Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Дима… – ошеломленно протянула Нина, выбираясь из машины. – Петя, это мой муж.

Значит, это ее муж. Ну да, такой… представительный господин. Комильфо. Все при нем. С тростью, надо же! Денди. Как денди лондонский… Нет, рожа, пожалуй, простовата для денди-то, на Лондон Дима не тянет – рожа неглупая, смазливая даже, но простецкая, русопятая.

Петр решительно выбрался из машины вслед за Ниной.

– Надо же, с тростью, – пробормотал он, идя рядом с Ниной, спешащей к благоверному. – А как насчет манишки? Цилиндра? Шлафрока?

– Он хромает, поэтому трость… – Нина подошла к мужу. Обнять его не обнимешь, у него в руке стакан с горячим, дымящимся на морозце кофе. Нина ограничилась тем, что осторожно чмокнула мужа в щеку. – Дима! Почему ты не сообщил? Я бы встретила… И почему ты вернулся так рано? А Ирка? Она тоже вернулась?

Дима покачал головой. На Нину он и не взглянул – он пристально рассматривал ее спутника, впрочем, сохраняя при этом абсолютную невозмутимость. Как денди лондонский-. Он сверлил Петра немигающим взглядом, прихлебывая кофеек.

– Это Петр, – как можно естественней произнесла Нина. – Познакомься, пожалуйста. Познакомьтесь. Петр. Дмитрий.

Петр протянул Диме руку. Дима не выказал ни малейшей готовности пожать ее. Правой рукой он по-прежнему опирался на трость, а левой сжимал стаканчик.

– А почему ты на улице? Холодно ведь, – почти заискивающе пробормотала Нина, все еще пытаясь удержать ситуацию в рамках непринужденного «все хорошо, у нас ничего не случилось». – Что это за кофе у тебя?

Петр помрачнел и сунул руку в карман. Его оскорбили. Надо бы развернуться – и в машину. Но нет, он не мог сейчас оставить Нину наедине с этим типом, будь он хоть трижды ее муж.

– Кофе? – Дима наконец-то взглянул на жену. – Это консьержка мне носит. Для сугреву. Чашку за чашкой. Чтобы я не околел на морозе. Я ведь тут, Нина, полночи торчу. И все утро.

– Зачем? – изумилась Нина. – Ты что, не можешь войти в дом? У тебя ведь есть ключи.

Дима снова уставился на Петра. Да, Дима выглядел невозмутимым, но при ближайшем рассмотрении его ледяная невозмутимость оказалась ледяной яростью. Еще минута – будет взрыв.

– В дом? Я мог войти в дом. – Дима, не сводя глаз с Петра, криво ухмыльнулся. – Но тогда я проворонил бы твоего любовничка.

– Дима! – протестующе крикнула Нина.

Все Вот он, взрыв.

– Выбирайте выражения! – процедил Петр.

– А так, видишь, я поступил прозорливо. – Дима повысил голос. – Я вас застукал. Не зря я тут мерз!

– Замолчите, вы! – рявкнул Петр.

Он сделал шаг к Диме. Нина встала между ними.

– Не надо! Петя, у него – нога, он хромает.

– Не зря я, значит, сорвался, прилетел! – Зажав трость под мышкой, Дима попытался дотянуться до Петра через Нинину голову. – Я же чувствовал… Знал! Чем ты тут…

– Замолчите! – повторил Петр.

– … без меня… занимаешься!

– Вы меня не испытывайте! – Петру все труднее было себя сдерживать. – Я не посмотрю, что вы увечный, я могу и врезать!

– Петя, уезжай, – молила Нина, пытаясь оттеснить Петра к машине. – Уезжай, пожалуйста… Мы сами…

– Ну давай, врежь! – Дима отшвырнул Нину в сторону.

Нина отлетела к скамейке, едва удержавшись на ногах.

А вон и зрители. Благодарные зрители, нашего брата, нашу сестру хлебом не корми – дай поглазеть на чужую свару. Человек семь собралось, вон еще двое остановились…

– Не трогай ее, ты! – Петр сдерживался из последних сил. – Был бы ты на обеих ногах, сволочь!

– Ишь, какой добрый! – И Дима выплеснул ему в лицо остатки кофе, смял стаканчик в лепешку, швырнул комком сплющенной пластмассы в Петра. – А теперь? Ну?

– Не смей! – остервенело выкрикнула Нина, снова бросившись к ним, оттаскивая Петра от Димы. – Что ты делаешь, Дима? Сдурел совсем?!

Нина отталкивала Петра к машине:

– Уезжай, я тебя прошу. Мы сами разберемся.

Сбрендели… У обоих – багровые рожи, оба всклокочены, оба похожи на сцепившихся петухов. «Петя, уезжай!.. Дима, домой идем, смотрят!..» Как они глупеют всегда, когда дерутся, сразу просыпается в них что-то вздорное, нелепое, жалкое, детское…

Нина втолкнула Диму в подъезд. Немыслимая задача – попытаться справиться со здоровенным разъяренным детиной, да еще помнить все время о том, что у него больная нога, в ноге – штырь, нужно быть осторожной, не приведи бог причинить ему боль.

– Спала с ним? – орал Дима. – Спишь с ним, дрянь? Шлюха!

Обезумел. У кого она видела такие безумные, остановившиеся глаза? Совсем недавно… Проскурин. У Проскурина такие же были. Что ж они, все с ума сходят, один за другим?

Не отвечая на оскорбления, Нина толкала мужа к лифту, краем глаза отмечая, что консьержка тащится следом. Ты ему тут, конечно, такого обо мне наплела, сволочь старая, все ему выложила, времени на это было предостаточно.

– Нина! – Петр ворвался в холл. – Нина, я здесь. Я тебя с ним, с таким, не оставлю.

– Уезжа-а-ай! – простонала Нина. – Что, на колени встать? Мы сами…

Дима повернулся к Петру и спросил отрывисто:

– Когда? Где? Нужно поговорить. Не находишь?

Нина уже доволокла благоверного до лифта, он то и дело отталкивал ее руки, все норовя повернуться к Петру, договорить, всласть помахать кулаками. Петушиная дурь, помрачение мозгов, тоже мне Отелло! Кто бы мог подумать, что Дима может вот так голову потерять от ревности?

Просто ты ему раньше повода не давала.

– Уезжай немедленно, слышишь? – снова крикнула Нина Петру.

– Где? – рявкнул Дима.

– Восемь вечера, – отчеканил Петр. – Кулинария на Покровке. Черный ход.

– А-а-а… – Дима закатился ядовитым, язвительным, истерическим хохотком и уставился на Нину. – Это как, графиня? Грузчика себе нашла? Кулинара? Ну ты даешь, ваша светлость! Низко же ты пала! Мезальянс…

Нина впихнула его в кабину лифта. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как закрылись дверцы, – бледное, растерянное, злое лицо своего Солдатова, ребром ладони стирающего кофейные потеки со впалой щеки.

Мальчишки делали уроки. У каждого был свой стол, Петр сам сконструировал и сколотил эти складные удобные столы-парты.

Стол, сделанный им для Нининого сына, еще пах свежеоструганным деревом и лаком. Вовка ерзал на стуле, пыхтел, горбился над тетрадкой.

– Не сутулься, – мягко сказал Петр. – И повнимательней, Володя. – Петр звал его Володей. Вова – то еще имечко, кто его придумал вообще? Вова, Вава – что-то мелкое, скользкое, стесанное, как обмылок. – Вот здесь – предложный падеж, а не винительный.

Вовка вспыхнул, нахохлился. Резко, размашисто перечеркнул все двумя жирными чертами крест-накрест.

Самолюбивый, упрямый, вспыльчивый. Нинин характер. Петр ободряюще похлопал его по плечу, отошел в сторону, чтобы не мешать. Нинин характер, и похож на мать – темно-русый, серые глаза, узкие скулы. Петр смотрел на Вовку с какой-то печальной нежностью. Петр успел к нему привыкнуть, привязаться.

Не нужно было привыкать, нельзя было. Теперь придет этот колченогий истерик, заберет Вовку так же, как только что забрал Нину. Имеет право. Муж и отец. Отчим. Не важно. Главное – муж. А ты кто? Случайный знакомый?

– Папа, я закончил, – с облегчением объявил старший сын, закрывая тетрадь. – Проверь.

– Попозже, – откликнулся Петр.

Тупая тоска и тревога точили его, не отпуская ни на минуту. Весь этот день, с того самого момента, когда Нина исчезла за дверцами лифта, весь этот день, вот уже четвертый час кряду, – тоска и тревога. Тоска и смятение.

Петр вышел из комнаты. Снял телефонную трубку. Что он ей скажет? Потом, ему наверняка ответит этот долбаный Дима. Они все равно увидятся вечером, они еще поговорят.

Телефон зазвонил, Петр вздрогнул. Может быть, это Нина? Он схватил трубку и услышал испуганный голос продавщицы Нади:

– Петя, ты можешь сейчас прийти?

– Мне же к восьми, – возразил Петр.

– Петя, это срочно, это важно, слышишь? Тебя Ефимыч ждет.

– Ладно.

Петр положил трубку. Что там еще стряслось, подменить, что ли, нужно кого? Из него сейчас работник – аховый, грузчик – нулевой, он не спал всю ночь, до утра просидел с этим Проскуриным, разговор был тяжкий, трудный, изматывающий.

Надо позвонить Проскурину. Петр нашел в кармане куртки клочок бумажки с телефонным номером этого горе-самострельщика, нужно позвонить, поговорить ни о чем, о пустяках, о погоде. Вообще нужно звонить ему теперь. Вряд ли это ему поможет, но все же…

– Петя, зайди ко мне!

Отец. Сумасшедший дом! У мальчишек уроки не проверены… Голова раскалывается… И Нина – шилом в мозгу.

– Папа, я бегу. – Петр заглянул в комнату старшего Солдатова. – У меня ни минуты… Это что за маскарад?!

Старик сидел за своим любимым двухтумбовым столом, таким же древним, как и его хозяин. Очки с расшатанными дужками то и дело сползали у него с носа, он поправлял их указательным пальцем, сосредоточенно уставясь в амбарный талмуд. Рядом лежали бухгалтерские счеты. Откуда он извлек эту рухлядь на свет божий? А нарукавники?! С ума сойти, старик нацепил черные сатиновые нарукавники. Где он их взял, может, сшил за ночь?

– Папа, ты что, сшил их, что ли? – хмыкнул Петр. – Их еще до военного коммунизма отменили.

– А у нас, Петя, снова военный коммунизм, – отпарировал старик, оглушительно, с плохо скрываемым удовольствием щелкая облезлыми деревянными костяшками счетов. – Я составляю бюджет на следующий месяц. В режиме жесткой экономии.

– Это что, намек? – спросил Петр. – Какая экономия, зачем? Это ты намекаешь на то, что я два дня не работал? Ну, так сложились обстоятельства. Я наверстаю. Восполню. Никакой экономии, слышишь?!

Это все скрытый стариковский вызов. Маскарадные нарукавники, дурацкие счеты…

– Я практически полностью исключаю из рациона сливочное масло. – Старик снова шарахнул по гремящим костяшкам. – Объявляю войну холестерину. И сэкономим изрядно, и…

– Если ты объявляешь войну – я тут же объявляю капитуляцию. Кто у нас верховный главнокомандующий – ты или я?

– Я ведь все понимаю, – вздохнул отец. – Я понимаю. Но я хочу тебя предупредить…

Петр привалился затылком к дверному косяку. Кончится эта пытка когда-нибудь или нет?!

– Она яркая, она ни на кого не похожа, эта твоя… Нина. Но, Петя, есть такой сорт женщин…

– Сорт – это про помидоры.

– Хорошо, не лови меня на слове. Категория. Категория женщин. Женщина-проблема. Вот так бы я обозначил. Женщина, поминутно создающая проблемы себе, близким, чужим – постоянно! Понимаешь?

– Это не про нее.

– Это про нее. Она сама их решает, кстати. Она, судя по всему, замечательно справляется с собственными проблемами. Но уже через минуту после этого она создает новую. Она иначе не может.

– Ничего, – глухо возразил Петр. – Зато с ней не скучно.

– У тебя – дети! – Отец повысил голос. – «Не скучно»! На авантюры его потянуло на пятом десятке! У тебя сыновья. Ты один у них. Помни об этом!

– Я об этом никогда не забывал, – отчеканил Петр. – Ты знаешь. И я спешу. Прости.

Он вошел в свой магазин с черного хода. Продавщица Надя, по всей видимости караулившая Петра у дверей, схватила его за руку, потащила к главному бухгалтеру, Ефимычу, перепуганно треща:

– Петя, тут такое было! Директору звонили насчет тебя. А он и знать не знал, что ты у нас работаешь, ты же грузчик, тебя Ефимыч пристроил…

– Не части, – оборвал ее Петр. Он уже понял – хорошего мало. Выгонят. Да, но за что?

– Ой, Петя, что там был за разговор – неизвестно, но директор зама вызвал, орал: «Кто его взял? Кого вы берете?» Петя, кому ты так насолил-то? Крутым каким-то, да?

Петр смолчал, толкнул дверь в кабинетик главного бухгалтера. Петр был его протеже, Ефимыч, сосед Петра по лестничной площадке, пристроил его в магазин полгода назад.

Ефимыч, маленький лысый живчик, стоял посреди комнаты, вяло распекал за какие-то грехи дородную завотделом.

– Ты меня без ножа режешь! – завопил Ефимыч, увидев вошедшего Петра, прервав свою разборку на полуслове. – Ты че натворил-то? С кем ты там подрался? Ты че, хочешь, чтобы меня из-за тебя поперли отсюда?

– А в чем дело? – хмуро перебил его Петр. – Вы мне внятно объясните, в чем, собственно…

– Кто бы мне объяснил самому! Звоночек был. Круто на тебя наехали, заодно и на лавку нашу. Уж я не знаю, чего там, грозили они или как, и кто такие – не знаю, только директор потом вопил, трясся, жрал валерьяновый корень.

– Ладно, я понял, – сказал Петр и бросил угрюмый взгляд на старенький, перебинтованный изолентой телефонный аппарат главного бухгалтера.

– Ты, может, и понял, а я вот ничего понять не могу, Петя. И меня под нож подставил. Зам дознался, кто тебя на работу к нам присоветовал, полчаса на меня орал: «Ты кого берешь? Сам отсюда вылетишь пулей!» – Ефимыч, устав причитать, умолк, отдышался. – Короче, Петя, прости, но давай топай в кадры, забирай свою трудовую.

– Ладно, – кивнул Петр. – Я позвонить от тебя могу? Я быстро. Это срочно.

– Звони. – Ефимыч достал из кармана носовой платок, трубно высморкался. – Петр, ты зла на меня не держи, я же…

– Олег! – крикнул Петр в трубку как можно веселей. – Это Петр. Да. Да… Ты как там? Я тебе утром звонил, никто не… Спал? Вот это правильно. Я тоже сейчас на боковую… А?.. Слышно плохо… Ну да, далеко… Ты как? Не слышу! Ремень ищешь? Что? Я, думаешь, забрал? А-а… – Петр помолчал, слушая Олега. Коротко рассмеялся. – Ну, тогда я должен был бы стянуть у тебя еще и галстуки, шнурки и подтяжки. В качестве профилактики… – Петр запнулся, покосился на Ефимыча и завотделом. Черт с ними, они таких слов не знают. – …суицида. Не носишь галстуки? Правильно. Я тоже не ношу.

Ефимыч и его напарница взирали на Петра с недоумением. Мужику объявили о том, что он потерял работу, а он, вместо того чтобы умолять-просить-грозить, звонит какому-то Олегу, базарит с ним про галстуки-подтяжки… Странно. Ну, да он вообще с приветом, этот Солдатов.

– Ага. Ага! – кричал Петр. – Ладно. Ты тоже звони. А?.. Приеду. Чего ж не приехать?.. Звони. Пока. – Он положил трубку и направился к двери.

– Петь, ты на меня не серчай, – сказал Ефимыч ему в спину. – Ты меня пойми. Под самим земля горит! Я тебе зарплату на месяц вперед выпишу, слышишь?

Петр захлопнул за собой дверь, не оглянувшись.

Он поймал на себе осуждающий взгляд какой-то старушенции. Чего это она?.. А, понятно. Петра шатает из стороны в сторону. Старушенция решила – пьян.

Нет, я не пьян, божий одуванчик Я не пьян, хотя впору напиться. Я не пьян. Это меня от усталости ноги не держат.

Петр снова шел бульваром, мимо катка. Слепящее солнце, веселый галдеж… Завтра достанем с антресолей коньки, приведем их в порядок И Вовку возьмем, и старика вытащим – побродить, поглазеть, подышать морозным воздухом.

Работу всегда можно найти. Без работы Петр не останется.

Нина. Надо позвонить Нине. Если этот сукин сын Дима одурел до такой степени, что вышиб его, Петра, из лабаза, то что он сделал с женой? Позвонить. Не даст с ней поговорить – идти туда, стучать в двери…

Петр уже брел через свой двор к дому. Солнце било в глаза, воспаленные от бессонницы и напряжения.

– Погоди!

Вот он, скот. Выскочил из машины, стоящей неподалеку, и решительно направился к Петру. Прихрамывает. Повезло тебе, хромтылю, был бы не увечный – уж я бы тебе врезал! Петр остановился, угрюмо глядя на приближающегося Диму.

– Шеф, я нужен? – Еще один детина, помоложе, повыше, пошире Димы, выбрался из машины вслед за хозяином.

Дима сделал охраннику знак рукой – дескать, сиди в машине, не мешай. Подошел к Петру вплотную.

Они помолчали. Молча смотрели друг на друга – они были одного роста – глаза в глаза. Ледяная ненависть – это Дима. Спокойное жесткое упорство – Петр. Никто никому уступать не собирался.

– Где мой сын? – нарушил наконец молчание Дима. – Выведи его сюда. Быстро.

– Ты мне не приказывай. Ты как узнал мой адрес?

Нина адрес ему не давала, почему-то Петр был в этом уверен.

– Посетил твое заведение.

– Это я уже понял.

– Понятливый. Если от моей жены не отвяжешься – и вторую свою работенку потеряешь. Я там подрасспросил кой-кого. Побеседовал с трудовым коллективом, навел о тебе справки. Давай выводи мне парня по-быстрому.

– Мне его твоя жена доверила. Вот с ней я и буду разговаривать. Только с ней. – Вмазать бы ему сейчас, руки чешутся! Нельзя. Хромой. Нельзя, держи себя в узде, Солдатов. – Только с Ниной. А тебя я не знаю. И знать не хочу.

Петр открыл дверь подъезда.

– Нину ты больше не увидишь. Она тебя видеть не хочет, – процедил этот гад ему в спину. – Ты ей осточертел.

– Да? – Петр оглянулся. Переспросил с усмешкой: – Осточертел? Что ж ты тогда требуешь, чтобы я от нее отстал? Если она сама меня видеть не желает?

Дима отшвырнул свою роскошную трость в сторону, в грязный истоптанный снег. Схватил Петра за грудки и прорычал:

– Отстань от нее, ты! Я тебя убью, ты-ы… Я ее никому не отдам, ты понял? Понял?!

Дикая решимость безумца. Может и убить. Может. Способен.

Вон какие страсти бродят в этом сытом, холеном господине!

– Спал с ней? У вас было что-то, да? Было? Говори! – Теперь он жалок, уязвим, и глаза у него беспомощные, больные, страдальческие. – Отдай сына! Отстань от нее, ты!.. Я тебе кадык вырву, по стенке размажу…

Петр оттолкнул Диму от себя, но не рассчитал – слишком сильно толкнул. Дима качнулся, устоял на ногах, схватился за правое колено, скривившись от боли. Охранник мгновенно выскочил из машины:

– Шеф, я здесь!

– Владик, сгинь! – рявкнул Дима, растирая колено.

Петр смотрел на него со смешанным чувством гадливой жалости и злости. Поднял палку, протянул.

– У тебя было с ней? – прохрипел Дима. – Было?

Петр молча воткнул в снег Димину трость с шикарным набалдашником – лев, положивший голову на мощные широкие лапы. Так же молча вошел в подъезд и захлопнул за собой дверь.

Дверь в квартиру была заперта изнутри на цепочку. Петр позвонил.

– Папа, это я!

Старик долго и бестолково снимал цепочку с крючка. Руки его тряслись больше обычного.

– Нина звонила? – спросил Петр, войдя.

– Нет, – ответил старик. – Зато приходил ее муж. Требовал, чтобы я отдал ему Владимира. Я не отдал.

– Молодец.

Петр набрал Нинин номер. Длинные гудки. Он сосредоточенно, напряженно вслушивался в их звучание, словно пытаясь угадать, что там за ними, за этими монотонными, бесстрастными, протяжными гудками.

– Я разговаривал с ним через цепочку. Был сух. Односложен. Сказал, что Владимир – это твоя компетенция.

– Молодец, – тупо повторил Петр, бросая трубку на рычаг.

Мальчишки высыпали из комнаты.

– Па, так мы идем? – не выдержал старший. – За елкой-то?

– Петя… – Старик понизил голос. – Петя, я тебя прошу, я требую, наконец! – Старик заметно нервничал. – Реши эту проблему. Это становится проблемой. У меня неспокойно на душе. Ты слышишь меня?

– Так мы идем, папа? – спросил младший.

– Я знаю, где базар, – скороговоркой выпалил Вовка. С младшими Солдатовыми он давно был на равных, а Петра еще побаивался, стеснялся, робел. Если и поднимал на него глаза – тут же отводил их в сторону. – Я знаю. У «Новороссийска».

– Папа! Идем?

– Конечно, идем, – кивнул Петр. – Обязательно идем. Обязательно.

Нина прислушалась. Звук ключа, проворачиваемого в замочной скважине Кто-то открывает входную дверь. Это Дима.

Уже совсем стемнело. Нина сидела на Вовкиной кушетке, забившись в самый угол, подтянув колени к подбородку.

Зачем включать свет? Ее здесь заперли. Свет ей не нужен. Ей вообще ничего не нужно. Она под домашним арестом. Она наказана невесть за какие провинности, наказана, словно она не взрослая тетка сорока лет, мать двоих детей, высшее и те де и те пе… Она наказана, как двоечница-второгодница.

Спасибо, в угол не поставил. Молча втолкнул в детскую, запер на ключ, ушел из дому, хлопнул входной дверью что есть мочи.

Теперь, похоже, вернулся. Шаги в прихожей. Нина вытерла слезы. Она будет молчать. Если Дима надеется на то, что она будет молить его о пощаде, колотить в дверь, требовать, чтобы он ее отсюда выпустил, – он ошибается. Она будет молчать.

Вот теперь он подошел к двери в детскую… Прислушался. Слышно даже, как он шумно, прерывисто дышит.

Господи, какая дикость! Кто бы мог подумать, взрослые цивилизованные люди, а он ведет себя, как неандерталец, как мелкий деспот, как дремучий бесноватый вождь какого-нибудь карликового племени. Карликовый вождь, вот он кто.

А ты прожила с ним год, казалось бы, знала о нем все, до донышка! Ничего ты, Нина, о нем не знала.

Самое необъяснимое, самое дикое – тебе даже сейчас его жалко.

Отошел от двери. Шаги удаляются…

Даже сейчас ты готова его понять и простить. Ему худо. Его гложут ревность, досада, злость. Он потерял голову от ревности. Бедный Дима.

Ну давай, давай, пожалей его, дура набитая! Вот он опять подходит к двери в твою одиночку. Сейчас он войдет и набросится на тебя с кулаками. Он тебя будет бить, а ты его будешь жалеть. Замечательный расклад.

– Нина Николаевна! Как вы там?

Это не Дима. А кто? Такой знакомый голос…

– Вы не проголодались? Вам… Может быть, вам нужно выйти?

Владик! Это же бывший Димин охранник Владик!

Нина кубарем слетела с Вовкиной кушетки, забарабанила в дверь:

– Владик, открой! Выпусти меня отсюда немедленно!

– Вообще-то Дмитрий Андреич не велеть… – Ему стыдно, голос заискивающий, оправдывающийся. – Он велел вас покормить – и обратно.

– Покормить? Обратно? – Нина задохнулась от возмущения. Ударила в дверь кулаком. – Я ему что – собака? Ну, он спятил, а ты-то чего? Не стыдно?

– У меня ключа нет.

– Ты хоть врал бы умнее! А как ты меня кормить собирался? В замочную скважину сухие макароны будешь проталкивать, так, что ли?

Владик отрывисто рассмеялся: наверное, представил себе, как он осторожно просовывает макаронину в узкое отверстие. Он рассмеялся и открыл дверь.

Нина выскочила из своего узилища, зареванная, растрепанная, словно фурия. На Владика она и не взглянула. Не мешкая ни минуты, метнулась в прихожую.

– Куда вы? – Владик поплелся следом, сокрушенно бормоча: – Он не велел вас выпускать…

– Выпускать! Я ему не собака! Где моя шуба? Где мои сапоги? Где все, черт подери?!

– Он меня убьет, убьет, – причитал Владик Он бестолково топтался в прихожей, пытаясь помочь Нине отыскать ее вещи.

– Не скули. Ты у него больше не служишь. Он тебе никто.

– Не служу, – согласился Владик. – Но я ему… – Он запнулся, залился краской, но все же выговорил: – Я ему предан.

– «Предан»! – зло передразнила его Нина. Она пошла в гостиную – заперто. Все комнаты, все двери заперты! – Тоже слово какое-то собачье… Почему он запер все?

– Он ваши вещи спрятал, наверное, – догадался Владик. – На тот случай, если я вас выпущу. Он же знает, что я сломаюсь и выпущу. А вы уйти захотите.

Нина сдавленно застонала и, подавив бессильную ярость, ударила в запертую дверь кулаком и ногой. Скотина! Понавешал замков! Она была против этих дурацких замков на дверях. Что за мадридский двор, у нас – дом, мы родные люди, чего друг от друга запираться-то? Тогда уж лучше жить порознь.

Ладно, она пойдет в чем есть. Джинсы, джемпер, домашние туфли без задников. Сколько там, градусов пятнадцать? Если не околеет – дойдет.

– Куда? – ахнул Владик.

Нина уже открыла входную дверь.

– Я сына не видела неделю! Пусти, это рядом.

– Не пущу, вы замерзнете. Он меня убьет!

– Ну, так уходи отсюда! Что ты здесь вообще делаешь? Что ты ему служишь? У тебя давно другой хозяин! – Нина наконец пригляделась к бывшему Диминому бодигарду повнимательней. Какой-то он другой теперь. Похудел, осунулся. И взгляд… Взгляд стал другим: прячет глаза, что-то в них теперь суетливое, неприятное. – Ты работу-то нашел, Владик?

– Нашел. – Охранник снял с себя куртку, набросил Нине на плечи – Нина утонула в ней, громоздкой, просторной, размеров на пять больше, чем нужно.

– Охраняешь кого-нибудь?

– Это от меня… охраняют, – признался Владик с внезапно прорвавшейся искренностью. И, тут же пожалев об этом, поспешно добавил: – Я вас довезу. Хотя он меня и убьет. Пойдемте, такси возьмем. Он мою машину забрал, я не на…

– Сиди здесь, – оборвала его Нина.

Нина неслась по Покровке, придерживая окоченевшими руками широкий воротник куртки, сводя отвороты у горла. Холодно. Было бы еще холоднее – спасибо Владику. Бедный Владик, достанется ему от Димы! А тебе? А что Дима сделает с тобой, когда ты вернешься? Лучше об этом не думать.

Она поскользнулась, упала. Вскочила, подобрав слетевшую с ноги туфлю.

– Рано башмачок теряете, мадам! – Какой-то подвыпивший прохожий весело подмигнул Нине. – Еще полтора часа до полуночи.

– Я из другой сказки, – отмахнулась Нина.

Бегом, бегом, торопись! Вот и Покровские ворота. Хмельная компания стоит невдалеке, оглядели Нину с ног до головы, хорошо. Удержались от резюме… До чего мерзнут ноги, пятки особенно! Если душа уйдет в пятки – душа тоже заледенеет. Как у бедного мальчика из «Снежной королевы»… Нина, ты из другой сказки.

Вот и Подсосенский. Дверь. Подъезд Лифт.

На лестничной площадке валяются еловые иглы. Он елку купил!

Нина осторожно позвонила в дверь. Ей открыл старик. Молча впустил ее в квартиру Он был в длинном халате, подпоясанном шнурком с кисточками. Смешно – как старосветский помещик.

– Я Вовку повидать, – сказала Нина, с трудом переводя дыхание.

Старик взглянул на ее дурацкую куртку, на шлепанцы.

– Могу предложить таз с горячей водой. – Даже прозаическое слово «таз» в его устах звучало величественно и значительно.

– Не нужно, спасибо. Я бегом бежала, не успела замерзнуть. Можно я…

Петр Андреевич приложил палец к губам, и Нина испуганно умолкла. Затем он кивнул ей на дверь своей комнаты, приглашая зайти. Нина пошла за ним, наступая на еловые иголки и шепча:

– Мальчики спят? Петя дома?

В комнате старик опустился в кресло, царственным жестом указав Нине на соседнее.

Нина послушно села. Она немного побаивалась старшего Солдатова, но чувство опаски соединялось в ней с теплой, слегка насмешливой снисходительностью. Как это у Чехова? «Вшивый барин». Всю жизнь оттрубил на советских хлебах, на ниве доблестного Совета профсоюзов… А хлеба, между прочим, тучные, нива – благодатная. Был советский служака, зато теперь – русский барин, белая кость, вон у него портретики Николая и Александра в золоченых рамочках, иконки, образа, лампадка…

И смотрит он на Нину надменно, свысока. Постукивает костяшками пальцев по облезлым подлокотникам кресла. Ладно, это игра, невинная старческая дурь. Вольно тебе на склоне лет в эрцгерцога Бранденбургского рядиться – рядись. Знал бы ты, старче, что и я – не «…понаехали тут». Я, между прочим, Шереметева.

Все, хватит, сама хороша, в самой сейчас высокородная спесь играет.

– Петя дома? – решилась наконец Нина нарушить молчание. Ей хотелось поскорее увидеть Вовку, пусть и спящего. Ей хотелось поскорее увидеть Петра.

– Дома, – ответил старик. – Он в гостиной елку устанавливает. Я вас не задержу, пару минут послушайте старика. Я…

Он умолк, и вся его спесь улетучилась разом. Он хотел сказать Нине что-то очень важное, это было очевидно. Хотел и не знал, как начать. Суетливо и нервно мял пальцами растрепанные кисточки на поясе своего халата.

– Нина, – произнес он наконец, – я уверен, что Петя вам ничего не рассказывал о… О своей покойной жене. Я уверен, потому что он об этом молчит – всегда и со всеми. Не рассказывал, я прав?

Нина растерянно кивнула. А зачем ей это знать? К чему этот тяжелый разговор? Она не хочет об этом знать, она хочет поцеловать спящего сына, она хочет увидеть Петра.

– Он ее очень любил. Очень сильно. Она погибла на его глазах. Автомобильная авария. Она была за рулем, Петр сидел рядом…

– Мой муж тоже… попал в аварию, – пробормотала Нина. – Совпадение…

– Меня меньше всего интересует ваш муж’ – раздраженно перебил ее старик. – Мне важно знать другое Насколько серьезно вы относитесь…

Сейчас он оборвет эти несчастные кисточки, безжалостно терзая их от волнения.

– …к моему сыну. Я должен это знать. Потому что мой сын относится к вам очень серьезно.

– Он это сам вам сказал? Сам?

– Он ничего мне не говорил. Плохо же вы его знаете!

– Наверное, плохо.

– Зато я знаю его лучше, чем самого себя. Он мой сын. Я его знаю. Я знаю, что он относится к вам очень серьезно. Вы первая женщина, которой было позволено войти в наш дом после смерти его жены. Он вдовец, но не анахорет, разумеется… Но ни одна из его женщин не переступала порога нашего дома.

Старик произнес эту тираду торжественно, как заклинание. Нина подавленно молчала.

– Он относится к вам очень серьезно, – повторил старик. – Скажите мне, Нина… Вы можете ответить ему тем же?

Нина по-прежнему молчала, глядя на портреты самодержцев в золоченых рамочках.

– Ладно, – разочарованно произнес старик. – Что я вас мучаю, в самом деле! Идите.

Он прикрыл глаза. Аудиенция окончена.

Нина вышла в сумрачный коридор, усыпанный иголками… Какой молодец, купил елку!

Она открыла дверь в детскую и, стараясь не хлопать шлепанцами, вошла. Старший младший Солдатов спал на боку, младший младший зарылся с головой под одеяло.

Вовка. Нина опустилась на колени у его кровати. Огромная неуклюжая куртка экс-охранника Владика мешала ей, сковывала движения. Сын спал. Ровное дыхание, спокойно сомкнутые веки. Нина дотронулась губами до его руки и щек. Как она перед ним виновата! Бедный мой Вовка, сирота при живой матери. Нет, не плакать, нельзя плакать, Нина, не смей!

Нина осторожно поцеловала спящего сына. Вовка вздохнул во сне, повернулся к стене, сбив одеяло к ногам. Нина торопливо поднялась, поправила ему одеяло, подтолкнула со всех сторон. Нужно уходить, а то вдруг проснется?

Она снова вышла в коридор, открыла дверь в гостиную.

Елка! Огромная, пушистая, такая… основательная. О человеке сказали бы – ширококостная. Ну, не широколапая же? Хотя почему нет?

Петр привалил елку к стене, выдвинув стол на середину комнаты и освободив для нее угол. На ковре – деревянная крестовина, коробка с ватой – это чтобы утыкать ею изножие… Вата. Блестки, старенький Дед Мороз из папье-маше…

А где он сам-то, Петр?

Нина обошла стол справа, снимая с плеч эту жуткую Владикову хламиду.

Петр полулежал на полу, на ковре, усеянном зелеными еловыми иглами и яркими пятнышками прошлогоднего конфетти. Он полусидел-полулежал в неловкой позе, привалившись плечами и затылком к дивану. Глаза его были закрыты. Наверное, он только что задремал, сморило его, бедного. Немудрено, тут и стоя заснешь. Он так вымотался, столько пережил за эти сутки…

Он устал. Он выбился из сил, устал, уснул, бедный оловянный Солдатов.

Тихо, бесшумно, крадучись… К нему, вот сюда, рядом с ним… Я тоже устала.

Я тоже стойкая, но я тоже устала.

Нина опустилась на ковер рядом с Петром, повторив в точности его позу, привалившись затылком к мягкому диванному сиденью. Он совсем рядом, вот он. Нина помедлила – и решилась. Положила голову ему на плечо, коснулась щекой тихо, так, чтобы он не проснулся. Теперь он совсем близко, рядом его подбородок, сомкнутые губы, резкие крылья крупного носа.