Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Нина прислонилась к стеклянной глади рекламного щита и перевела дыхание. Странное, незнакомое доселе ощущение! Будто тело стало невесомым, каким-то бесплотным.

– Владик! – окликнула Нина Диминого шофера и охранника, сидевшего в машине. – Владик!

Она произнесла его имя дважды и не услышала своего голоса. Она вообще ничего не слышала и не видела. Дневная улица, пешеходы, яркая вывеска Диминого магазина, последнего его оплота, сданного, впрочем, сегодня без боя, – все сейчас расплывалось перед глазами в пестрое, смазанное по краям пятно.

Она должна была родить. Вот оно что. Нина подумала так – и тотчас уверилась в этом, и диковатая догадка показалась ей единственно, непреложно правильной. Сегодня, сейчас она должна была бы родить своего мальчика. Если бы не потеряла его тогда, в марте, – сегодня она родила бы Диме сына.

Ей говорили – так бывает: женщина, потерявшая нерожденного ребенка, все равно потом безошибочно чувствует тот час, ту минуту, когда он должен был бы появиться на свет. Ей говорили – она не верила…

Нина повернулась и прижалась лбом к гладкой поверхности рекламного щита, впечатавшись повлажневшими от холодного пота ладонями в пламенеющие за пыльным стеклом, улыбающиеся губы Клаудии Шиффер, рекламирующей «Ревлон».

Дурнота. Вязкая обморочная слабость. Ничего, сейчас все пройдет. Сейчас, уже скоро…

Ребенка она потеряла в марте. Диму – тогда же. Да, она потеряла Диму тогда же. С тех самых пор, с того холодного весеннего вечера, когда Дима выл в голос, никого не стыдясь, метался по холлу дорогой римской частной клиники, – с тех самых пор, с каждым новым днем, Дима отдалялся от Нины дальше, дальше, дальше…

Он так и не смог примириться с этой утратой. Нина – смогла, Дима – нет. Он так мечтал о сыне. О наследнике. О Шереметеве. Он так хотел, чтобы…

Отпустило. Прошло так же внезапно, как и началось. И слух, и зрение – все вернулось. Осталась слабость: ватные ноги, влажные от холодного пота лоб и шея. Нина приблизила ладони к глазам – руки мелко дрожали…

– Нина Николаевна, что с вами? Вам помочь? – Выскочивший из машины Владик стоял рядом. – Я сперва решил – может, задумались…

Из магазина вышел Дима, бросил на ходу угрюмо:

– Поехали. Садись вперед.

Значит, он сядет назад. Будет там, на заднем сиденье, прикладываться к плоской походной фляжке, доставшейся ему от деда. Будет хлебать коньяк, так у нас теперь заведено. Это у нас, господа, уже вошло в привычку.

Нина медленно двинулась к машине. Владик бросил на нее тревожный взгляд и протянул руку. Нина покачала головой – не надо, сама дойду. Владик заметил, что ей худо. Дима – нет. Обычное дело.

Ладно. Едем. Машина неслась по Садовому, когда Нина, напрягшись, услышала знакомый ненавистный звук – скрежет отвинчиваемой металлической крышки. Походная фляжка, семейная реликвия, черт их дери! Пупковское племя, потомственные лавочники-выпивохи!

Она оглянулась. Ну разумеется, уже присосался. Жрет свой коньяк, уставясь на жену с веселым наглым вызовом. Скотина. Пьянь. Я тебе сегодня, пьяная гадина, сына должна была родить. Слава богу, что был этот выкидыш поздний, едва мне жизни не стоивший, там, в холодном ветреном марте, во время круиза по твоей обожаемой Италии. Какого дьявола ты поволок меня, беременную, полумертвую от токсикоза, в свой Вечный город, будь он четырежды неладен?! Нет, все к лучшему. Не будет у тебя сына. Не будет, не должно быть!

Нина отвернулась. Грех. Прости меня, Господи, это я от отчаяния, это я горе свое глушу злыми мыслями.

– Дмитрий Андреевич, – откашлявшись, сказал Владик, – Нина Николаевна… Не ко времени разговор…

Долгая пауза. Нина скосила на него глаза: взмок, бедняга.

Владик снова откашлялся.

– Вторую неделю собираюсь… – И как в воду с головой: – Ухожу я.

Рассмеявшись, Дима закрыл фляжку и бросил ее на сиденье. Жутковатый у него был смех, хмельной, судорожный.

– Дмитрий Андреич, если бы я один был, я бы бесплатно на вас ишачил! Пожизненно! – Владик заговорил торопливо и возбужденно: – Но ведь двое у меня! Третий месяц без бабок, жена не работает, скоро вообще жрать будет нечего…

– Все правильно, Владик, не оправдывайся. – Нина коснулась его руки, ощутив, как напряжено мощное плечо. Бедняга Владик. Владик уходит последним. Если уж Владик уходит… – Не оправдывайся. Это мы должны перед тобой оправдываться. У тебя – семья, мальчишки…

– В охранное агентство зовут, – бормотал Владик, боясь взглянуть в зеркало заднего обзора, чтобы не встретиться с глазами хозяина. – Жена ультиматум выдвинула: еще неделю впроголодь – детей забирает и к матери в Серпухов.

Дима уже не смеялся.

– Долг мы тебе вернем сегодня же. – Нина оглянулась: – Дима, сколько у нас осталось?

Дима молчал. Сидел, откинув голову на спинку сиденья, прикрыв глаза. Сколько осталось?.. Икс минус игрек равняется… Икс – деньги, вырученные на продаже загородного дома. Игрек – сумма, которую он задолжал за аренду. Деньги только что отданы. Он больше никому не должен. Разве что Владику. Деньги отданы, послезавтра приедут ушлые ребята-оптовики, скупят за треть цены остатки товара, все эти Димины фирменные кушетки с вензелями, и – привет.

Дома в Серебряном бору больше нет. Дела своего – нет. Денег – пшик Икс минус игрек равняется восемь штук баксов. Что такое восемь штук? Он в Монте-Карло год назад за час больше выиграл. Рвануть, что ли, в Монте-Карло? Помирать – так с музыкой. Стою я в Монте-Карло, стою, как папа Карло, опять стою с протянутой рукой… Во-во, приеду, спущу последние, встану у входа в казино с протянутой рукою. На грудь – табличку: «Господа, подайте невинной жертве русского кризиса. Же не манж па сис жур»…

Дима нащупал рукой гладкий бок своей заветной фляжки.

– Долг мы тебе вернем, – говорила между тем Нина. – Ты прости нас, Владик, прости.

– Это вы меня простите, – ответствовал Владик уныло.

Хмыкнув, Дима отхлебнул коньячку. Очень трогательно. Сейчас зарыдают оба.

– Владик, тормозни у аптеки, – попросила Нина. – Как-то мне сегодня нехорошо… – Она понизила голос: – Ты уж тогда и машину помоги нам продать, пожалуйста.

Дима закрутил крышку фляги и спросил, мгновенно закипая:

– Это как понимать, Нинок? Кто здесь хозяин, эй? Что значит – продать?!

– А зачем нам машина? – Нина повернулась к мужу, стараясь говорить спокойно. – Чтоб ты ее разбил спьяну? Ты же не просыхаешь!

Владик прижал машину к кромке тротуара, остановился, сбросил ремень и открыл дверцу. Единственное, о чем он сейчас мечтал, – чтобы его поскорее отпустили в аптеку. Там можно переждать бурю. В том, что буря грянет, многоопытный Владик не сомневался.

– Влад, из машины, живо! – рявкнул Дима.

– Владик, сиди! – крикнула Нина, вцепившись в крепкое запястье охранника. – Нам машина сейчас не нужна, Дима! Нам деньги нужны! А коньяк свой жрать ты и дома можешь! На полатях! Не за рулем! Целее будешь!

Дима выскочил наружу и грохнул дверцей.

– Выходи-и-и! – просипел он, схватив охранника за рукав.

Владик затравленно покосился на Нину (слою хозяина – закон!) и молча выбрался на тротуар.

– Теперь ты! – Дима обошел машину, рванул переднюю дверцу, нагнулся и, тяжело дыша, обдавая коньячным духом, сграбастал жену. Багровый от злобы, невменяемый, глаза бешеные. – Давай выметайся!

– Дмитрий Андреевич! – простонал Владик.

Дима молча тащил Нину, она пыталась было отбиться – где там! Дима бесцеремонно выволок ее, оттолкнул от машины. Владик едва успел подхватить Нину, заслонить собой:

– Дмитрий Андреич, ну нельзя же так! Люди смотрят…

– Во вы мне где! – Дима рубанул себя по кадыку ребром ладони. – Во где! Оба! Катитесь!!! – Он плюхнулся за руль и включил зажигание.

– Куда?! – закричала Нина. – Ты же пьяный!

Владик рванулся к машине. Дима схватил с сиденья Нинину сумочку и запустил ею в охранника. Удар пришелся в переносицу. Охнув от боли, Владик на миг зажмурился, Дима захлопнул дверцу, резко развернулся и, нарушая все, что можно нарушить, свернул с Садового на узкую улочку.

Приступ пьяного помешательства. Вспышка мутной злобы. Такое с ним теперь случалось.

Машина исчезла за углом.

Расталкивая прохожих, Владик и Нина помчались туда же.

– Там… одностороннее… – выкрикнул Владик, на бегу стирая с лица кровь, – острый, окаймленный металлом, край Нининой сумочки рассек ему надбровье. – Односто… Господи, пронеси!

Они еще не успели добежать до перекрестка, когда за углом пронзительно взвизгнули тормоза… Еще раз…

У Нины обмякли ноги.

Грохот. Звон расколотого стекла.

Владик уже свернул за угол, Нина ковыляла за ним.

Небольшая улочка. Несколько машин остановились посреди дороги. Бегут какие-то люди. Где Владик? Где Дима?

Снова слабость, туман застилает глаза…

Нина шла вперед, ничего не видя перед собой, слыша лишь чужие возбужденные голоса, какие-то обрывки фраз:

– На него встречная неслась, он руль стал вертеть, чтоб уйти от удара…

Она брела, с трудом передвигая ноги.

– В занос ушла, машина! В неуправляемый!

Под ногами хрустнуло стекло. Нина остановилась.

Какие-то битые бутылки с обрывками ярких этикеток… Консервная банка с оливками, сплющенная в лепешку… Темно-красные, с пегими подпалинами, спелые ядра гранатов рассыпаны по асфальту…

Нина подняла глаза. Разудалая вывеска «Услада» над дверями мини-маркета. Димина машина, врезавшись в витрину, пробив ее насквозь, замерла, наполовину въехав в недра гастрономического рая.

А где Дима?

Нина шла к машине, наступая на битое стекло. Дима жив, жив, жив. Где он?

Вон Владик Он там, в разгромленном Димой магазине, за разбитой витриной. Наклонился, исчез. Снова появился, поднимает кого-то невидимого отсюда.

Нина подошла к разбитой витрине вплотную.

– Там мобильный в машине! – крикнул Владик, поднимая хозяина с пола.

Голова у Димы свесилась безжизненно, лицо было залито кровью.

– Мобильный! – отчаянно кричал Владик. – Попробуйте достать! И – в «скорую», срочно!

– Уже позвонили, – откликнулись за Нининой спиной. – Ну надо же! Он через лобовое вылетел… Живой, да? Ты пульс пощупай, парень.

– Хоть кому-то повезло, что кризис, – желчно заметил кто-то из зевак. – Они с утра закрылись ценники менять… А то бы скольких он передавил, скотина пьяная.

Повезло, подумала Нина. И потеряла сознание.

* * *

«Куда меня несет? – думал стойкий оловянный солдатик. – Да, это все штуки гадкого тролля! Ах, если бы со мною в лодке сидела та красавица – по мне, будь хоть вдвое темнее!»

Петр Петрович Солдатов улыбнулся и осторожно, стараясь не разбудить спящего сына, убрал его маленькую теплую ладонь с раскрытого томика андерсеновских сказок. Выключил фонарик, переложил его вместе с книжкой на табурет, стоявший рядом с кроватью.

Андрюшка, хитрован, пристрастился к тайному ночному чтению. Рецепт известен. Никаких Америк. Укрыться стеганым одеялом с головой, зажечь фонарик, извлеченный с антресолей, из отцовского походного рюкзака – и читай хоть до утра. Дед спит в соседней комнате, храпит, как дюжина извозчиков. Со старшим братцем всегда можно договориться. Отец пашет на ночной разгрузке…

Ладно, Дрюня, я тебя застукал. Петр укрыл сына одеялом. Не удержался, коснулся губами мягкой сыновней щеки со свежей вмятинкой от скомканного края подушки.

Дрюня был его слабостью. Младшенький. Чушь! Старшего, Лешку, Петр любил не меньше.

Его пацаны. Солдатовы. Смуглокожие, темно-русые, и с каждым днем их густые жесткие вихры становились темнее, чернее – в цыганскую отцовскую смоль. Его порода.

Петр выпрямился. Старший сын Лешка дрых на верхней «полке» двухъярусных полатей, лежал на левом боку, свернувшись калачиком, уткнувшись щекой в подушку. На подушке, на полотняной наволочке был вышит оловянный солдатик Величиной с детский мизинец. Крестиком.

Зато теперь у каждого из сыновей на подушке нес бессменную бессонную вахту собственный оловянный солдатик Наволочки Петр стирал сам, вручную, не доверяя свое раритетное рукоделие ни жадно урчащему чреву стиральной машины, ни тем паче бабам из соседней прачечной. Бабы знали его тысячу лет, помнили Люсю, лезли теперь со своими сердобольно-настырными причитаниями, кликушескими, приводившими его в тихую ярость: «Петр Петрович, вот вам ваши четыре комплекта… И полотенца еще… Господи, ну когда ж вы женитесь? Че ж бобылем третий год ходить, два мальца на горбу и старик в придачу…»

Петр провел ладонью по подушке сына, разгладил Лешиного солдата. Оловянные солдатики – это было что-то вроде эмблемы рода. Семейный герб. Придумал все Леша, старший. Как-то перечитывали Андерсена, втроем, зимним вечером. Со времени Люсиной… Петр до сих пор не мог выговорить «смерти», даже про себя говорил: «уход». Со времени ее ухода миновало месяца четыре, пацаны еще не отошли толком, говорят: дети быстро забывают, нет, это смотря какие, его мальчишки ждали возвращения матери ежеминутно, упорно, с неослабевающей, негаснущей надеждой. Потом подустали, притихли, перестали задавать отцу вопросы, на которые Петру так трудно было отвечать…

А он все придумывал, как их растормошить, отвлечь, успокоить, – семейные чтения, лыжи, театр, каток… Так вот, читали Андерсена, горел ночник, дед задремывал в своем кресле-качалке. Леша сказал: «Пап, он на тебя похож!» – «Кто?» – «Ну, вот, оловянный солдатик Вот, на картинке. В анфас, точно!» – «Леша, запомни: просто анфас. Может, и похож. Он – солдатик, я – Солдатов. Вы, между прочим, тоже Солдатовы». – «Па, давай мы их нарисуем! Давай это будет наш герб? Их двадцать пять, а нас… если с дедом… Дед, ты играешь?.. Если с дедом, то четверо. Дед, ты ведь тоже Солдатов!»

«Увольте», – возразил дед, на минуту проснувшись, и что-то проскрипел: мол, здоровые лбы, старшему – восемь, младшему – семь, самому младшенькому – сорок, а всё в бирюльки играют.

«Ну, не хочешь – не надо, нас будет трое оловянных солдат».

И заварилось дело. Из куска плотного золотистого сатина был выкроен флаг. Три дня, проведенных в словесных баталиях, сочинялся герб. Еще день решали, кто будет главным оловянным солдатом, тем самым, которого отливали последним и которому олова не хватило на одну ногу. Кинули жребий – бумажка с крестом досталась Петру. Герб был придуман и утвержден на семейном совете: три оловянных солдатика в ряд: одноногий – повыше, два прочих – поменьше; две маленькие буквы «А» в большом «П», и полукружье перевернутой буквы «С» над ними – подковой. На счастье. Дед завистничал, позволял себе язвительные выпады, наконец не выдержал, сдался, униженно просил если не включить его в герб («Поздно, дед! Поздно!»), то хотя бы принять в компанию. Был найден компромиссный вариант. Деду отмерили испытательный срок, в течение которого ему предлагалось поразмыслить над проектом конституции, а также придумать гимн и разработать национальную валюту.

– Конституционная монархия, «Славься!», олово, – отчеканил дед не задумываясь, он был убежденным монархистом, даром что сорок лет оттрубил при ВЦСПС.

С тех пор мальчишки повеселели. Флаг с гербом каждое утро торжественно поднимался на флагштоке, стоявшем возле их двухъярусной кровати, смастеренной Петром. В дом возвращалась жизнь.

Петр закрыл входную дверь на все сорок четыре надежнейших замка. Раньше, давным-давно, в те времена, когда Люся еще была с ними, когда она еще была жива, Петр частенько забывал закрыть дверь вообще, случалось, всю ночь – нараспашку… Он был молод, весел, беспечен. Он никого и ничего не боялся.

Он и теперь никого не боялся. Но с момента Люсиного ухода, с той самой минуты, когда ее не стало, Петр узнал, почувствовал, что такое неотвязный, выматывающий, почти маниакальный страх за тех, кто у него остался. Его мальчики и старик. С ними ничего не должно случиться. Петр должен окружить их жизни незримой, неколебимой крепостной стеной. Стеной своей защиты. Ежеминутной защиты и заботы. Только она, эта забота, не должна быть назойливой. Не должна стать им в тягость.

Петр пересек темный двор. Правая рука его была опущена в карман, пальцы сжимали рукоять немецкого складного ножа. На всякий случай. Время – к двенадцати, мало ли с кем столкнешься здесь в этот глухой полночный час. Петр о собственной безопасности заботился теперь обдуманно. Берег свою жизнь не ради себя – ради старика и мальчишек.

Петр подошел к парадному соседнего дома, набрал код, толкнул дверь. Здесь, на восьмом этаже, жил один из его работодателей, бывший школьный дружок, ныне хозяин преуспевающего рекламного агентства, которое специализировалось на размещении дорожных рекламных щитов. Бывший школьный кореш Витя иногда подкидывал Петру работенку. Петр сочинял для него рекламные слоганы. Лихие, изобретательные, с выдумкой, точно попадающие в цель.

Витя платил Петру сто баксов за понравившуюся «фишку». О том, сколько Витя наваривал на этой «фишке» сам, Петр старался не думать. В десятки раз больше, может быть, в сотни… Хрен с ним, с Витей, Витя с младых ногтей (вечно нестриженных, кстати) был жлобом, каких мало. Хрен с ним. Таковы условия игры.

Лифт, как всегда, не работал. Петр рванул наверх пехом.

Таковы условия. Витя – жлоб, но Петру нужны деньги. Петру нужны деньги и работа, оставляющая его день свободным. День отдан сыновьям. Ночь и вечер – работе. Вечером Петр подрабатывал грузчиком в соседнем магазине, потом колесил по городу на своем раздолбанном «жигуле» – частный извоз, основная статья дохода… Сочинял на ходу, на лету, «на колене» свои слоганы, статейки… Внештатный заработок, где угодно, как угодно. Только чтобы не трубить каждый день от звонка до звонка в присутственном месте. Чтобы день был свободным. День – это святое. День – это мальчишки и дед.

Разве может он, Петр, на глазах у которого жена… Ладно. Всё. Он не может, как раньше, торчать на планерке, ругаться с завлабом в то время, когда его пацаны переходят Садовое. Да, они дождутся зеленого. Но при нынешнем дорожном беспределе, когда эти стервецы в иномарках совсем оборзели…

И Петр уволился. Он ушел с работы через месяц после смерти жены. Теперь он, со своими двумя высшими, с научной степенью и дюжиной вполне пристойных публикаций был раз-но-ра-бо-чим. Наседка-сиделка-домохозяйка-кормящий отец и сын. И что? Замечательно. Душа – на месте.

Петр поднялся на восьмой этаж. Нажал на кнопку звонка.

Витя долго, дотошно выпытывал из-за двери:

– Кто?.. Да?.. Ты?.. Пригнись мордой к глазку, я тебя не вижу!

Петр нагнулся, приблизил лицо к глазку и скорчил зверскую рожу. Витя открыл наконец, оправдываясь:

– А что ты хочешь? И голоса меняют… Ты чего так поздно?

– Я тебе восемь вариантов принес. – Петр достал из-за пазухи пластиковую папочку с рекламными слоганами. – На эти сигареты финские. Вроде ничего.

Витя высунул голову на лестничную площадку, огляделся и вышел. Скорбно вздохнул.

– Все, Петя, – произнес он траурно. – Каюк. Мы сворачиваем бизнес. Ты же видишь, какая хрень? Заказчики уходят пачками.

– То есть я тебе больше не нужен? – поинтересовался Петр как можно бесстрастнее.

Черт подери! Это были нелишние деньги. Петр знал, что его покупают за гроши, но и эти гроши были ощутимым довеском в семейную казну. Отдельной статьей дохода. Фрукты мальчишкам, лекарства для отца…

– Петь, увы. – Витя зевнул, почесал пузо. – Бизнес хиреет. Сам на распутье, веришь? Заказов нет. Кранты.

– Ладно, – кивнул Петр. – Тогда отдай долг. Ты мне триста баксов должен.

– Какой долг, о чем ты? – Витя сделал осторожный шаг назад, к двери квартиры. – Сам на нулях Ты б знал, какие несем убытки! Разор! Скоро по миру пойдем.

– Не отдашь? – Петр сузил глаза.

– Не, – ответил Витя нагло. – Извини. Форс-мажор.

Хорек… Он пятился назад, отступая к своей норе. Петр сграбастал его за шиворот, тряхнул пару раз, шарахнул рыхлой спиной о выщербленную стену.

– Ты чего-о?! – завопил Витя, вырываясь. – Зоя, сюда! Это что это?

– Это – форс-минор, – пояснил Петр ненавидяще.

– Козел! – Витя принялся отряхивать плечи от известки.

– Тебе мало? – процедил Петр. – Форс-ми бемоль-минор хочешь?

– Козел! – не унимался Витя. – Я тебе пятьдесят баксов собирался кинуть. Чисто из жалости. Полгода тебя кормил! Ты бы не лапы распускал, а в ножки кланялся!

Петр, повернувшийся к лестнице, оглянулся. Лицо его побелело от унижения и ярости.

Витя пулей влетел в прихожую, где лихорадочно давила на кнопки телефонной трубки его перепуганная половина. Захлопнул дверь, загремел засовами.

Петр перевел дыхание, сбежал вниз, ударом ноги распахнул дверь и вышел в теплую сентябрьскую ночь.

Успокойся. Забудь. Форс-мажор. Форс-минор.

Форс, ворс… Жесткий короткий ворс. Лоснящиеся шкурки хорьков. Время хорьков.

Он – Хорьков, ты – Солдатов. Еще повоюем. Прорвемся.

Перелом бедренной кости. Сотрясение мозга. Но он в сознании. Он в сознании?!

– Да, да, да, да, – отвечали Нине в сотый раз. – Состояние средней тяжести. И зачем вы опять приехали?

– А когда к нему можно будет?..

– Вот когда можно будет, тогда мы вам тут же и сообщим.

– Хоть бы в окошечко какое-нибудь на него посмотреть! Хоть в щелочку какую-нибудь, на секунду!

– Какие щели, – раздраженно отвечали ей, – здесь щелей нет, здесь не хижина дяди Тома, а Институт хирургии. И вообще, женщина, успокойтесь.

Заискивающе улыбаясь теткам в белых халатах, Нина кивнула. Она, конечно, всем тут уже осточертела. Их можно понять.

– А эта кость, она срастется? И если нога на вытяжке, то…

– Женщина! Вам же лечащий врач два часа объяснял все в деталях!

– Но, может быть, какие-то еще лекарства нужны, какие-то препараты…

– Женщина! – Гарпии в белом, страдальчески морщась, вели Нину к лифту. – Ну что вы об одном и том же? Поезжайте домой, примите снотворное – и спать!

У лифта Нину поджидал Лева. Обнял за плечи, ввел в кабину. Она увидела свое отражение в зеркале – серое, осунувшееся лицо… Какое лицо? Нет лица, одни ввалившиеся глаза остались. Волосы выбились из-под платка, повязанного вкривь и вкось, наспех. Лева молча снял с нее платок, пригладил волосы, собрал их в пучок на затылке, заново скрепил заколкой. Как родственник Как брат.

Он давно был как брат. Свой. Сколько вместе пережито! Сколько раз они вдвоем вытаскивали Диму, их общее непутевое любимое чадо, из загулов, из запоев, из похмельной тяжкой хмари…

– Околоточные приходили? – спросил Лева уже в машине.

Нина молча покачала головой.

– Повестку прислали? Нет? Странно. – Он вздохнул. – Плохо. Ты мне звони. Если что – звони сразу же. Помнишь номер мобильного?

Нина с трудом разлепила губы:

– Помню.

Номер его мобильного… Разбуди ее среди ночи – отчеканит, как таблицу умножения. Номер Левкиного мобильного – это как при пожаре вызывайте 01. С той, впрочем, разницей, что пожарные поспеют к пепелищу, а Левка примчится тотчас. Где бы ни был.

Вытащит Диму из пьяной драки, заплатит за разбитое Димой зеркало в ресторации, схлопочет от Димы по физиономии и сам врежет ему от души. Левка с Димой давно уже не церемонится. Он с ним больше не работает. Ушел, не вынес Кто ж его осудит?

Спасибо, хоть не забыл. «При пожаре вызывайте» – приедет. «Только ради тебя». Это он частенько Нине говаривал. И еще последние месяцы настойчиво твердил ей: «Уходи от него, слышишь? Сколько можно этот ад терпеть, Нина? Ты уйдешь – это ему же на пользу? Он опомнится. По башке получит – очухается, я ж его знаю».

– Приехали, – сказал Лева. – Твой дом. Эй? – Он развернул Нину к себе, вгляделся в ее запавшие глаза. – Ты где? Слышишь меня? Твой подъезд. Сын дома?

– Я еще вчера его к маме отвезла, – пробормотала Нина.

– Умница. – Лева достал из кармана плоскую розовую коробочку. – Держи. Замечательное успокоительное. Сейчас проглотишь таблетку – и спать. Телефон отключи. Я вечером заеду.

Нина кивнула молча – говорить она не могла.

Лева притянул ее к себе, обнял:

– Может, все и к лучшему… Ты уж прости меня за крамолу. С ментами разберемся… А на этом все заживет как на собаке, зато опомнится, скотина! Полежит с месяцок на вытяжке, будет время поразмыслить о том, как дошел до жизни такой.

Нина так и не заснула. Просто лежала на неразобранной постели лицом вниз, в подушку. Дважды звонила в больницу: как он? что с ним? Унижено прося извинить ее за надоедливость, придирчиво выпытывала все до мелочей. В конце концов тетка из справочной бросила трубку.

Нина заставила себя раздеться, проглотила вторую таблетку снотворного и легла.

Вот, оказывается, что самое страшное. НЕ БЫТЬ с ним рядом. Не видеть его, не слышать, не знать, что с ним.

Еще неделю назад ей казалось: самое страшное – это когда он пьян, когда в накате хмельной безрассудной злобы может закричать на нее, ударить… Да бей, кричи, круши все вокруг, только будь рядом, будь со мной, я хочу тебя видеть, знать, что тебе ничего сейчас не угрожает, что ты не лежишь невесть где, в белой больничной одиночке, с разбитым, распухшим лицом, залепленным пластырями… Я же люблю тебя! Я умираю от страха за тебя, изнываю от тоскливого бессилия, я люблю тебя таким, какой ты есть, – пьянь, бузотер, истерик, тридцать три несчастья… Я же знаю – это не может продолжаться вечно. Рано или поздно ты опомнишься. Возьмешься за ум. Да, Дима?..

Зазвонил телефон. Вздрогнув, Нина подняла зареванное лицо от мокрой подушки. На ощупь нашла трубку – за окнами уже стемнело, сгустились осенние сумерки…

– Да, – произнесла она, надеясь услышать Левкин голос. – Алло!

– Нина Николаевна? – Незнакомый мужской басок. – Добрый вечер. Вы не могли бы сейчас спуститься вниз? Мы ждем вас возле подъезда.

– Кто это – мы? – спросила Нина устало.

В голове шумело, вязкая слабость, обморочная пустота усиливались с каждой минутой. Три бессонных ночи, две таблетки снотворного».

– Мы хотим поговорить с вами, Нина Николаевна. – Голос учтивый, сдержанный, внушающий доверие. – Это касается Дмитрия Андреевича.

– Димы? – Нина присела на постели. – Вы были в больнице?

Она плохо соображала сейчас. Кто этот человек, почему он предлагает ей спуститься вниз – все это было неважно. Значение имело только одно: Дима.

– Я сейчас спущусь.

Нина встала и метнулась к креслу, но пошатнулась, едва не упав. Движения ее были заторможенны и бестолковы. Дима!.. Нина потянулась к блузке… Этот человек что-то знает о Диме. Может быть, он отвезет ее в больницу?

Она выбежала из парадного, на ходу запахивая вязаный жакетик. Невысокий широкоплечий мужчина шагнул навстречу.

– Нина Николаевна? Добрый вечер. Вот сюда. – Он открыл дверцу микроавтобуса «Мицубиси» и протянул Нине руку.

Нина не без труда забралась в салон. В голове по-прежнему шумело, каменная усталость сковывала движения. Эти чертовы таблетки, кажется, начинали действовать только сейчас.

Незнакомец пристроился на соседнем сиденье и дружелюбно, почти по-свойски заметил:

– Вы жакетик-то изнанкой наружу надели. Плохая примета. Точно не помню: то ли побьют, то ли денег не будет.

– Их и так нет, – пробормотала Нина.

– Ну как же нет? – удивился незнакомец и едва заметно кивнул шоферу. – А дом загородный вы продали только что… Ведь продали?

– Продали, – согласилась Нина. – И все деньги отдать пришлось. Почти все. Мы потому его и продали, чтобы с долгами рассчитаться. За одну аренду – сорок тысяч, Дима два этажа арендо… А вы кто? – спросила она, перебив саму себя. Только теперь смутная тревога проснулась в ней, переборов сонную одурь. – Вы кто? – повторила Нина, вглядываясь в лицо незнакомца. – Куда мы… Мы что, едем куда-то? Куда?!

– Жа-аль, – протянул незнакомец почти сочувственно. – Я-то думал, у вас полтинник в наличии, как минимум. Что, совсем денег не осталось?

– Тысяч восемь, – автоматически ответила Нина, напряженно вглядываясь в окно: микроавтобус отъехал от ее дома и остановился в безлюдном углу двора, возле цепочки гаражей. – А в чем дело? Вы можете мне наконец…

– Нина Николаевна, я представляю интересы владельцев мини-маркета «Услада». Вернее, того, что от него осталось. – Незнакомец говорил по-прежнему спокойно, негромко, доброжелательно.

– Да… – пробормотала Нина. – Да, это ужасно. Нам пока не звонили… Из… из милиции.

– А они и не позвонят, – усмехнулся незнакомец. – Зачем нам с вами лишняя головная боль, правда? Суды, повестки, то-се… Мороки – на полгода. Так?

Обморочная слабость не проходила. Нина тупо кивнула, пытаясь сосредоточиться. Она старательно вслушивалась в то, что говорил незнакомец, но смысл слов ускользал от ее сознания. Одно она поняла, трудно было не понять: эти люди хотят, чтобы им заплатили за ущерб. Без всяких судебных разбирательств. Как можно скорее Господи, сделай так, чтобы они запросили не больше пяти! Чтобы три тысячи остались на жизнь, на первое время…

– Здесь акты. – Незнакомец взял с сиденья большую кожаную папку. – Акты, описи. Все как полагается. Можете ознакомиться. Магазин разрушен, выбиты витринные стекла. Товару побито-попорчено на круглую сумму. Ну а то, что не попало под колеса вашей машины, растащили под шумок, пока суд да дело, наши славные москвичи и гости столицы. Во кому повезло-то! Подсуетились, доложу я вам. За десять минут каких-то, пока хозяева не подъехали с гаишниками, все, что можно было разворовать, – смели! Подчистую!

– Сколько вы хотите? – глухо спросила Нина.

– Подчисту-ую, – повторил незнакомец, будто и не слыша ее. – Люди кушать хотят. А уж на халяву…

– Сколько?! – Нина повысила голос.

– Ну, об этом имеет смысл с вашим супругом говорить. – Незнакомец накрыл папку короткопалой лапой. – Да только к нему пока никакого доступа, а время не ждет. Сами видите, что творится: цены растут каждый день, ситуация меняется ежеминутно.

Говорить с Димой? Они будут наезжать на Диму?! Он этого не перенесет. Это будет последний удар, это добьет его окончательно…

– Нет! – резко сказала Нина. – Нет, он об этом не должен знать, слышите? Все переговоры – только со мной! Все решаю я Деньги плачу я. Вы поняли меня? Поняли? Сколько вы хотите?

– Да-а… – задумчиво протянул незнакомец. – В общем, надо признать, ваш супруг выбрал не самое удачное время для ДТП с наездом на торговую точку. Отнюдь не захудалую, кстати. Мы, разумеется, фиксируем сумму убытка в условных единицах. Единственное, что сегодня безусловно, – это условные единицы. Так? Хорошо сказал? – И незнакомец хохотнул, коротко и смачно.

– Единицами, как я понимаю, мне не обойтись, – сухо сказала Нина и замерла в ожидании приговора.

– Правильно понимаете, – согласился незнакомец. – Речь идет о десятках. Тридцать тысяч долларов. И это еще по-божески, уверяю вас.

Теперь он жил, как когда-то в молодости, когда в первый раз ушел от жены и вот так же скитался по друзьям, ночуя в чьих-то пропахших скипидаром, сухой ветошью и масляной краской мастерских, кочуя по чужим дачам и уж совсем каким-то странным обиталищам, вроде той комнатенки в Бибиреве, про которую ему сказано было при выдаче ключа: «Олежек, это комната матери любовника моей жены. Они тут встречаются». – «Кто? Мать с женой?» – «Жена с любовником. Ничего, перетерпят недельку-другую. Да, милый, я в курсе. И что? Чем мы не французы?..»