Текст книги "Янтарная плоть (СИ)"
Автор книги: Мари Пяткина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)
– Визжащего входа больше нет? – недоверчиво спросила Мать Матерей из темноты за спиной.
– Нет, – потерянно ответила Каа. – Рыбы без костей и невкусного мяса тоже не будет.
– Почему? – удивились мусты.
Самые любопытные из них уже сновали вокруг ямы, разведчики спустились на дно и там бродили, чихая от пыли и едкого дыма.
– Погасло маленькое солнце в гудящих камнях и холодной пещере, – пояснила Каа, едва шевеля губами. – Эта тварь сожрала наше маленькое солнце. Потушила свет…
Она рассматривала яму в шлюзовой камере и с тревогой думала о том, что двуногое семейство теперь не сможет вернуться домой. Разве что придут через чужую нулёвку. К примеру, в резиденции. И только теперь поняла, на кого походил янтарный монстр с безразличным и сонным лицом. Она уже видела его раньше, и не раз, только обычным человеком, очень смешливым. Монстр походил на одного из учёных, Каа в шутку их называла умоблудами. Неприятный холодок скользнул по хребту, а шерсть на уродстве снова встала дыбом.
– Ждите здесь, – велела она мустам. – Надо кое-что разведать. Я скоро вернусь…
Глава 14
Цефалот головного мозга
– Стой! – малыш дёрнул Натана за волосы. – Направо!
Натан побежал направо, почти сразу споткнулся о корень и упал, а ноль-первый кубарем скатился через его голову. В лодыжке хрупнуло, ногу скрутило от боли, он застонал и сцепил зубы, подчиняя боль, свыкаясь с нею.
– Кажется, ногу подвернул, – задыхаясь, сказал Натан, немного отполз и сел, опёршись спиной на сосновый ствол. – Я сдох.
Огляделся – они застряли в лощине среди бурелома, заражённый объект остался далеко позади, погони не наблюдалось. На удивление, ночная видимость была неплохой, дорогу он различал не хуже чем в сумерках или на рассвете. Точнее, полное бездорожье – он давно сбился с тропы, хотя всегда следовал указаниям ноль-первого.
– Ну-у, давай отдохнём, здесь Страж не видит…
Малыш подковылял и уселся рядом на задние лапки и попу, но тут же встал, с шумом отряхнулся, словно мокрый щенок, и принялся неловко вылизываться.
– Я специально держал себя маленьким, – сказал он Натану, – чтобы сохраниться. Ведь стоит только вырасти, как ты сразу начинаешь стариться, бу-удь я хоть трижды шаманом – ошибки в коде всё равно накапливаются, а мне такого нельзя, я – образец, золотой генофонд дакну-усов, да и хранителей почти не осталось… Теперь это сыграло против меня, у-ужасная беспомощность.
Натан вздохнул. От падения у него опять разболелась голова, в ушах звенело, сквозь этот болезненный звон пробивался щебет одинокой птички.
– Кажется, я слышу твоих хранителей, – сказал он. – И тех, других слышу тоже, только как пчелиный рой.
– Это потому-у, что у тебя дом растёт в голове, – серьёзно пояснил малыш. – Маленький, но лишь пока. Створка у-уже проклюнулась, он ею слышит и тебе послушать даёт.
Натан пошевелил ступнёй. Та побаливала, но двигалась неплохо. Если туго перевязать – он сможет идти. Надо поспешить добраться до нулёвки областного Управления Ручья, всех предупредить о кошмаре в резиденции, а потом вернуться в мир и поскорее получить медицинскую помощь. Однако, он понятия не имел, куда нужно двигаться…
– Как я подцепил цефалот головного мозга? – спросил Натан. – Попал мне в ухо, пока спал лицом в усики?
– Давай посмотрим, – предложил абориген. – Кое-что я всё-таки могу-у. Я же шаман. Нагни голову, мне самому-у интересно.
Натан послушался. Странный спутник возложил перепончатую лапку прямиком на шишку и быстро зацокал и затрещал, мелко вибрируя и вызывая ответную вибрацию где-то глубоко в натановом мозгу. Боль вспыхнула в шишке и Натан едва не отпрянул от её источника, как лошадь, которую хлестнули по крупу, еле удержался, чтоб не откатиться в сторону, но спазмы вскоре утихли, сменившись приятным, прохладным покалыванием. И так хорошо Натану стало, словно он на травке в летний день лежал. Временами ноль-первый замолкал и прислушивался, будто шишка могла ему ответить.
– Любопытно, – сказал биологический микро-томограф. – Я и сам ду-умал, это спора первоприюта, но нет. Помнишь, кто-то скормил таблетку аспирина маленькому дому-у? Там, где вы у-учите детёнышей?
– Ну да… – удивился Натан.
– Скормил высокий детёныш, который ходил на твой окку-ультив.
– Факультатив, – механически поправил Натан.
– Я так и говорю – окку-ультив. Его мышцы говорят о привычке к физическим у-упражнениям, которые вы, люди, любите совершать от недостатка движения, вместо охоты и полезной работы. Спорт.
– Не может быть, чтобы Толик, – удивился Натан. – Он же сам потом и ловил отравителей.
– У-у, спора дома помнит жизнь родителя, – шаман убрал лапку от головы, и вместе с нею пропало ощущение блаженства, впрочем, ушла и мигрень, только болезненный гул остался. – Ты препарировал дом без маски и вдохну-ул последнюю живу-ую спору. Она попала в лобные пазу-ухи, – он коготком постучал его по лбу, – оттуда с током лимфы – в череп. У-уже и с нервной системой срослась. Потому ты слышишь хранителей и архаиков. Да и видишь получше дру-угих людей – ведь в тебе растёт дом со всей бытовой техникой, включая локатор.
Натан с ужасом подумал о том, что Сусанна Игоревна изначально знала о цефалоте, наверное ещё после первого медосмотра, пройденного в ручейной поликлинике при смене места жительства, вот и пригласила на объект, а вовсе не из-за педагогических достижений. Возможно тогда цефалот ещё не пустил корни и был операбельным. Однако Эта Сука знала и молчала, надеялась использовать для контакта. Пока не превратилась в чудовище. Или не превратилась, являясь им изначально…
– Что со мною будет? – со страхом спросил он.
Малыш закрыл глаза, приоткрыл пасть и снова зацокал длинно и низко, с гортанным ворчанием.
– Длинный корень вырастил. Трепанация черепа превратит тебя в овощ, – спокойно сказал затем, вдоволь нацокавшись. – Химиотерапия даст лучший эффект, но в той дозе, которая станет у-убийственной для дома, прикончит и тебя наверняка. Так что ты, по су-ути, в этом теле не жилец.
Натан закрыл лицо руками и заплакал навзрыд от безысходности, как женщина или ребёнок.
– У меня сын без мамки растёт, – сказал он, всхлипывая. – Я отец одиночка. Мне нельзя умирать.
Ноль-первый ничего не ответил, просто молча сидел. Он был чужд эмпатии и сочувствию, вместо слов поддержки, даже ложных, принюхивался вроде как с любопытством к свежему ночному воздуху и смотрел своими глазками по сторонам, те мягко поблёскивали в темноте. А может и сочувствовал, просто не видел смысла в ненужных словах, особенно ложных.
– Тебя зовут Натан, – сказал он спустя какое-то время, – но почему-у ты думаешь слово Нафаня?
– Это уменьшительно-ласкательная форма, – пробормотал Натан. – Так меня мама называла.
– Мне нравится, – с удовольствием произнёс ноль-первый. – Понимаешь, в чём дело, Нафаня. Твой дом контактировал с моим, уже у-умершим домом. Помнишь как ты в обморок у-упал, когда створка проклюнулась?
Натан ощупал ненавистную и болезненную шишку на темени. Она не была следствием удара, как он сперва решил, и росла не снаружи, но изнутри…
– Что с того?
– Дома́, по вашему – цефалоты, легко обмениваются информацией. Спора у-услышала Первоприют и на клеточном у-уровне запомнила всю его жизнь. Записала в субатомных стру-уктурах основной генной цепочки, почти всё поместилось. То есть, по су-ути, ты носишь в голове не свой дом, а мой, только в миниатюре. Со всей историей и полезными навыками. Так что я в тебе, полу-учается, кровно заинтересован.
– А значит, можешь врать, что цефалот неоперабелен и неизлечим, – предположил Натан.
– Давай разберёмся, – неприятным тоном сказал ноль-первый. – Вы, люди, врёте из-за своих нелепых амбиций и лишних традиций. Причина лжи – желание избежать наказания, порицания, возможной ссоры, мести и чу-увства стыда. Вы врёте также из выгоды, чтобы полу-учить поощрение, добавить себе веса, показаться в глазах других лу-учше, чем есть на самом деле. Я не человек, не ну-уждаюсь в твоём поощрении и не боюсь твоего осу-уждения.
– Ты слишком мало знаешь о людях, чтобы делать выводы, – фыркнул Натан. – Ты спал. Дрыхнул.
– Десять лет! – закричал ноль-первый, вскакивая на все четыре лапки. – Десять лет вы кричали мне в голову-у! Вас были сотни, одни у-уходили, другие приходили, и каждый из вас кричал, кричал, кричал всякую чу-ушь!!! Что в себе тащил – тем и гремел, как мешок с раку-ушками. Весь хлам свой на меня вываливал. Весь свой багаж выкрикивал. Вы наполнили меня всей своей ту-упостью и еру-ундой! Всеми словами и приду-уманными вещами! Всеми ненастоящими историями! Враньём!!! Это вы умеете всё забывать, а я – нет!!! И всё ради чего? Для чего вы так щедро со мной делились⁈
– Ради познания тайны? – предположил Натан.
– Ради первосортного дерьма в доме вашей старейшины! – ноль-первый клокотал от возмущения. – Ради высшего её места среди иных старейшин! О-о-о, я вас, дикарей, знаю гораздо лу-учше, чем хотел бы!
– Так почему ты это не остановил? – осведомился Натан. – Мы ждали, что ты проснёшься, готовились к контакту. У нас и пломбир был.
– Не играет роли сам пломбир, – пояснил ноль-первый. – Только радость чистая, как пламя Первотворцов. Я больше такой радости не встречал, только у-у одной вашей самки, выносившей яйцо и народившей детёныша без шаманки. Она давно у-ушла из первоприюта, может у-умерла уже.
Вокруг царили тишина и покой. Где-то вдалеке ревел огромный рогач, но Натан каким-то образом знал, что ему ничего не грозит. Кроме прорастания цефалота.
– Я не собирался у-умножать ваше дерьмо: помогать «зарабатывать деньги», – сердито добавил ноль-первый и снова сел в ногах Натана. – И у-убивать вас не хотел, вы бывали смешные, все похожие, и все разные. Что-то появлялось в мире и исчезало, пока я спал, возможно, однажды пропали бы и люди. Вы не причиняли большого вреда, хотя у-убили и съели моих рыб и у-улиток, пу-ускай, я не жадный. Но вот появились архаики, и всё пошло ящеру в клоаку-у! И я не знаю, откуда они взялись…
– К сожалению, знаю я, – Натан вздохнул, и поведал, как его позвали на осмотр янтарной глыбы, добытой в моаморном карьере.
Абориген внимательно его выслушал и закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то в себе. Может к прионам.
– Опять мы виноваты? – осторожно осведомился Натан.
– Надо поду-умать, всё взвесить и спросить хранителей. Пока ничего не знаю, дай время.
– А у меня есть это время?
– Я пока замедлю дом, попрошу-у его не расти. Это возможно.
Вдруг он подлез к Натану под руку и с детской непосредственностью коротко велел:
– Чеши.
Тот механически стал чесать густую шерсть у него на загривке, пропуская между пальцами шелковистые пряди, а думал о Костике, его грядущем сиротстве, и что умирать несомненно будет больно.
– Это грустно и ску-учно, – заметил ноль-первый. – От тебя неприятная волна исходит. Поду-умай мне какую-то историю или фильм. Про собачку поду-умай, которую утопил инвалид, или о другой собачке, злющей, с черепом на морде, или о перерождении Бодхисаттвы, а я буду печалиться о несовершенстве мировых яиц.
– Не могу, – честно ответил Натан. – Я сам как эти собачки, ходячий труп.
– А надо быть как Бодхисаттва. Ладно, повернись сюда мордой, покажу-у кино сам.
Натан лёг на бок, и пушистый дэва приблизил свой усатый нос почти вплотную, словно собирался облизать или укусить за нос.
– Я не лгу-у ещё и потому, что общаюсь при помощи мысленных образов, – тихо сказал ноль-первый, из его пасти чутка попахивало голодным брюшком. – Так что если не веришь мне – поверь себе. Только далеко не заходи.
Что-то словно щёлкнуло в его мозгу, и вдруг Натан оказался в своей старой школе, в кабинете биологии, почему-то в аквариуме, где пребывал в покое и тепле, медитируя на струйку пузырьков, испускаемых компрессором фильтра. Рядом плавал небольшой карасик, с палец размером, которых дети покупали на рынке для кормления ксеноуголка, и Натан широко открыл створки, чтобы приманить и уловить его, втянуть сосалом и подкрепиться, когда дверь открылась и зашёл Большой Кормитель. Он приблизился и превратился в баскетболиста Толика со школьной сумкой на одном плече и спортивной сумкой на другом. Толик сунул руку в карман боди и вытащил белый кругляш.
– Не надо, не делай этого! – крикнул Натан, и как дурак сомкнул створки, хватая и втягивая сосалом исходящий пузырьками растворимый аспирин – Кормители всегда давали корм.
Сразу огнём запекло в животе, будто он хлебнул раскалённой лавы, изо рта хлынула слизь с ядовитой аспириновой пеной, от которой вода стала белёсой и мутной, жабры тут же ужалило этой водой – и жидкости тела Натана превратились в яд. Из последних сил он выбросил в отравленную воду две споры, а одну не смог, и она застряла в комке слизи прямо в усике.
Свет вокруг потух и в этой темноте Натан ужался до микроба. Он висел в блаженном Ничто, посреди Пустоты, но вот Ничто пришло в Движение и сверху разлилось Тепло и Свет. Натан оттолкнулся от упругого дна Пустоты и полетел на встречу Теплу и Свету, он желал и любил их, он с радостью в них окунулся, отбился от местных малых – слишком велик был, затем подружился со всеми малыми Тепла, сроднился и глубоко пустил корни в благодатную и сладостную почву, дающую вкусную еду и мягкую постель. Он словно в раю оказался и чувствовал, что его здесь не обидят, защитят. Ему было так хорошо, что Натан лопнул по всей длине и выбросил створку прямиком в небесную Твердь, и та подалась, давая место его юному и сильному бутону.
– Да я же в цефалоте, в моей голове, – пробормотал он, чувствуя стук собственного огромного сердца где-то снаружи.
Вдруг Нечто, огромное как вселенная и тягучее как вечность, прикоснулось к Натану, и было оно велико как Бог и Дух, реально как Мир и Плоть. Натан распался на тысячи атомных цепочек, его притянуло в энергетический луч, как в бурный поток, он поплыл, толкаясь в иных микрочастицах, и заглянул в огромный древний мир народа ноль-первого…
* * *
Натан проснулся от пения настоящих, живых птичек, ощущая утренний холод, жажду, и полностью принимая факт, что быть ему цветочным горшком. Его паразит, пока ещё маленький, нёс большое сокровище внутри. Жаль, что так вышло, но что поделать?
– Привет, Нафаня, – сказал миниатюрный ворожбит.
Ноль-первый сидел неподалёку и хряпал больших рогатых жуков, которых не искал – те сами его находили, сползаясь со всех сторон, а он их переворачивал и рассматривал в своих пухлых лапках, прежде чем отправить в пасть, перебирал, как балованный ребёнок щупает мясные тефтели в тарелке: одни ест, другие выбрасывает. Порой принимался свиристеть, очевидно подманивая новых.
– Хорошие жу-уки, бодрящие, – сказал Бодхисаттва янтарного мира. – Вставай завтракать.
– Я не ем такого, – отказался Натан.
– Сейчас рыба бу-удет. Я тоже не ел, у-уй как долго. Как бы живот не разболелся.
Он отправил в пасть жука и активно задвигал челюстями. Натан встал и помочился чуть поодаль, в зарослях. Неожиданно нашел съедобный гриб и съел его сырым. Нога не болела – удивительное дело. Горшок на плечах тоже почти не болел, чуть позванивал обычным образом, да птичкой щебетал на ноль-первого.
– Понимаешь, проблема не в появлении Стража как такового, – без всякого перехода поведал тот. – Они были раньше, поглощая энергии ву-улканов, потом в них отпала ну-ужда, ведь они развивались вместе с мировым яйцом, привыкли к нам, живым, большим и малым, переродились в Хранителей, по-вашему – в прионов, и постепенно Стражей не осталось. К примеру-у, я ни единого за всю жизнь не видел, а теперь у-увидел. С одной стороны пу-усть бы себе был, можно спрятаться, переждать. Ведь архаики что сделают? Переделают мировое яйцо под себя, приведу-ут энергии до того у-уровня баланса, который был при них и который они считают приемлемым. С другой стороны несомненная проблема в том, что этот конкретный Страж воплотился по ценностной схеме носителя.
Натан вспомнил гладкую медовую плоть Янтарной Леди и содрогнулся.
– Вашей старейшины. А она – всё пожирающий монстр. Примитивный у-утилитаризм. Она всех моих рыб и у-улиток у-убила просто ради говняного бизнеса, и меня бы у-убила, если бы могла получить сок бытия без меня, как и пыталась. Страж в её схеме – монстр очень страшный, и оставлять его на произвол нельзя. Боюсь, этот Страж задумается об экспансии.
– Что ты хочешь сделать? – спросил Натан. – Ты можешь сразиться со стражем?
– Ёбу-у дал⁈ – поразился Бодхисаттва. – Будем ду-умать и молиться Первотворцам. Но сперва поедим жирной рыбы…
Натан смущённо оглянулся по сторонам, посмотрел на поросший ярким мхом старый бурелом и юный подлесок, поднял голову к светлеющему небу с верхушками сосен.
– Малыш, – виновато произнёс он. – Понимаешь, я в плане выживания – балласт ещё тот. Сомневаюсь, что поймаю тебе завтрак, разве что рыба сама придёт.
Словно в ответ на его слова справа хрустнула ветка под чьим-то шагом, совсем рядом с ним. Натан оглянулся – в воздухе висели две рыбины. Под их жабрами был пропущен тростниковый жёсткий лист. Над ними в воздухе маячило серебристое пятно. Или не в воздухе? Рыбу держала в руке голая девушка из сна, с пятном и единичкой. В робком утреннем свете она едва выделялась на фоне бурелома и… В ней тоже попискивала невидимая птичка. Привычное шизофреническое аудио убедило Натана, что не сон это вовсе, а вполне живой человек.
– Здравствуйте, – сказала девушка, стыдливо опуская глаза и протянула рыбин. – Я могу выпотрошить, если надо.
Глава 15
Полпорядка
Владислав Стефанович сидел на кожаном диванчике напротив собственного рабочего стола, разувшись и комфортно утопив ноги в мягкой шкуре саблезуба. Начальник лагеря пил чай, роясь в наручном компе, и пытался подключиться к проектору общего наблюдения. Интернета в зоне, разумеется, не было, не научились пока бросать кабель через нулёвку без повреждений, однако он скачал сериал, и позже собирался глянуть эпизод-другой. Вечером фирма с лицензией собиралась забрать небольшую партию отборного янтаря и партию побольше – мусорного, дробного. Ребята надёжные, многими годами совместной дружбы проверенные – не подведут. По рыночной цене, понятно, взять не смогут – сами наварить хотят, но, согласно подсчётам, всё равно выходил приличный куш.
Порой в голову приходили неприятные мысли – жена уже месяц пыталась уволочь его с великовозрастным болваном-сыном на Гавайи. От перспективы провести с постыдным и постылым семейством ближайшие выходные, у кума начиналась изжога… Тьфу.
Эта Сука тем временем молчала, подарочек приняла – и цыц, ни ответа, ни привета. Владислав думал, как бы это тактично напомнить о себе, чтоб не показаться чрезмерно настойчивым? Каким бы поводом воспользоваться?
Чай он заваривал полезный и дорогой, специально собранный в далёких южных странах для здоровья полового и ментального, с женьшенем. Для сладости клал мёд, потому что сахар вреден для желудка и может вызвать рак.
Дверь открылась фамильярно, без всякого намёка на стук, и начальник караула с дикими глазами и неприятной поспешностью ворвался в его уютный мирок.
– Владислав Стефанович, – слишком громко сказал он, – там проблема.
– Бля-а-адь, —простонал кум.
– Трубы горят! – кратко поведал начкар.
– Ну так похмелись, – пошутил Владислав, всё ещё слабо надеясь, что проблему решит рюмка водочки, но в животе уже шевельнулся неприятный холодок, потому что глаза у начкара были не красными, как с будуна, а перепуганными, почти навыкате.
– Горят трубы, по которым кабеля на заборы пущены. И тухнуть не собираются…
Скрипя зубами, матерясь под нос на чём свет стоит, Владислав Стефанович поспешно надел кроссовки и перебрался за стол. Он включил проекцию всех до единой камер наблюдения и принялся жадно рассматривать цветные квадраты с десятком видео. Пожар происходил сразу в нескольких местах внутреннего двора зоны – толстые клубы дыма пёрли в небо по закопченным столбам забора.
– Даже противопожарная углекислота не помогает, – нервным речитативом продолжал начкар. – Включаем резервные кабели – те тоже гореть начинают. Так что, походу, без периметра останемся…
Кум и сам понимал, что скоро все заборы отключатся, кроме ближних при нуль-точке, запитанных индукционно.
– Вызывай техников с большой земли – чинить систему, и вырубай внешний периметр нахер! – приказал он, рассматривая суетящихся у задымлений сотрудников и заключённых с порошковыми огнетушителями и вёдрами песка. – Похуй на зеков и внешний периметр, мы-то во внутреннем. А зеки если и побегут, то ничего страшного. Далеко не убегут. А ЭТО ЧТО ЗА БЛЯДСТВО⁈
Одна из камер показывала яркую огненную точку прямо на контактной площадке центрального трансформатора. Кум подкрутил изображение и посреди огромных кабелей увидел светящегося синим цветом полуголого человека. Через человека постреливало толстой искрой, дуга межфазного замыкания сотрясала тело, как тузик грелку.
– Вон то хуепутало и замкнуло систему! – закричал начкар, хватая рацию с пояса. – Ка-а-ак⁈ Каким хером он туда пролез⁈
Начкар выскочил из кабинета.
Скрежеща зубами от злости на всю эту поебень, всплывающую внезапно, как дерьмо в проруби, негодуя до глубины души от несовершенства бытия и долбанного сознания, начальник лагеря стал поспешно натягивать защитный комбез поверх форменной куртки и брюк. Зажмурился очередной зек – да и чёрт бы с ним, но эта хуйня из-под коня устроила пожар! «Кстати, чем не повод позвонить в резиденцию? Попрошу ручейных техников-электриков», – подумал он, застёгивая упрямый металлопластик и поглядывая на стену с проекциями разных ракурсов пожара. Там продолжалось суетливое тушение. Тем временем подключённый к трансформатору зек исчез – вокруг чёрного, выгоревшего пятна бегал караул со своим дебилом-начальником – видимо, отбили и оттащили, теперь невнятно тыкались туда-сюда, словно искали что-то. Или кого-то.
Кум неспешно набрал номер Этой Суки и выслушал такое количество гудков, сколько смог – трубку на том конце не брали. Господи, но ведь полчаса назад всё было нормально, почему, за что? Он схватил пресс-папье из ксеномалахита, подарок подчинённых на пятидесятилетие, и в бессильной злости швырнул в угол.
Поднял глаза на видео и обмер – сразу три камеры погасли, изображения пропали, в этих местах стена неприятно светила матовой белой покраской.
– Что за чёрт? – пробормотал Владислав, холодея. – А если это диверсия… Бунт?
Будто в ответ на его слова, оставшиеся камеры потухли все разом, а вслед за ними и свет – ещё бы, наверное, не выдержали и вылетели автоматы, что не удивительно при таком замыкании.
Кум в темноте нащупал ящик стола и пошарил в нём. В столе лежал ещё один подарок, от начальства, – игрушка взрослого мальчика, Heckler Koch новой модели, дальнобойная хуйня с лазерным прицелом, в кобуре из кожи рогача, с тиснением под петраковскую роспись и девизом «Не в бровь, а в глаз».
Кум поспешно достал, зарядил и снял с предохранителя автоматический пистолет, и сделал это очень вовремя, потому что, едва загорелось аварийное освещение, в чёрном, мигающем сигналкой дверном проёме показалась жуткая фигура.
Невероятно, но это был тот самый полуголый зек, горевший на трансформаторе. Вблизи Владислав узнал его – этот зек отрыл глыбу, как там его, экскаваторщик, Владимир… Пожалуйста, на вид – жив-здоров. Или не здоров? Правую часть худого, жилистого торса заключённого, руку и почти половину головы покрывало что-то вроде янтаря, если бывает текучий янтарь. Словно жидкость струилась по руке и половине грудной клетки, но не капала, а перетекала сама в себя. В свете аварийных ламп глаз на пораженной части головы светился синей искрой. Такая же проблескивала сквозь светящуюся кожу. Нет! Это само его тело, по крайней мере – часть тела, струилась и жила отдельной жизнью…
Челюсть у кума отвалилась.
– А, Володя, – сказал он, испытывая самый обычный вульгарный страх. – Тебе чего?
– Беспорядок, – глухо произнёс зек, ткнув в начальника лагеря янтарным пальцем. – Ты неправильно живёшь: наживаешься на работе отбывающих наказание. Построил уголовную вертикаль. Сотрудничаешь с криминальными авторитетами. Тебя по закону надо судить, лишить погонов и посадить.
– Не суди, да не судим будешь! – бойко ответил начальник лагеря. – Да и кто ты такой, тут порядки разводить⁈ Петух жареный!
Зек задумался, словно сам не понимал толком.
– Я – Полпорядка, – негромко ответил затем.
«С катушек съехал», – в ужасе подумал кум, поднимая пистолет.
– И каким законом ты меня осудишь? – вопросил он, прикидывая, не пора ли выстрелить.
– Основным!
И зек двинулся вперёд.
Владислав порой держал в руках оружие, вблизи не промахнётся. Грохнул выстрел, отдача толкнула руку и пистолет качнулся. Но чёртов носитель Основного закона выбросил перед собой какой-то странный щит-заслонку, хотя секунду назад в его руках ничего не наблюдалось. Пуля отрикошетила и впилась в стену прямо над головой начальника лагеря.
– Сука!
Он выстрелил ещё раз, целясь по ногам, но щит дотянулся и туда.
И только теперь Владислав увидел, что никакая это не заслонка, а мыльный пузырь янтарного цвета, вроде силового поля. И зек, укрывшись этим пузырём, неотвратимо приближался. В коридоре загрохотали тяжёлые берцы вохры – на выстрелы сбегался караул.
– Мочи его! – гаркнул Владислав Стефанович, ныряя под стол.
Затрещали автоматы, заклацали парализаторы, завопили подчинённые. Пули летели во все стороны сразу, какие-то впились в его собственный драгоценный стол, увеча красное дерево, другие пролетели насквозь и больно побили сложенную руку, которой Владислав закрывал лицо и голову. Если бы не комбез с супер защитой – лежать бы ему мертвяком. Наконец шум и грохот стихли. Едва дыша, кум аккуратно выглянул и увидел побоище, в которое превратился его родной кабинет, верный товарищ уютных служебных лет и дополнительного бизнеса. Учитывая рикошеты от янтарного пузыря, караул попросту пострелял друг друга, парни перебили сами себя и лежали вповалку. Кому подфартило получить пулю в комбез – стонали, ушибленные и оглушённые. Двое не удосужились шлемы надеть и застегнуть как положено, те валялись с покрошенными в капусту головами. А посреди бедлама стоял живой-здоровый вротохуец Полпорядка, он даже в лице не изменился.
– Чего ты хочешь? – спросил Владислав, вставая на ноги и старательно следя, чтобы между ним и Полпорядка оставался массивный, пусть и продырявленный ствол. – Денег? Янтаря? Сколько тебе дать? На свободу хочешь с чистой совестью? Могу срок скостить… Помогу. Чего молчишь? Говори, душегуб!
– Бери свой янтарный запас, пойдёшь со мной, – ответил мутант.
– Я никуда с тобой не пойду, – забормотал кум, тряся головой и не сводя с него настороженных глаз.
– Жизнь твоя принадлежит порядку! – сурово произнёс зек. – Привет начальству своему передашь. Слово в слово. И чтоб не врал, врать неправильно…
Чуть подумав, душегуб добавил:
– Я больше не вру…
Иногда он будто подвисал перед ответом, прислушиваясь к чему-то в себе, и в эти моменты выглядел ещё более бесноватым, но Владислав отчего-то ему поверил.
У дверей стонали раненые из вохры, сбежавшейся на шум: те, что попали под раздачу при перестрелке. Кум быстро потрошил собственный сейф, скидывая в индукционный прорезиненный мешок кровью и потом собранный личный запасец из камней и кредиток, временами поглядывая на страшного конвоира. Тот стоял и ждал равнодушно, агрессии не проявляя.
– А вот это всё с тобой как стряслось? – спросил кум.
– От глыбы, – спокойно ответил тот. – Я припрятал скол. И поползло по руке.
Он поднял янтарную конечность, и та потянулась к глазам кума, неестественно гибкая, и всё тянулась, истончаясь, кривясь, переливаясь янтарём и золотом. На секунду сердце кума остановилось и по ногам потекло, он всё-таки обоссался, и от этого простого рефлекторного действия ему неожиданно стало теплее и лучше.
Глядя, как блестит, красуясь перед его глазами, янтарная плоть чудовищного зека, он понял, почему молчала резиденция. И что резиденции как таковой, кажется, больше нет, если туда попала эта янтарная дрянь. А что там было теперь – Владислав Стефанович не желал знать для сохранности психики.
– Я готов, – сказал он, сжимая прорезиненный мешок с барахлишком.
– Идём к нулёвке, – сказал мрачный зек и пошёл вперёд, переступив через трупы и напуганных до полусмерти раненых.
– В мир вернуться хочешь! – наконец догадался кум, семеня следом. – Побег по-царски! И не в лес, а на свободу.
– Я отбываю наказание, – как дебилу пояснил зек, в его голосе сквозило презрение, – моё место – на зоне до конца срока. Вопрос в другом…
– В чём же?
– В какой зоне я буду отбывать наказание. В правильной, или нет.
Словно адский каратист, ребром руки, будто торт ножом он разрезал пополам стальной кодовый замок, тот распался на куски, и предшлюзовая камера открылась. Дежурящий в ней вохровец даже и понять ничего не успел, как улетел от удара янтарного кулака и лёг в углу, широко раскинув ноги, автомат загрохотал по полу.
– Надевай переходник.
Трясущимися руками кум поспешно напялил переходной комбез-энергопоглотитель поверх защитного, надетого, в свою очередь, поверх формы – экая капуста. Опустив забрало шлема, Владислав подумал о том, какой он всё-таки везучий, почти выбрался. Не иначе в рубашке родился, жаль, мамаши нет на свете, чтобы спросить.
Тем временем мутант, игнорируя собственную защиту, открыл нулёвку. Двери отъехали с обычным визгом, и Владислав увидел привычное, светящееся и звонко гудящее кольцо нуль-плазмы, такое спасительное и опасное. Электрические волны, скользящие в портале между мирами, текли по кругу. За этим кругом и пряталось спасение – Владиславу оставалось туда лишь шагнуть. Мутант, стоя перед нулёвкой без всякой защиты, уже должен был закипеть, но он снова завис, о чём-то думая, к чему-то прислушиваясь в собственной голове. А потом потянул свою длинную уродливую руку, и та вспыхнула огнями, прежде чем нырнуть в смертельные для всего живого волны.
Судорожно сжимая мешок с нажитым барахлишком, кум потреблял кислород так громко и часто, что забрало запотело, но даже сквозь капли влаги он видел, что зек оставался живой-живехонький, хоть его и колбасило не по-детски.
– Как тебя там… Полпорядка? – пробормотал кум в совершенном ужасе. – Что ты делаешь? Дай выйти…
– Т-т-т-р, – ответил мутант сквозь сведённые в судороге зубы, ровно половина которых, по левый передний резец, блестела отборным янтарём.
Длинная нечеловеческая его рука ходила по кругу нулёвки, выплясывала в ней эллипсоиды, но вдруг словно зацепилась за что-то, потянула за края, и… Пространственная аномалия стала сужаться. Владислав Стефанович попятился и ещё немного ссыкнул в форменные штаны, чтобы хоть как-то расслабиться. Из глаз сами по себе потекли слёзы. Кажется, он тут сгинет.
