Текст книги "Возвращение принцессы"

Автор книги: Марина Мареева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Давно? – спросил Дима, угрюмо взглянув на жену.

Нина подавленно молчала. Конец. Благодарение Богу, Нина не раскрыла всей правды ни матери, ни Косте, ни своей распрекрасной дочери-болтушке, все, больше Ирке веры нет ни на грош. Для семьи Нина придумала сказочку-легенду про большую солидную фирму и пресс-атташе.

– Так это тебя там приложили? – И Дима указал перстом на Нинин синяк. – Там, да?

– Господи, да как тебе в голову только… – растерянно начала Нина.

– Работать захотелось? – перебил ее Дима. – Эмансипэ драная! – заорал он. – Знаю я эти фирмы! Карьеры ей возжелалось! На пятом десятке! Ира, выйди. Жажда деятельности у нас прорезалась! На старости лет!

– Что ты несешь? – ахнула Нина. – Ира, выйди!

Подлая дочь не двигалась с места, словно приклеилась к стене. Грызя ноготь, она наблюдала за родительской разборкой с жадным любопытством.

– Что у нас, денег нет совсем? – орал Дима, остановившись посреди палаты и опираясь обеими руками на трость. Как стивенсоновский Сильвер-злодей – хромой и разъяренный. – Ты же сказала – квартиру продали, долг этим ларечникам отдали и на жизнь осталось. Меня выпустят через неделю, что я, денег в семью не добуду, что ли?

– Добудешь, добудешь. – Нина подошла к нему, обняла за плечи. – Успокойся. Тебе нельзя волноваться.

– Знаешь, откуда у тебя этот синяк? – прохрипел Дима. – Это к тебе там приставал кто-то, в этой долбаной фирме твоей.

Нина истерически рассмеялась. Ничего более нелепого, более немыслимого…

– …А ты по рукам ему дала, а он тебе – по морде! Я знаю! Я зна-аю!..

…более смехотворного он не мог бы придумать. Бедный Дима, дурачок ты мой колченогий, ничего ты не знаешь про мою теперешнюю жизнь, и не нужно тебе знать…

Нина все еще смеялась, не в силах остановиться, и Ирка-мерзавка тоже захихикала, выдавив сквозь смех:

– Сказать, на кого вы похожи? Только не обижайтесь, ладно?

– Пара калек, – уже беззлобно буркнул Дима. – Отчим на костыле и мать с подбитым глазом. Сладкая парочка. Повезло тебе с предками, Ирэн.

– На лису Алису и кота Базилио!

– Во-во, – кивнул Дима. – Только Страны дураков не хватает.

– Почему ж не хватает? – возразила Нина, отсмеявшись. – Ты взгляни за окно.

Нина сидела в микроавтобусе.

Михалыч пересчитывал деньги – пятьсот долларов полтинниками. Нина возвращала долг частями, почти еженедельно. Михалыч и его хозяева пошли ей навстречу – святые люди, дай Бог здоровья, если бы вы знали, как я вас ненавижу, до конца дней моих, в самых страшных снах, в ночных кошмарах будет мне снится этот душный тесный фургон, Михалыч в неизменном сером пиджаке в «рубчик», его корявые узловатые пальцы, ловко пересчитывающие деньги, заработанные такой кровью!

Михалыч и его хозяева пошли Нине навстречу – позволили ей платить в рассрочку. Деньги, вырученные на продаже черемушкинской Костиной халупы, Нина отдала сразу, еще в сентябре.

Нина отдавала и все свои таблоидные гонорары, когда – двести, когда – триста. Михалыч приезжал, считал деньги, складывал их в карманчик потертого старенького портфеля из кожзаменителя. Этот портфель, наверное, тоже будет сниться Нине до скончания дней – копеечный облезлый портфельчик, бездонная прорва, с неизменной жадностью заглатывающая Нинины деньги, Нинины силы, Нинино время, Нинину жизнь…

Михалыч щелкал замками, ставил какую-то закорючку в своей тайной ведомости, в толстой амбарной книге. Дурацкая нелепая проформа, филькина грамота, чушь собачья, вот завтра он, к примеру, возьмет и скажет Нине: «А где еще три штуки? Ты нам еще три должна!» Не дай бог, конечно. Но вдруг возьмет, скажет – и что тогда?

Ей уже казалось временами: она на вечном оброке у этого немногословного, корявенького, себе на уме мужичка. Никогда этому не будет конца. Крепостная. Как там Аладдин-то? Раб лампы? Тогда она, Нина, – раб портфеля. Ветхого портфеля из кожзаменителя, со сломанной ручкой, прикрученной к крышке проволокой, с оглушительно, алчно щелкающими железными замками.

Про себя она называла Михалыча Счетчик. Счетчик, считающий ее деньги. «Счетчик», на который Нину поставили. Ее, Диму, детей… Нина посмотрела в окно – Вовка с ленцой расхаживал по детской площадке, подошел к качелям, присел на краешек. Сегодня он был с Ниной, она забрала его у матери на сутки – соскучилась.

– Так. – Михалыч щелкнул замками портфельчика. – Ну, ладно. Две с полтиной остаешься должна, Нина Николаевна, и давай-ка поторопись.

Нина отвернулась от окна и напряженно взглянула на Михалыча.

– Поторопись, – жестко повторил тот. – И так на целую осень все растянула.

– Я вам основную сумму почти сразу отдала, – возразила Нина. – Мы же договорились – оставшееся я возвращаю, как смогу.

– Договорились, – согласился Михалыч. – Только у хозяев моих обстоятельства поменялись, Нина Николаевна. И так скажи спасибо, что навстречу пошли, а теперь у них новое дело наклевывается, туда большие вложения нужны. Две недели тебе на две с полтиной. Добывай как хочешь. Когда мужик твой вернется? – спросил он без паузы, сразу.

– Зачем это вам? – У Нины сжалось сердце. – Я же вас просила… Прошу! Не трогайте его, он ни о чем не должен знать, – моляще произнесла она. – Я найду эти деньги. Две недели – значит, две недели. Я сама вам позвоню, сама.

– Ладно. – Счетчик зевнул. – Звони.

Нина выбралась из машины, перекинула сумку через плечо, зябко повела плечами, пытаясь унять нервную дрожь.

Микроавтобус тронулся с места, шурша шинами по лиственному насту. Нина зашагала к детской площадке, к качелям.

Сына там не было – ни у качелей, ни у турника.

Нина загнанно огляделась. «Мицубиси» Михалыча мелькнул у поворота и пропал. Где Вовка?!

Одурев от панического страха, Нина заметалась по двору. Гаражи, скамейки у подъезда, консьержка… «Вовка заходил? Нет?.. Вы не видели моего сына?.. А вы?..»

Задыхаясь от ужаса, она носилась по двору, кричала в голос, теперь-то было не стыдно кричать, теперь, когда исчез ее мальчик… Господи, а если эти, из микроавтобуса, увезли его невесть куда?

Что же делать? Нина не отдавала себе отчета – рука сама потянулась к сумке за мобильным. Спасение и помощь – это семь цифр, последние – семь-ноль, семь-один.

Петр приехал минут через десять. Нина ринулась к нему через двор:

– Петя! Вовки нет! Он был вот здесь, у качелей…

– Так. Друзья его. Адреса, – отрывисто сказал Петр, закрывая машину.

– Какие друзья, какие адреса, ему восемь всего, я его никуда не пускаю! – прорыдала Нина на бегу, вцепившись в руку своего оловянного Солдатова, уже рванувшего через двор, к дому.

– Куда он мог пойти? Магазины? Бульвар, метро, куда?

Он завернул за угол, выбежал на шумную дневную улицу, оглянулся на плачущую Нину.

– Нет, так не пойдет. Давай-ка поделим зону поиска на секторы, что ли… – Он говорил ей «ты». – Как он одет? Какой он? Опиши!

– Шапочка синяя вязаная, – всхлипнула Нина. – Курточка стеганая, восемь лет…

– Кому восемь лет? Чему? Курточке? – Петр озирался по сторонам. – Нина! – крикнул он, сжав ее руку. – Это не твой? Вон, на крыше стоит!

Вовка стоял на широком козырьке крыши универсама, занимавшего первый этаж Нининого дома. Дом напоминал перевернутую букву «Т», и крыша магазина располагалась на уровне второго этажа. Вовка стоял там и плакал.

– Он, – кивнула Нина, слабея от радости, от облегчения.

Она поплелась за Петром, еле переставляя ноги. Послушно зашла в подъезд, поднялась на второй этаж. Петру пришлось вылезти в узкое окно, чтобы выйти на эту чертову крышу за Вовкой, который боялся сам идти, боялся крыши, боялся материнского гнева.

– Как ты сюда залез? Когда ты успел-то, Вова? Совести у тебя нет! – выкрикнула Нина, как только сын оказался рядом.

– Меня Коля привел из второго подъезда, а сам убежал, – дрожащими губами вымолвил Вовка.

И они оба заплакали.

Петр гремел решеткой, закрывая окно на замок ключом, взятым у консьержки. Наконец он повернулся к Нине. Широкие его плечи и обшлага куртки были испачканы известкой и пылью, на пальцах осталась ржавчина. Куртка была расстегнута, только теперь Нина заметила, что на нем фартук, обычный кухонный фартук в крупную клетку.

– А почему вы в фартуке? – Она вытерла слезы, свои и Вовкины.

– Потому что я не успел его снять. – Петр отряхнул плечи от известки. – Вы позвонили, когда я обед готовил. – Теперь он снова говорил ей «вы». – Я не стал его развязывать, помчался… Слышали бы вы свой голос в трубке!.. Ну, отрок, давай знакомиться. – Петр присел перед Вовкой на корточки, протянул ему руку: – Петр.

– Простите меня, пожалуйста, – пробормотала Нина. – Я… Я совершенно обнаглела. Я не должна была просить вас… Но… Но я боялась, что его забрали эти люди… – Она проговорилась, выдала себя. Непростительно.

– Какие люди? – быстро спросил Петр. Пожал Вовкину ладошку, поднялся на ноги, взглянул на Нину пристально. – Что это за люди, Нина? Может быть, вы все же расскажете мне, наконец?

– Я не могу. – Она покачала головой. – Простите.

– Глупо, – сказал он чуть слышно. – Ну, дело ваше.

– Все хорошо, – прошептала Нина, прижимая к себе сына. – Все обойдется. Просто я очень занята сейчас. А Вовка – у мамы. Она старенькая, бестолковая… У меня все время душа не на месте.

– Хотите, я возьму парня к себе? – спросил вдруг Петр. – Хотите? У меня – двое, его сверстники, чуть старше Где двое, там и третий. Пойдешь ко мне? – спросил он у Вовки и ободряюще ему улыбнулся. – Он в какую школу ходит?

– В нашу, – растерянно ответила Нина. – На Яузском…

– Ну, так и мои туда же. Я их каждый день отвожу-встречаю. Давайте так. На месяц, на два, на три… на сколько понадобится, я парня беру к себе. Пока у вас суета, пока вы решаете ваши проблемы… Они ведь не вечны, правда?

Нина молчала. Ну что тут скажешь? В ноги ему бухнуться? Руки целовать? Нина молчала, благодарно и растерянно гладя на Петра, подыскивая нужные слова и не находя их. Все слова – тщета, что ни скажешь – будет мало.

– Так не бывает, – сказала она наконец, прижимая к себе притихшего сына.

– Бывает. – Петр подмигнул Вовке, легонько сбил ему шапку назад, к макушке.

– Не бывает, чтобы чужой человек так помогал.

– Ну, так, значит, я уже не чужой, – весело произнес Петр. – Верно?

– Та-ак… Так, ладно, это понятно. – Игорь растер ладонью припухшие от вечного недосыпа глаза, усталые, с красноватыми белками. Игорь вкалывал здесь, как зверь, пахал за четверых, тащил свой таблоид в гору. Пахал сам, но и волам своим не давал спуску. – Это понятно. Что там еще?

– Ну, что там еще… – Александр Евгеньевич повернулся к бессонному оку своего компьютера. – Сейчас глянем, что там еще.

Волы волами, но уж коли о фауне, то вся агентурная сеть таблоида была поделена Игорем на два неравных подвида. Треть сборщиков информации трудились здесь, в стенах его офиса, считывая все, что могло заинтересовать шефа, с интернетовских сайтов, перелопачивая груды журнально-газетного свежака, выуживая оттуда самое острое, самое скандальное, еще лучше – потенциально скандальное.

«Вы, детки мои, должны уметь просчитывать ситуацию на десять шагов вперед, – учил Игорь свою паству. – Копайте там, где тротил уже подложен, но часовой механизм еще не заведен. Все просчитать, предусмотреть – и первыми успеть к месту взрыва. Вот, чада, первая заповедь уважающего себя папарацци».

Великовозрастные детки благоговейно внимали Игорю. Этих он называл пчелами. Они клубились в его офисе, в его улье, собирали мед, то бишь извлекали, выцеживали из журнально-интернетовских соцветий драгоценный нектар свежайших сплетен, новейших слухов.

Метафора, конечно, хромала на обе ноги. Хорошо медок! Кому он – сладок, кому – зловонен. Ну, пчелы и пчелы, улей так улей, кто ж будет спорить с Игорем, кто будет ему перечить? Игорь – хозяин, царь, бог, работодатель, благодетель, кормилец, всему голова.

– Вот еще, может быть, – пробормотал Александр Евгеньевич. Он был пчелой, хотя, впрочем, больше смахивал на шмеля: маленький, шустрый, в мохнатом пуловере, вечно растрепанный, с рыжеватой взлохмаченной гривкой, с пушистой щеточкой усов. – Вот еще что… Помнишь, был такой актер – Проскурин Олег? Свалил куда-то в леса года три назад, отпартизанил, вернулся теперь в Белокаменную. Ну, с тормозов сорвался мужик, скандал за скандалом, я второй месяц его отслеживаю. Обхамил перпетуум-мобиле нашу детективную, я об этом тиснул в третьем номере пару строк.

– Проскурин… – Игорь прищурился, припоминая. – Ага, помню.

– Замечательный был актер, – кивнула Нина. – Умный, точный. Из первой десятки.

– Последний его прикол, – добавил Александр Евгеньевич. – Швырял бутылкой в рекламный щит у Ярославского вокзала. Свезли нашего Мочалова в участок Отсидел двое суток как миленький.

– Класс! – восхитился Игорь. – Максим Горький, пиеса «На дне». Там Актер, кстати, есть. Нина, есть? Ты у нас самая начитанная.

– Есть, – вздохнула Нина. – Бедный Проскурин! «Человек – это звучит горько»…

– Бери его, детка, – постановил хозяин улья. – Чует мое многоопытное сердце следующая бутылка полетит в Спасские ворота. Пошли, нас еще Зина ждет.

Зина – это из стаи шакальей. Если славный, интеллигентный, с инязом, журфаком и двадцатилетним репортерским прошлым в анамнезе Александр Евгеньевич причислен был к элитному пчелиному рою, то крепкая, сухопарая тетка по имени Зина служила у Игоря внештатно. Внештатники составляли две трети Игорева полка. Хозяин величал их шакалами.

О-о, это были вдохновенные асы своего дела! Следопыты со стажем, по призванию. Виртуозы соглядатаи, гении конспирации, мастера слежки. Тетки за пятьдесят, дядечки на пенсии, неистребимый, слегка постаревший, но все еще не сдающийся, бодрый «совок», завсегдатаи очередей и лавочек у подъездов… Если в этом подъезде живет знаменитость, звезда, горящая ярко или погасшая, то соседка означенной «стар» уже завербована ушлым Игорем. Соседка, сосед, дальний родственник звезды, ее бывший или шапочный знакомый – все они работают на Игоря.

Ну, не все, разумеется.

Вы никогда не расскажете Игорю о знаменитом в прошлом поэте, который живет в вашем подъезде? Который ныне, прозябая в нищете и забвении, подворовывает иногда, крадет продукты в соседнем супермаркете? Так, самое необходимое, чтобы с голоду не помереть? Пакетик супа концентратного, банку шпрот…

А его ловят – и отпускают. Там интеллигентные девочки на контроле, они его помнят, в школе проходили, параграф тридцатый, «Советская любовная лирика шестидесятых – семидесятых годов», потом, он же каждой подарил по тоненькому потрепанному сборнику, издательство «Советский писатель», шестьдесят седьмой год…

Девочки его ловят, сокрушенно ему выговаривают: «Сергей Сергеич, не воруйте вы, ради бога! Мы вам раз в месяц будем дарить набор продуктов из трех наименований, благотворительный, не воруйте, стыдно!» Он кивает, просит у них прощения, плачет, рассказывает им, как он с Симоновым выпивал в «Арагви», и Костя ему сказал после третьей рюмки: «Ты, Сережка, гений, чистое сливочное масло, а я середняк, на ремесле выезжаю. На ремесле и на карьере».

Он все это им впаривает про «Арагви», клянется, что больше ни-ни! Через неделю является, и снова – банку паштета в карман. Ну, он тронулся слегка. Шиза на почве тоски и безденежья.

Вы об этом расскажете Игорю?

Вы – нет.

А Зина расскажет.

– Ну, Зина, какие сводки с фронтов? – спросил Игорь, вместе с Ниной входя в свой кабинет. – Что наш пиит? Клептоманит?

– Позавчера опять его споймали, – охотно отвечала Зина, она сидела на стуле прямо, сложив на коленях натруженные жилистые руки мотальщицы четвертого разряда с сорокалетним стажем. Зина уже получила в кассе свои ежемесячные пятьдесят четыре доллара восемь центов, в переводе с англо-американского на русско-деревянный, поэтому Зина была весела и говорлива. – Опять словили его, стырил триста граммов сыра чеддер, я его не ем, он как глиняный, а этот жрет. Его поймали, он плакал, клялся, бухнулся на колени перед завсекцией, читал им наизустно поему свою в стихах. Вот, я даже записала… – Зина извлекла из кармана старенькой цигейковой шубы блокнотик, полистала, прочла саркастически: – Поема… «Июльские холода». Вот. Девки даже прослезились. Но сыр отобрали Отпустили старика с миром. Говорят: все, в последний самый раз. Еще раз чего у нас свистнешь – мы тоже свистим. Охране. Никакие «холода» тебе не помогут, ты нас достал, разговор будет короткий.

– Зина, ты гений, – подвел краткий итог хозяин таблоида. – Ты, Зина, гений русского сыска. Охранка по тебе плачет, абвер рыдает навзрыд. Вот тебе десять баксов за усердие.

Зина чинно встала со стула, не спеша, с достоинством взяла протянутую ей купюру, зорко, недоверчиво ее осмотрела.

– Ты еще на зуб ее попробуй, – посоветовал Игорь. – Детка, – он повернулся к Нине, – давай-ка сделай мне фотосессию нашего классика-клептомана. Работайте с Зиной парно. Зина, ты его паси. Как только старичок отправится делать бесплатный шопинг – звони Нине.

– Ты что, с ума сошел? – вырвалось у Нины.

Игорь нахмурился. Лицо его стало непроницаемо-жестким. Панибратство в присутствии работника низового звена?

– Зина, выйди, – процедил Игорь. – Свободна.

Зину словно ветром сдуло.

– Ты что себе позволяешь? – спросил Игорь, не глядя на Нину, рассматривая свои холеные руки, поправляя дорогую запонку на белоснежной манжете рубашки от Кевина Кляйна.

– Я этого делать не буду, – тихо сказала Нина.

– Что ты себе позволяешь, я спрашиваю?! – заорал Игорь, побагровев. – Я тебя вышвырну отсюда в два счета! Будешь амикошонствовать, «тыкать» мне в присутствии этого быдла – вылетишь из конторы через пару минут!

Нина молча смотрела в стену. Сердце стучало так, что, ей казалось, не только Игорю – в соседней комнате слышно, как бьется, колотится ее бедное сердце.

Графиня. Графиня Шереметева. Графиня изменившимся лицом бежит пруду. Бедная Лиза. Бедная Нина. Терпи! Надо все это выдержать, на тебе долг висит, эти люди торопят, Димка через три дня выписывается, теперь все будет сложнее…

– Да, ты умеешь вкалывать, – продолжал между тем Игорь, успокаиваясь. – Да, у тебя башка на плечах. Да, я тебя ценю. Выделяю. Но если ты еще хоть раз позволишь себе подобное…

– Я не позволю, – ответила Нина. – Но я отказываюсь от этого задания. Дай мне четыре других взамен, я сделаю. Я не буду, Игорь, охотиться за полубезумным нищим стариком, ворующим консервы. Я на его стихах выросла. Извини за пафос. Ты, полагаю, – тоже.

– А в чем проблема? – поинтересовался Игорь, снова закипая. – Что тебя здесь ломает? Дедушку жалко? Стыдно перед ним?!

– Стыдно, – подтвердила Нина.

– Черт тебя дери, да почему тебе-то стыдно, тебе, а не тем, кто его до этого скотства довел?! – опять заорал Игорь, привстав из-за стола. – Это им должно быть стыдно! Тем, кто ему выплачивает вспомоществование в полторы копейки, и то через раз! Вот ты сбацаешь репортажик, мы его – в номер, пусть тогда Литфонд какой-нибудь сраный, Союз писателей от стыда сгорят. Да они-то как раз не сгорят, им на этого деда положить двадцать раз с прицепом… – Игорь выдохся. Опустился в свое кресло и устало добавил: – Это ты у нас совестливая. Нина, детка! Совестливый папарацци – все равно что шлюха-девственница: нонсенс, абсурд. Ферштейн меня, Нина?

Они помолчали, успокаиваясь.

– Тебе что, деньги не нужны? – наконец спросил Игорь.

– Если бы они мне не были нужны, ты бы меня здесь не увидел, – глухо ответила Нина.

– Тогда иди и работай. Иди, отщелкай мне нашего Тютчева сирого-голодного… Ты знаешь, почему на нас такой спрос, почему с руками рвут, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить? – спросил он. – Я вовремя дело начал. Не прогадал. Я давно смастерил лодчонку-то, я давно все придумал, но я дождался паводка, разлива реки, самой мутной воды, самой грязной пены… А?! – Он хохотнул. – Чем я тебе не поэт? Чем не «Июльские холода»? Я, Нин, дождался этой мути и – бух туда свою плоскодонку, свой таблоид, плыви! Не потонешь… Знаешь почему?

Он выдержал паузу. Нина молча смотрела на него. Она знала. Сейл. Распродажа.

– Потому что, когда людям так хреново, как им хреново теперь, – сказал Игорь, – их греет сознание того, что кому-то еще паршивей. А если этот кто-то – бывший первач, что ж, это еще слаще. Знать, что вот он был на самом верху, зато теперь в дерьме полном. А я, Иван Иваныч Иванов, простой расейский слесарь-сантехник, наверху никогда не бывал, зато и в дерьмо, Бог даст, не ухну. Я живу себе тихонько-ровненько, кризис не кризис, а вот я еду к себе домой на метро, ползу в Коньково, и на единый у меня покамест бабки находятся, и на пиво, и на ветчинно-рубленную…

– Что ж ты, Игорь, так людей не любишь? – тихо спросила Нина.

– А зачем мне их любить? – удивился Игорь. – За что? Я их – знаю. А любить – увольте. Иди работай.

Младшие Солдатовы открыли ей дверь, помогли раздеться, возбужденно, радостно тарахтя, перебивая друг друга. Пока Нина снимала сапоги, торопливо причесывалась, она уже знала обо всем: в детской – куча перестановок, отец разобрал их двухъярусную кровать, теперь там три, Вовка выбрал ту, которая у окна, флагшток – на месте, Вовка, похоже, будет принят в оловянное воинство, а у Лешки сегодня – день рождения. Вы разве не знали?

– Я не знала, я без подарка, жалко как… Ну, вот здесь кое-что все-таки, в этом пакете, держите… Конфеты, фрукты…

Спасибо, отвечали младшие Солдатовы, ага, ананас, это на десерт, у нас десерт подкачал, папа делал зальцруб… зарбуль… Леха, погоди, я сам выговорю… зальцбург-ский пирог и пересыпал соды.

– А как вы тут с Вовкой? – с тайной опаской спросила Нина. – Вы с ним не церемоньтесь, ладно? Он у меня балованный, та еще штучка.

Солдатовы благовоспитанно возразили: да ну, чего там «балованный», нормальный, мы вчера гоняли в футбол с отцом, до упора, до половины десятого, так ваш забил два раза… Нет, вот сюда, мы – в гостиной, ага, темно, свечки, так мы давно уже сидим.

– Папа! Дед! Гости!

В гостиной – полумрак, горят свечи в старинном медном подсвечнике, стол выдвинут на середину комнаты.

Вовка сидел рядом с Петром. Нина не видела сына два дня, соскучилась, но приставать к нему с поцелуями и расспросами не решилась. Здесь свой устав, мужской жесткий уклад, солдатовский, без бабьего сюсюканья, без телячьих нежностей.

Нину усадили за стол рядом со стариками – отцом Петра и еще одним – седым, горбоносым. Она улыбнулась сыну, кивнула хозяину дома.

Вовке здесь хорошо. Это Нина поняла сразу. Здесь вообще хорошо. Здесь – дом.

Старик Солдатов ухаживал за Ниной со старомодной, подчеркнутой, трогательной галантностью. Шампанское… Штрафная… Это – Петин салат, фирменный… Лобио… Он замечательно его делает, попробуйте… Его мать, моя жена покойная, царствие ей небесное, она ведь родом из Тбилиси… Нет, русская. Наполовину, впрочем, – тифлисская цыганка.

– Так вы цыган, – сказала Нина, смеясь, глядя на Петра через стал. – Вот он что. Да, это многое объясняет. А где серьга в ухе?

Петр взял со стала зажим для салфетки, попытался прихватить им мочку уха. Мальчишки тотчас принялись обезьянничать, Вовка им вторил.

– Ну, ромалэ! – Нина подняла свою рюмку. – За именинника. За вас. За ваш замечательный дом!

– Мы – цыгане оседлые, – усмехнулся Петр. – Цивилизованные. Кочевой образ жизни нам чужд.

– А как насчет конокрадства?

– Конокрадством не промышляем, – заверил ее Петр.

– А как насчет спеть? – не отставала Нина.

– Ему медведь на ухо наступил, – вставил старик.

– Это какой? Которого он на цепи водить должен? – засмеялась Нина. Она несла веселую чушь, чуть-чуть захмелев после первого же бокала шампанского.

Вовка поглядывал на мать удивленно, он ее не видел такой очень давно.

Просто ей было здесь хорошо. Так хорошо, так легко, впервые за все эти долгие месяцы потрясений и бед, напряжения, тяжкой усталости, страха. Полумрак, свечи, белая скатерть… Ага, и здесь солдатик вышит, с ума сойти! Мальчишки смеются… Куда-то умчались – вернулись… Нарезают на дольки ананас.

И Вовке здесь хорошо. И Петр с ним не сюсюкает, никак его не выделяет, говорит с ним спокойно и ровно, как со своими.

Нина взглянула на Петра. Он сидел за столом, откинувшись назад, на спинку стула, скрестив руки на груди, слушая, как поют его отец и дядька, брат покойной матери Петра, седой горбоносый старик Петр был на него похож больше, чем на отца. Старики пели по-грузински какую-то дивную, долгую, протяжную застольную песню, на два голоса, негромко, с чувством.

– Завидую, – признался Петр, взглянув на Нину. – Отец, русак совершеннейший, умеет, мама его научила, а я – нет. Медведь на ухо. Как поют, да?

Нина кивала молча. Как хорошо! Как ей хорошо, как ей спокойно. Отдохновение души – старомодная выспренняя фраза. А вот же – лучше не скажешь, точнее не придумаешь. Отдохновение.

Там, за этими окнами, – суетная, нервная, страшная, предательская, опасная жизнь. Они ее сюда не пускают. На порог не пускают. Как им это удается?

Здесь – покой и тепло, оплывают свечи в медных рожках подсвечника, поблескивают в полумраке старинные, высокие, узорного синего стекла рюмки, здесь еще не вынуты из именинного пирога свечки, заблаговременно задутые младшими Солдатовыми и Вовкой.

Здесь сидит, откинувшись на спинку стула, скрестив сильные руки на груди, хозяин дома. Глава. Петр Петрович Солдатов.

Петр Петрович смотрел на поющих, Нина – на него. Резкий горбоносый профиль. Шрам над бровью. Ворот белой сорочки расстегнут, очень ему идет белый цвет, он темноволосый и смуглый…

Нина, белый цвет идет всем, у тебя голова плывет от бокала шампанского, позор! Ничего не позор, просто я очень устала. Я очень устала, послезавтра возвращается Дима, его выпишут со штырем в ноге, потом штырь вынут, потом, не сразу… Он возвращается, его уже ждут два билета в Феодосию. Он отправится в Феодосию, а ты будешь деньги добывать, Михалыч звонил сегодня утром, вкрадчиво, с затаенной угрозой, спрашивал: «Когда? Тянешь, Нина, тянешь!»

Не нужно сейчас об этом вспоминать. Здесь так хорошо. Такое счастье, что Вовка – здесь! Петр обнял его, притянул к себе, сказал ему что-то на ухо. Отвел глаза – и столкнулся с Нининым взглядом.

Старики все еще пели. Теперь – «Тбилисо».

– Вон он бродит, – шепнула Нине Зина-наводчица. – Вон, видишь, где секция чайно-кофейная. Кофею ему захотелось, ворюге!

– Ладно, Зина, вы идите. – И Нина кивнула ей, преодолевая брезгливую неприязнь. – Дальше я сама.

– Не, я погляжу, мне интересно, – запротестовала Зина, повесив себе на локоть супер-маркетовскую корзинку для продуктов. Вторую корзинку она вручила Нине. – На, это для камуфляжа. Правильно говорю – камуфляж?

– Правильно. – Нина приспустила «молнию» на куртке. Фотокамера висела у нее на груди. Не бог весть что – «Олимпик», выданный Нине в конторе взамен разбитого «Кэнона». – Вам, Зина, в разведшколе курс вести пора. Идите, вы мне только мешать будете.

Нина толкнула вертушку турникета, вошла в сады гастрономического Эдема и, пройдя с десяток шагов, остановилась у полок с чаем-кофе.

Старый поэт стоял к Нине спиной. Руки в карманах ветхого пальто, седая голова чуть откинута назад.

Был ранний вечер, часов шесть, народу – предостаточно. Благополучный мидл-класс огибал недвижно стоящего старика справа и слева, никому не было до него дела… Если присмотрелись бы повнимательней, может, и задержали бы взгляд. Знакомое лицо, смутно напоминающее – кого?.. Так, полузабытые воспоминания детства, гладкие блестящие страницы старых «Огоньков», параграфы учебника по литературе, вот этот надо вызубрить к понедельнику, поэт такой-то, система образов, лирический герой, особенности стиля…

Господи! Тьма веков. Кто здесь будет присматриваться к старческому морщинистому лицу, заросшему сивой щетиной? Здесь если и будут к чему-то приглядываться, то только к этикеткам на банках-бутылках: мейд ин – где?

Нина осторожно обогнула старого поэта, прошла немного вперед, остановилась у полки с крекерами, делая вид, что изучает их с пристрастием. Она перебирала коробки и пачки, искоса поглядывая на старика.

Он стоял на прежнем месте, прикрыв глаза и блаженно улыбаясь. Ноздри его крупного породистого носа раздувались. Он вдыхал… Ага, вот оно в чем дело – он вдыхал кофейные ароматы, драгоценные запахи умело поджаренных кофейных зерен, здесь был отменный кофе, лучших отборных сортов, – старик в этом знал толк, а как же?

Нина смотрела на него, забыв о своей камере, о том, зачем она здесь. Она не сводила глаз со старого поэта, бесцельно, автоматически перебирая упаковки с печеньем… Тоска и горечь переполняли ее, поднимаясь со дна души. Такая горечь наша жизнь, наша новая жизнь, наша сладкая жизнь! Наша развеселая жизнь – такая тоска!

Старик качнулся, сделал несколько неуверенных шагов вперед, потом – вправо, к полке. Не открывая глаз – он даже не видел, что берет, вор-неумеха, незадачливый злоумышленник, – ребром мелко трясущейся ладони придвинул к краю полки пакетик молотого кофе, сжал, смял его в руке, сунул в карман пальто.

Он действовал с закрытыми глазами. Как старый страус. Тот прячет голову от страха, этот – от стыда.

Старик запихнул пакетик в карман и тут же открыл глаза. И сразу увидел Нину. Все понял, замер, сжался.

Помедлив, Нина подошла к нему.

– Не говорите им, – быстро сказал старик. – Я верну на место. Не скажете?

– Не скажу. Ни за что не скажу. Только вы за него заплатите. – Нина достала бумажник, вынула из него несколько сторублевок, протянула старику: – Заплатите за этот кофе. Пожалуйста!

– Спасибо. – Старик взял деньги, скомкал их в ладони. У него были совершенно безумные глаза. – Я очень люблю кофе. Я могу работать только после двух чашек Вы знаете, кто я?

– Знаю. – Нина отвела его в сторону от провокационного кофейного изобилия, мягко приобняв за дрожащие слабые плечи, говоря вполголоса: – Я знаю, кто вы. Я вам больше скажу… Вы только прислушайтесь к тому, что я сейчас скажу, хорошо? Вы меня слышите?

Старик кивнул, комкая деньги в ладони.

– Я должна вас сфотографировать.

– Меня? – Он тут же приободрился и приосанился. – Для журнала?

– Для журнала. Но только это… другой журнал. Может быть, это жестоко… То, что я скажу вам сейчас… – Она путалась в словах, торопливо составляя фразы поделикатней, пообтекаемей. – Но я должна вам это сказать. Я хочу вас предупредить. Мне велено сфотографировать то, как вы берете здесь что-нибудь… без спроса.

– Я больше не буду. – Старик тотчас сник и попытался отдать Нине и деньги, и кофе. Понимал ли он что-нибудь? Безумные глаза, водянистые прозрачные зрачки, дрожащие руки. – Я не буду, не буду. Это стенгазета?

– Возьмите деньги, я вам их дарю, – бормотала Нина, рассовывая бумажки по карманам его старенького пальто. Какой стыд, какая мука, невыносимая мука, дай же мне силы, Господи, перетерпеть этот ужас! – Это ваши деньги. Пойдемте, я вас провожу. Не ходите сюда больше, слышите? У вас дети есть? Дети, внуки? Есть кто-нибудь?