борзую, пояснил, легонько похлопав собаку по поджарым бокам:

– Это я ей. Она нервничает.

– Ее что, Нина зовут? – Нина достала платок из сумочки, вытерла заплаканные глаза. – Странное имя для собаки… Это борзая? Что ж… – Она усмехнулась невесело. – Я тоже борзая. Бегу, бегу… Как загнанная. Можно ее погладить? Тезка все-таки.

Старик кивнул, не проронив ни слова. Нина осторожно погладила борзую, чуть слышно сказала:

– Тебе, наверное, больше повезло, тезка. У тебя хозяин добрый. А у меня – злой.

– Вы сами себе хозяйка, – возразил старик. – И себе, и своей жизни.

– Себе – да. А жизни своей – нет. Нет, не хозяйка. – Нина покачала головой. Слезы снова прихлынули к глазам. – Я уже давно живу не так, как я хочу, а так, как вынуждают обстоятельства.

– Мы теперь, Нина, все – заложники обстоятельств. – Старик взял со скамьи какой-то тонкий журнальчик, раскрытый на середине. – Мы теперь все – заложники… Ничего. Это не вечно. Вот, почитайте.

И старик, отчеркнув ногтем заголовок какой-то заметки, положил журнал Нине на колени.

Она скользнула взглядом по строчкам. Она уже успокоилась, в мгновение ока, сразу. Нет, она ни одного слова еще не успела прочесть – это, верно, бело-розово-сиреневая порция гомеопатии оказала вдруг на нее такое целительное, волшебное действие.

– Нора! – окликнул старик собаку, отбежавшую от скамьи. – Нора!

Он встал и, приподняв на прощание шляпу над седой головой, зашагал прочь. Нина опустила глаза на колени. Женский журнальчик средней руки, теперь таких много. Странно, что старый седой человек читает эту милую дамскую дребедень.

Нора! Нину словно ударило. Он ведь окликнул собаку Нора. Нина бросила журнал на скамейку и огляделась. Пустынный осенний бульвар. Ни старика, ни собаки. Собаку зовут Нора. Значит, говоря: «Успокойтесь, Нина», старик и в самом деле имел в виду ее, Нину. Откуда он знает ее имя? Мистика какая-то… И где он? Мимо прогрохотал трамвай. Ну да, он мог уехать на трамвае… Странно. Как все странно!

Нина снова взяла в руки журнал. Колонка постоянного обозревателя Людмилы Солдатовой. Фотографии не было. Статейка называлась «Завтра все и начнется».

Интригуете, госпожа Солдатова. Что может начаться завтра, когда все кончилось еще позавчера?

– Ну, Олег Ильич? – Режиссер повернулся к Олегу. – Ты понял задачу?

Олег кивнул. Чего ж тут не понять? Проще пареной. Все снимают одним куском, на общем плане.

Олег входит в двери как бы родильного отделения, медленно, с выражением крайней сосредоточенности и глубокой скорби на роже, тщательно выбеленной, с накладными пижонскими усиками (зачем эти усики? Он же не ресторанный фат – он высокий чин из Минздрава…) Итак, он входит, идет вдоль стен, мимо каталки, на которой корчится в предродовых схватках как бы роженица, предусмотрительно заслоняемая от камеры спинами как бы акушерок (никакого натурализма, два продюсера торчат за камервагеном, не спуская с режиссера угрюмых, заплывших после вчерашней пьянки глаз)…

Олег между тем идет мимо каталки, глядя в камеру с немым укором. Роженица вопит. «Тужься, милая, тужься!» – стенают как бы акушерки, толкая друг друга локтями.

Олег идет. Скорбь на его челе неподдельна и безмерна. Он подходит к столику с медицинским инструментарием, берет какие-то щипцы, напоминающие орудие средневековой пытки… «Тужься, милая, тужься!» – взразнобой вопят статистки.

Олег идет дальше. Открывает кран умывальника…

Зачем здесь умывальник? Разве здесь бывают умывальники? Значит, бывают, тебе-то какое дело, сейчас отбарабанишь три дубля, и тысяча баксов в кармане Они обещали наличкой и сразу, потерпи.

Олег открывает кран, с минуту-другую бесплодно ожидая, когда из крана хлынет струя воды. И, так и не дождавшись, – на камеру, торжественно, зловеще, погребально:

– В наших роддомах нет горячей воды-ы-ы…

Пауза. Скорбь во взоре. Черт, как они стянули ему кожу над губой этими сутенерскими усами! Пауза длится. Скорбь растет. «Тужься, милая…» Старательный вой роженицы. И Олег – вкрадчиво, с нежной угрозой:

– Пожалуйста… – Пауза. Сурово, горестно, со слезой: – Заплатите налоги!

– Стоп! – Режиссер похлопал в ладоши. – Олег, все хорошо, но как-то помягче. Да? Можешь? Не нагнетай! Интимней, Олежек! Это не Хичкок, это социальная реклама. Позитивней, да? Ты еще их, сук, просишь по-хорошему. Еще разочек! Ласкай это жулье, но чтобы сквозь ласку наручники гремели!

– «Жулье», – процедил продюсер Гера. – Я те дам – «жулье»! Ты сам-то заплатил?

– Голуби мои. – Продюсер Веня жадно отхлебнул «Эвиана» из литровой бутылки, гася похмельную дрожь. – Голуби, у нас пленки на два дубля осталось.

Олег двинулся к исходной позиции. Роженица подмигнула ему с каталки, жалостно протянув:

– Господа, у меня брюхо набок съехало, поправьте.

– Лиза, Валя! – истерически завопил режиссер. – Живо!

– Сколько можно еще, пятый дубль! – взмолилась роженица, садясь на каталке Ассистентки уже затягивали какие-то ремешки на ее бесформенной талии. – Господа, сделайте мне кесарево, заклинаю! У меня через час эфир на «Радио Максимум».

Олег стоял у дверей. Гримерша поправляла ему усы.

– Потерпите, Олег Ильич, – шепнула помрежка, старая знакомая, эта все понимала. – Потерпите. Все-таки социальная реклама. Не средство от запоров. Вон Женя Иванцов вчера антизапорное рекламировал, а ведь тоже – народный, какие роли играл, его когда-то Козинцев на Лира пробовал, ему в Каннах овацию устроили в пятьдесят восьмом… А теперь – запоры.

– Олег, готов? – хищно заорал режиссер. – Поехали! Камера! Мотор!

Олег шел, как по углям. Нормально. По углям так по углям. У нас пятки привычные, антипригарные, не впервой. Нам не привыкать Тысяча баксов. Они обещали наличкой. Он сможет заплатить шабашникам, работягам из Боровска…

«Тужься, милая, тужься!» Скорбь на лице. Инструменты. Кран. «В наших роддомах нет горячей воды…» Скорбь. Интим. Пауза. Проникновенно, с надрывом: «…Заплатите налоги!»

– Стоп! – ликующе крикнул режиссер. – Снято! Олежек, гений! Веня, Гера, да?

Олег вышел из кадра. Его мутило. Да, его мутило, комок подкатил к горлу, лоб покрылся холодной испариной.

– Олег Ильич, дорогой, вы вот здесь забыли расписаться, вот здесь, пожалуйста. – Какая-то тетка совала ему в лицо стопку ведомостей.

Олег расписался не глядя. Вязкая дурнота не отступала – усиливалась. Он почти выбежал из павильона, сжимая горло ладонью.

– Где здесь сортир? – хрипло спросил он у кого-то. – Есть где-нибудь? – Успеть бы! Вот дьявол, что же это такое с ним?

Олег рванул на себя дверь, нагнулся над унитазом. «Тужься, милая, тужься…»

Тысяча баксов наличкой.

Олег подошел к умывальнику, пустил воду. Холодная вода хлестала из крана, ледяная вода с привкусом хлорки и ржавчины. Олег прополоскал горло и долго мыл руки.

Выпрямившись, поднял глаза и увидел себя в мутном, давно не мытом зеркале – бледного, помятого, с мокрыми накладными усами, в белом халате, забрызганном водой. Вот так выглядит человек, только что переживший унижение Это – ты. Сейчас тебе выплатят твои деньги, ты отдашь долг. А все остальное – очень просто. Ящик можно не включать вообще. Не включай его – и ты не увидишь себя, старого, мятого, в сутенерских усах, заклинающего с фальшивым пафосом: «Пажалста!.. Заплатите!..»

Не включай телевизор. Это несложно – у тебя его нет. У тебя нет дома. Нет дела. Ничего. Никого. Вот так-то.

* * *

Нина читала статью весь вечер. Читала и перечитывала, плакала, слоняясь по пустой квартире, снова открывала тоненький дамский журнальчик и, забившись с ногами в угол широкой Диминой тахты, читала вслух и про себя, сквозь хмельные слезы. Она не любила пить, не умела, а тут решила, что это поможет притупить боль. Достала бутылку мартини из Диминых запасов, выпила рюмки три или четыре… Зачем? Ни черта это не помогало!

Нина уже знала статью наизусть. Статья как статья, ничего особенного, никаких откровений.

Она плеснула себе мартини, пролив его мимо рюмки, на клетчатый пушистый Димин плед, пропахший Диминым табаком, Дима любил тут валяться, раскуривая сигару, с ленцой раскладывая пасьянс… Тоже мне барин! Шереметев». Пупков! Пупков, скотина, сволочь, обалдуй, пьяная гадина, бабник, свою жизнь сломал, а теперь – мою. Ну нет! Мою – нет.

Как же ты мог, Дима?! Я влезла ради тебя в эту мясорубку, выплачиваю твой долг – и какой ценой! Седая стала за месяц. Если бы ты знал… Нет, дело не в этом. Дело совсем не в этом.

Нина пила и не пьянела. Голова раскалывалась, глаза распухли от слез. Плед пропах Диминым табаком, он просил купить ему этих сигар, кстати, принести в больницу. Пускай теперь тебе твоя эскорт-сервис их покупает. Се-ервис… «Я могу быть вам полезна? Чем я могу вам помочь?» Известно – чем.

Наверное, Дима всегда изменял ей, Нине, с самого начала. Зачем тогда было огород городить? Добиваться ее взаимности так упорно? Ему была нужна ее фамилия? Но он же не взял Нинину фамилию, он же остался Пупковым…

Нина снова придвинула к себе журнальчик Постоянный обозреватель, некто Людмила Солдатова, писала о том, что нужно жить несмотря ни на что, жить ради самой жизни, бог с ними, с кризисами, все поправимо, все пройдет. Останется жизнь, ее никто не отменял, никто не отменял нашу московскую осень, наши дожди и хляби, короткие синие московские сумерки, свет в твоем окне, тебя там ждут, да к бесу все эти семнадцатые числа, когда тебя там ждут!

У нас есть наши числа, наши даты, наша жизнь. Скоро – ноябрь, первые заморозки, первый снег. Или – сорок первый, если тебе сорок Это меты твоей жизни, только твоей, она идет, она проходит, цени ее! Да, это – общее место. Но, пожалуйста, – слышишь? – цени ее.

Нина вытерла мокрые глаза и взяла телефонную трубку.

У Игоря, хозяина таблоида, судя по всему, шло очередное совещание – кто-то на том конце провода бушевал и вопил.

Ничего, у Нины был прямой доступ к хозяину. Всего за месяц Нина умудрилась стать «папарацци номер раз». Ценой бессонных ночей, проведенных в тревожных бдениях с фотокамерой наперевес. В местах весьма экзотических и труднодоступных. И на дереве ночевали-с…

– Игорь, это я, – сказала Нина и торопливо, дабы не вызвать начальственного гнева, принялась объяснять: – Есть такой журнальчик… женский… «Он и она» называется…

– Дерьмо, – перебил Игорь. – Сопли в шоколаде Слушай, ты мне нужна на завтрашний вечер. Надо отследить одного..

– Я отслежу, – пообещала Нина. – Но у меня к тебе просьба. Ты там знаешь кого-нибудь, в этом «Он и она»?

– Всех, – вздохнул Игорь. – В рекламном отделе – три пожилых нимфоманки и бывший гэбист из АПН. В службе маркетинга – мой кореш старый, сто лет ему не звонил, квасили мы с ним когда-то знатно… Тебе кто нужен-то?

– Игорь, там у них есть такой автор – Людмила Солдатова, ведет колонку. Я тебя прошу, ты узнай для меня ее телефон, лучше – домашний. Я тебя очень прошу! Ты меня знаешь, я отработаю.

Игорь узнал и телефон, и адрес.

Нина ахнула:

– Подсосенский?! Совсем рядом с моим домом, полбульвара пройти… Игорь, это – судьба. Все, я твоя должница.

– Ловлю на слове. Завтра тебе – в ночную. В ночное. Нужно будет…

– Вот завтра и расскажешь.

Нина тут же, не раздумывая, набрала номер этой самой Солдатовой. Занято. Наглухо занято.

Нина вскочила с тахты и мельком глянула в зеркало. Нетрезвая зареванная фурия. Ну, и куда ты собралась? К Солдатовой. Подсосенский – это десять минут ходьбы.

Так. Распухшую рожу – под кран, под струю холодной воды. Растрепанные космы – под шелковую косынку. Где зонт? Там ведь дождь опять». Сапоги. Плащ.

Подожди, сядь. Нина опустилась на низкий топчанчик в прихожей. Посиди. Опомнись. Очухайся. Куда ты идешь? Зачем?! Сейчас нагрянешь без звонка к незнакомой бабе, ее, может, и дома-то нет…

Нина снова набрала номер – занято. Ну хорошо, ты придешь к ней, что ты ей скажешь? Что тебе плохо? Что так по-дурацки сложилась жизнь и нет у тебя ни подруг, ни близкого человека, нет конфидента, вот этой самой пресловутой «жилетки», в которую можно выплакаться? Что ты скажешь ей, Нина? «Я прочла вашу заметку, многоуважаемая, драгоценная госпожа Солдатова, мне стало чуть легче, мерси вам, поговорите со мной, не гоните меня, мы – соседки, это судьба, не правда ли? Просто мне очень плохо, совсем плохо, мне даже помолчать не с кем, можно мне с вами помолчать?..»

Вот так и скажу. Да, так и скажу. На порог не пустит? Ну, и ладно. Не пустит – побреду домой. Мне терять нечего.

И Нина решительно поднялась с топчанчика.

Был вечер, дождь. В кулинарии на Покровке продавали теперь цветы – очень кстати. Два немногословных и сумрачных московских горца в широченных адидасовских портках с лампасами, в одинаковых вязаных шапочках, надвинутых низко на разбойничьи черкесские глаза, долго выбирали для Нины розы.

В магазине напротив Нина купила хорошие дорогие духи. А может быть, они ей не нужны, этой Солдатовой? Может быть, она ветхая бабушка уже, лет под сто? Солдатова… Такая строй-плац-шинельно-кирзово-военно-полевая фамилия. Ладно, не кирзовые же сапоги ей покупать с портянками! И Нина еще купила зачем-то толстенный французский журнал мод. Зачем? Она и сама не знала.

Она пребывала в истерически-лихорадочном состоянии, когда все – трын-трава, когда понятно самой, что совершается глупость за глупостью, когда каждый новый шаг – блажь, авантюра, нелепица. А! Гори все огнем.

Подсосенский. Старый дом в глубине старинного глухого двора. Подъезд. Лифт. Дверь. У таблички с номером квартиры – маленькая фигурка оловянного солдатика, вырезанная из жести, ярко раскрашенная. Смешно. Оловянный солдатик из сказки Андерсена на двери квартиры Солдатовых. Занятно… И Нина нажала на кнопку звонка.

Пока там, за дверью, кто-то возился с замком, Нина слышала ликующие детские вопли:

– Ага! Опоздал, опоздал, продулся!

Ей открыли двое мальчишек – лет девяти и двенадцати. Увидев Нину, притихли, застыв с открытыми ртами.

– Здрасьте, дети, – нерешительно сказала Нина. – А… А мама дома? Или… бабушка? Можно войти?

Мальчишки молчали, растерянно глядя на незваную гостью.

Из прихожей пахло горело сдобой.

– У вас горит что-то. – Нина вошла в прихожую и положила цветы и сумку на подзеркальник. – Вы одни дома, что ли? Где кухня? Что у вас там дымится?

Она пошла на запах по длинному узкому коридору старой московской квартиры.

В кухне, за столом, накрытым к вечернему чаю, сидел, скрестив руки на груди, старик лет семидесяти. Он был абсолютно невозмутим.

– У вас горит что-то в духовке! – Нина кинулась к плите.

– Не трогайте, – приказал старик. – Он уже идет. Мы видели в окно – он уже подъехал. Сядьте.

Радостные мальчишеские вопли огласили дом, и Нина опустилась на стул возле стены. В кухню быстрым шагом вошел мужчина и сразу бросился к плите. Нина сначала видела только его спину – широкоплечую, сутуловатую. Он был в куртке, такой подвытертой на локтях шоферской кожанке, блестевшей от дождя.

– Мерзавцы! – беззлобно ворчал мужчина, открывая духовку. – Дайте полотенце! – Он схватил полотенце и вытащил из раскаленного зева противень с дымящимся угольнобоким пирогом. – Изуверы! Спалите тут все без меня…

– Проиграл! Па, ты продулся! – кричали мальчишки, прыгая и хлопая в ладоши.

В кухне повисло облако дыма. Мужчина распахнул форточку, снял пирог с противня, быстро и умело срезал кухонным ножом обугленную верхушку и черные бока пирога, не переставая ворчать вполголоса:

– Нет, все, в последний раз! Иначе это кончится пожаром… Папа! – Он взглянул на старика с укоризной. – Ну, с этой шпаной все ясно. А ты? Не совестно?

Он оглянулся на сыновей – и увидел Нину, сидевшую у самой стены.

– Вечер добрый, – поздоровался с ней мужчина, ничуть не удивившись. – А вы-то куда смотрели? Петр. – И он протянул Нине руку. – Вы все-таки пришли?

– Да, – выдавила Нина, вконец растерявшись. – Пришла, да.

Она сидела на краешке стула, прислонившись спиной к стене. Сидела, изнывая от неловкости, отчаянно труся. Хмельной истерический раж дано прошел. Нина смотрела на незнакомого мужика в шоферской куртке, на его мальчишек и отца, лихорадочно соображая, что бы такое сказать, как бы выкрутиться поудачнее и поскорее отсюда слинять.

Большая семья, какие-то свои домашние причуды. Сейчас явится жена и мать, эта самая Солдатова, они сядут ужинать… На кой черт им зареванная Нина с ее бедой и болью?

– Напрасно пришли. – Мужчина снял куртку, бросил ее на руки одному из сыновей. Мальчишки тут же умчались в прихожую. – Я же сказал участковому – не нужно никакой медсестры. Я сам буду делать отцу эти уколы, я умею.

– Он умеет, – подтвердил старик, отрезая кусок пирога.

– Съедобно? – спросил у него Петр, моя руки под краном. – Пойдемте, я помогу вам раздеться. – Он смотрел на Нину с доброжелательным интересом. У него был хороший взгляд – спокойный, прямой, приязненный, излучающий ровное тепло. – Пришли, значит, будем чай пить. Пойдемте.

Нина послушно встала и вышла в коридор. В полумраке на нее налетели мальчишки. Они тащили на кухню тяжеленный громоздкий стул с высокой резной спинкой.

– Молодцы! – одобрил их хозяин дома. – Это – особое кресло, – шепнул он Нине, ведя ее в прихожую. – Готовьтесь! – И он весело, заговорщически подмигнул ей. – Там есть кое-какие секреты…

– Горошина в сиденье? Под обивкой зашита, да? – Как это у Нины вырвалось, почему? Вот, вырвалось помимо воли. Нина сама себе удивилась. Поспешно добавила: – Просто я смотрю: у вас оловянный солдатик к двери прибит. Где одна сказка, там и вторая…

Петр усмехнулся, ничего не ответив. Он стоял рядом с Ниной и ждал, когда она расстегнет пуговицы на плаще. Теперь Нина его рассмотрела наконец.

Высокий и смуглый, лет сорок… Ну, может быть, сорок пять. Острые скулы, крупный резкий нос. Не славянских кровей, нет, – то ли казацкое что-то, то ли цыганское, южное, вольное, похож на Мелихова из старого кино. Узкие темные глаза, низкие брови.

Нина, опомнись, тебе давно пора идти!

– Мне пора, – поспешно сказала она. – Я раздеваться не буду, я пойду, извините.

– Пора? – переспросил Петр, внимательно глядя на Нину. Он ведь тоже ее рассматривал. – Жаль. А что так? У вас еще вызовы?

– Какие вызовы? – Нина не сразу поняла, о чем он. – А… Нет. Я не из поликлиники. Я…

Стоит ли говорить? Нина посмотрела на свои цветы и сумку, лежавшие на подзеркальнике. Петр невольно проследил за ее взглядом, она заметила. Теперь вот не отвертишься.

– Видите ли, я пришла… – Нина с трудом подбирала нужные слова. – Это глупость, конечно… Бестактность… Вы уж меня простите великодушно… Я пришла к вашей… – Нина запнулась. Помедлив, закончила: – Надо полагать, к вашей жене. Она дома?

Даже в полумраке неосвещенной прихожей было заметно, как он побледнел. Кровь отлила от кожи, и смуглое лицо стало серым.

– Людмила Солдатова – это ваша жена? – уточнила Нина. – Я прочла ее статью в журнале, и мне захоте…

– А, – глухо выдохнул Петр. – Статью…

– …Мне захотелось с ней увидеться. Поговорить. Я понимаю, что это абсолютная бестактность…

– Нет, почему же, – пробормотал он сквозь зубы.

– Петя! – крикнул старик из кухни. – Чай остывает. Мы ждем.

– Я пойду. – Нина открыла сумку, достала оттуда коробку с духами, журнал мод и торопливо пристроила свои презенты рядом с букетом. – Это ей. Передайте ей спасибо. Она меня очень поддержала. Такие простые слова, но как-то легло на душу… Так бывает.

– Бывает, – эхом откликнулся Петр. Он был теперь как-то странно подавлен, погружен в себя.

– У меня очень тяжелая полоса, – сбивчиво говорила Нина, понимая, что надо оборвать себя на полуслове, попрощаться, уйти. – Очень тяжелая. Сейчас всем тяжело, а у меня – через край…

– Петр! – снова позвал его старик.

– Папа, ну где вы? – Это мальчишки.

– Мы сейчас! – откликнулся Петр.

– …И так как-то вышло, что не с кем поговорить… – Нина нервно теребила ремень сумки, стоя рядом с вешалкой, рядом с детскими куртками – надо же, и на них вышито по солдатику! – Жила бы Штатах – пошла бы к психоаналитку. А у нас с этим – проблема…

– С аналитиками – швах, – согласился Петр. – У нас вместо аналитиков – анальгетики.

– И вот мне попалась на глаза статья вашей жены, и я решила…

– Это моя статья.

– Ваша?! – изумилась Нина. – А почему она подписана женским именем?

Петр помолчал. Потом ответил, и было видно, что каждое слово дается ему с трудом:

– Моя жена вела эту рубрику. Три года назад она… Ее не стало. Ну, и я… Я продолжаю. Мне предложили – я это делаю. В память о ней.

Теперь они молчали оба. Слышно было, как в кухне звенят чашки и блюдца, как возбужденно и весело переговариваются младшие Солдатовы.

– Папа! – крикнул один из сыновей. – Вкуснотища! Горелый даже лучше!

– У нас такая игра дурацкая, – как можно будничней произнес Петр. – Я ставлю пирог в духовку на час. За час я должен сделать два рейса и вернуться, чтобы успеть вынуть пирог. Дурацкая забава, опасная. Надо с этим завязывать.

– Вы таксист? – тихо спросила Нина.

– Я много чего, – усмехнулся Петр. – Кормящий отец. И сын.

– А я вам – парфюм. – Нина пристыженно взглянула на свои бесполезные, нелепые дары. – Журнал мод зачем-то купила…

– Вот этот? – спросил Петр с деловитым интересом. – Замечательно! В масть. – Он взял журнал, раскрыл его, принялся быстро и сосредоточенно перелистывать, словно опасаясь того, что Нина опять неосторожным словом коснется его боли, его утраты. – Спасибо. Я за этим номером неделю охочусь. Здесь должны быть кое-какие рекомендации…

Петр нашел наконец нужный раздел и стал читать с каким-то почти женским интересом, который так не вязался с его стопроцентно мужской фактурой. Наконец он поднял глаза – встретился с Нининым недоумевающим взглядом, все понял и, хмыкнув, бросил журнал на коробку с парфюмом:

– Нет, все в порядке, я… Я не из бирюзовой гвардии.

– Кто бы сомневался, – усмехнулась Нина. – Вы – стойкий оловянный гвардеец. Солдатов. А я вам – «Шанель»…

– А мне бы – шинель, – весело подхватил он. Тут же помрачнел, быстро добавил: – Ну, так ведь вы не знали…

Нина наконец шагнула к двери. – Мне пора. – Она вышла на площадку раньше, чем Петр успел что-нибудь сказать. – Спасибо вам за все. – Лифт был занят, и Нина направилась к лестнице, повторив напоследок: – Спасибо вам за все. Простите меня, пожалуйста.

– Подождите. – Петр подошел к перилам. – А… А как вас зовут?

– Нина. – Она уже спустилась на несколько ступеней и теперь остановилась, глядя на него снизу вверх.

– Нина, – запоминающе повторил Петр. – Нина, у вас есть мой телефон?

Нина кивнула.

– Вы звоните, – сказал Петр, помолчав. – Будет желание – звоните. Договорились?

Сегодня Нина работала. Нормальный график папарацци: от полуночи и до первых петухов.

Петухов здесь было предостаточно. Крикливая, пестрая, пьяная шваль, горластое петушиное племя, завсегдатаи ночных халяв, беспробудно-бессонных тусовок.

Они бродили по ресторанному залу, погруженному в полумрак, то и дело прошиваемый болезненно пульсирующей, слепящей глаза подсветкой. Натыкались во тьме на чужие столики, подсаживались к местным курицам, изъяснялись с ними в основном при помощи жестов – так грохотала музыка… Это – музыка? Этот вой у нас песней зовется… Мелодии и ритмы полночного курятника.

Нина работала. Изводила пленку на это непотребство. Кроме песен и плясок была обещана также дегустация шоколадного мусса «Девушка Ноября».

Отец русского издания знаменитого порножурнала выгуливал свою ноябрьскую плеймейт, водил прелестницу от столика к столику, почему-то держа ее двумя пальцами за детский цыплячий (курятник, курятник!) затылок.

– Она из Абакана! – гордо кричал кому-то отец русского порно, пытаясь переорать весь этот джаз. – Из Абакана! Ты понял? Могущество России Сибирью прирастать будет!

Плеймейт, бессловесное затюканное создание, затравленно озиралась по сторонам, втягивая в узкие плечи маленькую головку.

– Не сутулься! – весело вопил отец русского порно, от души молотя плеймейт ладонью по острым лопаткам. – Подровняй хребет! Санек, ну, как тебе наша Ноябрина? Кейт Мосс на пенсию пора!

– Бедняга! – громко произнес кто-то рядом с Ниной. – Это ж со сколькими ей пришлось переспать в октябре, чтобы стать мамзель Навэмбе!

Нина оглянулась и даже охнула беззвучно: вот уж кому здесь не место, с чего бы это, какими судьбами? За соседним столиком сидела знаменитая актриса, звезда советского кино, обломок империи. Прямая спина, идеальная осанка, меховая горжетка на плечах. Волосы взбиты и уложены раз и навсегда полвека назад избранным способом: высоченное, кривоватое, слегка покосившееся, но все же неколебимое сооружение. Привет Пизанской башне.

– Давай щелкни меня тоже, – насмешливо предложила актриса Нине. – Она – девушка Ноября, а я – бабушка Ноября. Прабабушка. Щелкни.

– С удовольствием. – Нина сделала несколько снимков.

– Боже, кто нас посетил! – Из полутьмы на мгновение выскочили два пьяных петуха. – На-адо же, сама!.. Дозвольте ручку! Как вы?

– Посиди со мной, – предложила актриса Нине, дождавшись, когда петухи отбегут в сторону. – Выпьем по рюмочке. Я одна не люблю, а с этой шпаной – не хочется.

– Мне нельзя. – Нина села рядом. – Я на работе. Разве что соку…

Актриса молча подняла свою стопочку, кивнула Нине. Та искоса, осторожно ее рассматривала.

– Что смотришь? – Актриса подцепила вилкой ломоть балыка. – Подтяжки считаешь? Отродясь не делала. Гляди, мусс несут! – Она рассмеялась, добавила: – Мисс и мусс.

Четверо громил в поварских колпаках и крахмальных белых передниках внесли в зал гигантских размеров серебряное блюдо. Несчастная плеймейт сидела в центре блюда, по-турецки скрестив тонкие ножки. Почти голая, похоже, озябшая, в шоколадном бикини, с этой своей жалкой цыплячьей шейкой, она сидела там, среди серебряных мисок с горячим муссом, и старательно, вымученно улыбалась.

– Блядь на блюде, – резюмировала старая актриса, глядя на плеймейт с сочувственной усмешкой.

Пьяная толпа между тем, подлетев к блюду со всех сторон, расхватывала миски с муссом, растаскивала их по углам, выдирая друг у друга из рук, расплескивая густое сладкое варево. Петушиное племя боролось за свою порцию ресторанного халявного комбикорма с таким ожесточением и неистовым азартом, будто его держали впроголодь не меньше недели.

– Час назад выхожу я из дому, – негромко сказала актриса, – а мимо меня, к соседнему зданию, у нас там магазин дорогой, для этих… знаешь, которые с кредитными картами… Вот. А мимо бредет супружеская пара. Старики, я их знаю. Когда-то был и достаток, и чины. Теперь – пшик совершеннейший. И вот они ковыляют мимо этой нэпманской лавки шикарной, прилично одетая пара, он – с тросточкой… И вдруг он осторожно так, неловко, самого себя стыдясь, – к двери магазина, к урне мусорной. И тростью в урне – раз, раз… Вдруг чего отыщется… Господи! Меня машина ждет, а я стою, смотрю и плачу.

– А эти муссом обжираются, – пробормотала Нина.

– Чего ж ты хочешь! – Актриса налила себе еще водочки и поправила бетонной крепости башню из тщательно взбитых волос. – Чего ж ты хочешь: кому – шоколад, кому – слезы. Нэп. Новый русский нэп. Видела. Помню. Все это было уже. По кругу ходим… Как заговоренные.

– Зачем же вы… – начала Нина, решившись. – Простите, но зачем же вы сюда пришли?

– Как – зачем? – Актриса повернулась к Нине. – Мне деньги обещаны. У меня пенсия – семьсот рублей новыми, а на мне – две тетки, брат да племянник-бестолочь. Всех тащу. Надрываюсь. То-то.

– Господа! Господа, поверните выи! – заорал отец русского порно с ресторанной эстрадки. – Хватит какаву хавать! Сейчас наша славная Мисс Мусс исполнит для вас… Только для вас, эксклюзивно… Господа! Презентуем ремикс суперхита двадцатых годов!

– Тридцатых, балда, – усмехнулась актриса. – Мне не сто лет пока еще. Как он сказал? – Она повернулась к Нине, снова поправив свою бетонную башню. – Миксер?

– Ремикс. – Нина встала из-за стола. Пора работать. – Ремикс. Это теперь модно.

– Здесь, среди нас, – первая исполнительница знаменитого сингла! – вопил порно-папа. – Господа, поприветствуем!

Актриса поднялась из-за своего столика и раскланялась – церемонно, с достоинством, с видимым удовольствием. Тройной поклон, отшлифованный, выверенный десятилетиями «ее жизни в искусстве». Маленький спектакль, все, что осталось в репертуаре. Шикарный, отточенный до мелочей спектакль на полторы минуты. Зал взвыл от восторга.

Нина смотрела на старую актрису, на пьяненьких пожирателей мусса, которые повскакивали со своих мест и рьяно, с чрезмерным хмельным пылом отбивали потные ладоши, перепачканные шоколадом. Они, похоже, все выпачкались в этом шоколаде – полутьма, толчея, пьяный угар.

Испорченные пьяненькие детки и бабушка русского кино, насмешливо, снисходительно отвешивающая им поясные поклоны. Дичь! Конец света.

Нина делала кадр за кадром, повторяя про себя: «Конец света. А ты работай. Это твоя работа. Ты увековечиваешь конец света».

Актриса села, ликующая тусовка подгребла к ней поближе. Самые смелые, самые пьяные подползали приложиться к царственной ручке, усыпанной темными старческими пятнами. Они, конечно, и знать не знали, кто эта старуха – величественная и простецкая одновременно (две несовместимые, казалось бы, составляющие ее фирменного шарма).

Они ее не знали. Не помнили. Где им! Просто древняя диковинная птица, помесь жар-птицы с птеродактилем, невесть как залетела в резвящийся курятник, тяжело опустилась на загаженный шаткий насест, сложила драгоценные свои, ветхие крылья…

На эстрадке уже прыгала, приплясывая, чуть оживившаяся девушка Ноября, разевала ротик «под фанеру». Слова старой песенки, раздробленные нервным скачущим ритмом чертова ремикса, тонули в грохоте и визге бесноватой музыки.

– Это ваша песенка, – сказала Нина, стоя за спиной актрисы.

– Вроде моя, – усмехнулась та. – Только они ее, бедную, изнасиловали всем скопом. Групповуха. Подсудное дело.

– Что ж она полкуплета съела? – возмутилась Нина, глядя на шоколадную плеймейт. – Дунаевский бы в гробу перевернулся. Это же Дунаевский?

– Нет, – рассмеялась актриса. – Ему бы понравилось. С чувством юмора у него всегда все было в порядке. С самоиронией – тем паче.

– Конец света, – подвела неутешительный итог сему действу Нина, зачехляя объектив.

– Конец века, – поправила ее старая актриса. Подумав, добавила: – Один черт, как ни крути.