Текст книги "Янтарная плоть (СИ)"

Автор книги: Мари Пяткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

– Вот ещё, ни за что не стану! – возразила Катерина, и тут же вскрикнула: – Эй! Какого чёрта⁈

Её руки сами по себе потянулись к нужным кнопкам-рычагам, швы распахнулись как дамская сумочка, и экзоскелет открылся, обнажая крупное и мягкое, беззащитное человеческое тело в простом термобелье.

– Прекрати немедленно! – крикнула Катерина, выбираясь наружу.

Её лицо покраснело от напряжения, зубы сжались, но тело и не думало слушаться хозяйку.

– Тихо, – необычно сурово велел ноль-первый, совершил круговое движение перепончатой лапой, и больше Катерина не издала ни звука, только таращила глаза, одну за другой вынимая ноги в мягких тренировочных кроссовках и покидая механизм. Она ни сном, ни духом не ведала, что останется без защиты экзоскелета.

Не раздумывая, Натан бросился на помощь, но голову пронзило острой болью, он вскрикнул, схватился за виски и со стоном рухнул на колени. В ушах яростно закричал сонм невидимых птичек. Катерина упала рядом с ним.

– Просто не мешайте, – устало и строго повторило древнее существо, заключённое в детском организме. – Мне не нравится насилие, но приходится его использовать, когда слаборазвитые формы не посту-упают должным образом.

То, что он сделал дальше, было бы смешным, не будь таким страшным.

Глава 27
Камлание

Глаза едва открылись, чтобы снова сомкнуться от усталости. Жёсткая и мокрая шерсть отвратительного недавно монстра казалась такой родной и тёплой, – не поднималась бы. Может, это путешествие измотало, изменило Каа? Незажившая ещё рана, оставившая глубокий шрам? Нет, это сделал малыш. Там, в увечном цефалоте, он запел – и Каа нутром ощутила родство с серебряным монстром, восставшим из многолетней спячки. Он издал новые звуки – и людоед с головой ветерка облизал их обоих, покорно позволяя на себя взобраться. Уродство на щеке каждой волосинкой тянулось к монстру, словно было его частью, и Каа расслабилась, позволяя телу стать таким, как оно хотело – подобным, серебряным. А затем погрузилась в усталую дрёму, порой выныривая, а порой наблюдая обрывки цветных изящных снов, в которых стаи рыб скользили по дну, суетились крабы, колыхались водоросли и огромные ящеры ловили добычу. Это были его сны, монстра.

Опустились сумерки, вечер облачил в густой сизый саван мёртвое озеро и берег, устеленный навеки уснувшими зверями. Сквозь ресницы Каа видела, как маленький Крошик уложил Катерину с учителем. Он оказался таким сильным, что один справился со всеми ними, и продолжал справляться. Он изменился, стал уверенным и твёрдым, как скала. А может всегда таким был, просто не показывал?

– Капитолина, – позвала мать, и Каа приоткрыла веки, в её сердце шевельнулось болезненная радость и уверенность, что уж теперь-то всё будет хорошо.

Мама стояла над ними с монстром и улыбалась так, словно пришла будить её в школу в те славные времена, когда ещё не было уродства, а лишь они с сестрой и Серым. Как мама нашла её? О не-ет, она слаба, а значит в опасности… Каа широко распахнула глаза и уставилась на Крошика.

– Капитолина, – повторил он. – Ты должна кое-что сделать.

– Конечно, – кивнула Каа. – С радостью.

– Мне ну-ужен кусок твоей плоти.

– Что⁈ – она окончательно проснулась.

Он стоял совсем близко, и был серьёзен, даже суров. Не шутил, как обычно, не гримасничал, смотрел важно и сосредоточенно, с безразличием, нетерпением, равнодушием. Словно неприятную работу работал, как полицейский или судья. Нет – судия из богословских книжек отчима.

– Ты взяла то, что не было твоим по праву-у рождения, – строго продолжил он. – Ты получила сок запретной у-улитки. Экстракт Хранителей. Разве мать тебя не у-учила, что за всё приходится платить? Мне ну-ужен кусок твоей плоти того же размера, какой ты отку-усила от Брюха Сути. Часть извергла, но часть осталась в тебе. Так отдавай взамен своё.

– Возьми, – одними губами прошептала Каа, и древнее существо кинулось к ней.

Острые зубы впились в плечо в том месте, где делают прививку. Да, впился, провернул, рванул, как сделал бы ветерок. По руке потекло горячее. Затем явилась боль, и Каа с глухим стоном сжала зубы – терпи, шифруйся, прячься. Она медленно села – голова ещё кружилась от гипнотического сна, и принялась сперва зажимать ладонью, а после зализывать ерунду, царапину. Нет, глубокую рваную рану. Испачкалась в собственной крови, но остановить не смогла, и бросила, позволяя течь вниз, по руке. Шаман отпрянул с окровавленной пастью и сплюнул кусок её собственной кожи с мясом. Затем поднял лапы и запел, обращаясь к зрителям, к земле, к далёкой скале, торчащей посреди озера, ко всему янтарному миру.

Он кланялся и приплясывал, пел и трещал, и каждая клетка тела Каа отзывалась на его движения и звуки. Сперва накатила дурнота – от кровопотери или гипноза, она не знала, и легла на серебряный бок монстра, инициировавшего её собственную мутацию, породившего то существо, которым Каа стала. Она словно окаменела, только кровь по-прежнему сочилась из прокушенного плеча. Шаман же камлал. Он плясал, трясся и скрипел, щебетал и вибрировал, преклонялся перед землёй, монстром и Каа, благословлял их, умолял, просил о чём-то неведомом и непонятном, соблазнял и обещал, и дурнота ушла: тело отозвалось радостью.

Он молился чему-то в ней, возможно, соку из легенды, и содержащий Хранителей сок, который она приняла в себя с плотью Брюха, теперь с благодарностью встречал его поклонение, откликался, ликовал, наслаждался, блаженствовал, именно его радость и повергла Каа в полуобморочное состояние. Она больше не владела собственным телом и просто смотрела на молящегося и ей в том числе Крошика. На потомка янтарного Каина, отпрыска местной Евы, вкусившей от древа жизни, соблазнившейся древним Змеем, который есть Желание и Бунт. Евы, поглотившей Хранителей ещё в стародавние времена, основательно перебравшей этих животворцев, изменяющих живое, процветающих в нём, словно в родном любимом домике. Кровь Евы вместе с соком текла в этом старом, могучем существе, как и в монстре, как и в ней самой. Ей подумалось, что раса Крошика так давно сжилась с Хранителями, что практически научилась с ними общаться на уровне звука, волны, энергии.

Именно это Крошик сейчас и делал: Каа всем уродством и всем существом ловила испускаемые шаманом волны и каждый звук, дарящий блаженство. Ей хотелось смотреть на танец вокруг камня до бесконечности, пока в глазах двоиться не начнёт, или уже начало? В самом деле, вдруг шаманов стало двое. Плясали они асинхронно, каждый совершал собственные движения, и в два голоса сладко пели о былых свершениях Хранителей, о их могуществе и силе. Каа потрясла головой, зажмурилась, а когда снова взглянула – шаманов стало четверо. Сразу четыре маленьких толстых детёныша выплясывали вокруг вырванного куска мяса, словно на утреннике в детском саду. Она с усилием отвернулась и увидела широко распахнутые жёлтые глаза Глотки Сути. Зверь проснулся. Голова его лежала на лапах, зрачки были узкими, как точки. Монстр завороженно наблюдал за танцем, уши и отростки торчали, слабо подрагивая, из приоткрытой пасти текла слюна и пованивало кислым. Учитель и стрёмная баба также молча пялились. Да весь мир, кажется, слушал и наблюдал Крошиков, утопал в магических звуках и волнах, параллельно погружаясь в вечернюю тьму.

Капли света стали сползаться к шаманам со всех сторон, словно крупные светлячки. Приглядевшись, Каа поняла, что это редкие подземные улитки с люминесцирующим панцирем. Они вылезали из-под корней, просачивались между камнями и всё тянулись, собираясь во множестве, пока четверо… Нет! Восемь шаманов не оказались в светящемся, идеально правильном кругу, будто нарисованном циркулем. Были в этом кругу также Каа с серебряным зверем и камень с кровоточащим все ещё куском плоти. Она моргнула, и больше не смогла сосчитать танцующих тел, так много их стало. Каа показалось, что все они слились в единое, гудящее звуковыми волнами, светящееся холодным люминесцентным огнём кольцо, которое крутилось вокруг неё подобно облаку электронов вокруг ядра.

Вдруг кольцо замедлилось и распалось. Один из Крошиков схватил откушенный кусок обеими лапами и потянул в разные стороны. Другие вцепились рядом и принялись тянуть, каждый к себе, не умолкая, не прекращая пляску, и плоть подалась, резиново растягиваясь в цепких лапах. Малыши расступались, разминая кусок, и он тянулся, как заварное тесто в умелых руках поваров, пока не превратился в полотнище ткани, и она была живой! Стоило кому-то из Крошиков отпустить свой край, как тот начинал шевелиться. Шаманы накрыли тканью экзоскелет стрёмной бабы, и та облепила его поверхность, затекла со всех сторон, словно жидкость, покрыла, обняла, обросла, и… Экзоскелет исчез!

– Что… – пробормотала Каа, садясь и дотрагиваясь до раны, но ощутила под пальцами лишь засохшую кровь да ещё один грубый шрам, покрытый свежим струпом. – Как⁈

Тем временем молитводействие продолжалось. С поклонами и сладким пением шаманы подняли на ноги Глотку Сути, послушную, как старый домашний пёс. Подталкивая, направляя, они повели монстра в темноту. Что-то щёлкнуло, клацнуло с тем же звуком, с каким Катерина опускала забрало, машина захлопнула нутро и монстр исчез. Крошик, один единственный, без сил рухнул на землю и мир вокруг сыто вздохнул, погружаясь в тишину и ночь.

Каа первой пришла в себя, стряхнула дрёму и вскочила на ноги. Она бросилась к тому месту, где исчез серебряный зверь, и ощупала невидимый в темноте экзоскелет. Он никуда не делся, просто спрятался точно так же, как делала она сама, стал мягким и нежным на ощупь, как девичья кожа. Он и был покрыт кожей! Её собственной, искусственно выращенной. Внутри порыкивала, шевелясь, запертая Глотка Сути, но сдвинуть машину с места не могла – просто не умела, и устойчивый экзоскелет слабо трясся на месте.

– Это чёрте что! – воскликнула Катерина, приближаясь. Она была на голову выше Каа и в два раза шире. – Я чуть не обосралась от страха. Малая, ты как?

– Нормально, – буркнула Каа, опускаясь на корточки рядом с безвольным тельцем Крошика.

Прислушалась – малыш дышал. Он просто спал, в край измотанный. Даже похудел и, кажется, подрос. Она положила шамана на землю и стала собирать расползающихся глубинных улиток, чтобы оставить хоть немного света.

– Что дальше? – спросила Катерина, ощупывая собственный экзоскелет с заключённым внутри монстром. – О блядь…

Рядом с ними стоял бледный как смерть учитель. Цефалот на его макушке за время камлания вырос размером с саму голову. Выглядело это крайне странно, словно он собрался на карнавал в чудовищной шляпе, либо мутировал, отрастив дополнительную часть тела. Крепко закрытый в ночное время суток, с первыми лучами солнца паразит распахнётся и несчастный Натан умрёт. Учитель доживал последние часы.

Но Катерину поразило не это, она смотрела куда-то поверх обеих его голов, в темноту, на дальние неровные зубцы древнего леса, чернеющие на фоне усыпанного звёздами неба. Затем взяла из рук Каа светящуюся улитку и, как следует размахнувшись, швырнула вверх. Не только Хранители янтарного мира откликнулись на песню Крошика. Огонёк высоко взлетел и пошёл на снижение. В его слабом, неровном свете Каа увидела чудовищно разросшийся плазменный гриб, субстанцию N, проклятую плазму. Янтарную плоть, потоком текущую в их сторону.

Глава 28
За Порядок

Вечером в клубе устроили конкурс талантов, ибо война – войной, а плановое мероприятие провести положено. Судить посадили Вована и троих причастников плоти, на принтере распечатали оценки по пятибалльной шкале, чтоб считать было проще. Вёл, как обычно, культпросветовец, прилично крякнувший для куража. Это было неПравильно, однако естественно, и Вован не возразил.

В программе были карточные и другие иллюзионные фокусы, коими извечно славились щипачи да шулера, художественный свист, хоровое пение, стихи и танцы. В знак демократии и всеобщего равенства перед Правилом допустили всех желающих, даже петух Геннадий вышел в игривом платье и, под барабанную дробь и свист почтенной публики, скрыл в утробе кабачок, попросту присев. Но особо хлопали голосистым, которые пели то и это, под гармошку, барабан или гитару. В результате, согласно оценок, на третьем месте оказался катала, достававший карты из ушей, носов и пупков у народа, сей экземпляр на два балла обошел напёрсточника с голубем в трёх ушанках. На втором – медвежатник, умевший вполне профессионально плясать чечётку. Танцевал он и танго, да пары не нашлось. А победу, по причине актуальности и злободневности, присудили местному весельчаку с погонялом Кукиш, сидевшему за убийство гулящей своей бабы.

– В жизни давно я вбацал,

Кроется гибель где, – притопывая в такт, с широкой улыбкой пел Кукиш под гитару.

– Даже крутые яйца

Тонут всегда в пизде.

Проще дрочить, очкаться —

Всё это ерунда.

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда!

Чтобы вам ясно стало,

Тупо не лить базар,

Вспомните, что загнало

Всех нас на доски нар!

Бабы так и плодятся,

Хрен есть воткнуть куда.

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда!

В жизни фартовой нашей

Кореш мой дорогой,

Взял, блять, себе Наташу,

Взял – и ушёл пиздой!

И, улыбнувшись криво,

Крикнул он в день суда:

Лучше бы я пил пиво!

Губит людей пизда!

Если душевно всраться

Если с пиздой – беда,

Ты не почешешь яйца,

А попадёшь сюда.

Здесь ты всё сможешь сбацать,

Крякнешь и скажешь – Да,

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда!

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда…

Призом за первое место стал трёхкилограммовый медовик, щедро поделённый победителем на весь контингент – раздвоенный повар Азамат сообразил. После квантового клонирования, будучи на зарплате, он стал готовить гораздо лучше – явно старался. Второе и третье места получили по пачке табака и чаю. Геннадию за оригинальность дали чупа-чупс, но не из рук в руки, а положили на столик.

– Мы тут торты с конфетами жрём, а там народ от голода погибает, – сокрушался Светила после концерта, сидя на лавочке рядом с Вованом чуть в стороне от фонаря, с крошащимся куском торта в руке. – И Сеятель есть, а хода делу нет.

Вован ощущал глубокую беспомощность и острую несправедливость происходящего бесПорядка, но делать ничего не мог, а что смог – уже сделал: защитил Порядок во вверенном ему континууме.

Получив поливалкою «шах» в свой металлический срам, Беспредел совершил повторный ход конём и снова закрыл небо угрожающей вагиной. Нуль-молоко иссякло полностью. От поливалки на лагере сделалось парко, даже небольшие облака собрались в вышине, не улетая и не проливаясь дождём, сквозь них Беспредел и просвечивал. Он разросся до чудовищных масштабов, растёкся подобно морю, и площадь янтарной плоти была неизвестна, а погребенный в плазме лагерь казался маленькой подводной лодкой или мухой, застывшей в янтаре. Никто уже и не пялился, только плевались – крепко невзлюбил пиздатого Вертухая честной народ, живущий с улицы, и прочие зека.

Вдруг раздался странный звук и янтарное ухо Вована насторожилось, стало водить туда-сюда раковиной.

– Ты это слышишь? – спросил Полпорядка.

– Ничего не слышу, – удивился Светила.

– Птицы словно поют…

– Владимир Иванович, вечереет, – осторожно возразил Светила, – птицы как бы спят, это раз. У нас на весь лагерь голубей с десяток да воробьи на тополе за корпусом администрации, тут один голубятник пересчитал, он их хлебом кормит – это два. Через квантовый пузырь внешние звуки не проникают, это три.

– А теперь как дельфин трескочет, – пробормотал Вован, и больше ничего не сказал – так хорошо ему стало, словно к сети подключился, даже лучше. Это был совершенно новый для него опыт – кайф высшего Порядка, глоток ощущения, изысканное информационное вино.

Правило в нём удивилось, насторожилось, потянулось к звукам и волнам, Вован вскочил и подошёл к самому забору, к пузырю. Причастники плоти, посменно стоящие по периметру в плазменных нитях, тоже что-то почуяли и заулыбались.

– Что это? Что ты слышишь? – в панике настаивал Светила. – Это козни Беспредела?

– Нет, что-то Правильное, – пробормотал Вован одними губами. – Порядку нравится.

Он изо всех сил вслушивался, как где-то в неизвестном месте, очень далеко, за много километров от ельника и мраморного карьера, кто-то громко славит Правило, любит его, преклоняется перед всеми его Порядками, и просит не пойми чего, он не расслышал, но всё бы дал, ему не жалко, Вован помог бы, если бы знал, где это происходит, кто взывает к Правилу и чего хочет…

Зажглись все до единого фонари, и зона ярко осветилась. Её окружала обычная прежде ночная темень – плазменная плоть Стража утекла куда-то, несомненно, к дивному сладкоголосью. Растянулась к нему потоком, толстой колбасой. Исчезли и гиганские насекомые с отмороженными лицами – Сусанна бросила туда все свои когти.

Янтарной рукой Полпорядка сорвал термически изогнутую дверь, приваренную над плотью Беспредела, отшвырнул. Та загремела по мрамору, как монета. Он уставился на простой кусочек янтарного щупальца – ни срама, ни лица Сусанны. То, что донеслось до него лишь отголоском, Вертухай услышал всем своим существом и устремился туда, как чёрт на искус.

– Это знак, – прошептал Вован. – Что-то будет. Готовься.

Светила издал невнятный звук, уронил торт, всплеснул руками и бросился к ангару для техники.

Человеческая часть Вована дрожала нутряной нервной дрожью. Если Светила ошибся и Сеятель не сработает, лагерь прекратит существование. Строгий Порядок переподчинится и продолжит экспансию в составе Беспредела, а люди просто погибнут.

Он оглядел собравшихся на шум угрюмых потных людей, и откашлялся.

– Честной народ, живущий с улицы, и прочие зека, – сказал Вован. – Блатные и мужики, козлы и опущенные, вохра и служащие. Часики тикают! Строгий Порядок идёт на Беспредел. За честную фарту, за прямой базар, за чёткое Правило, как пахан из народа ухожу, может, на верную смерть до самого бессмертия. Если не вернусь – не обессудьте, а помянуть просить не буду, некому будет поминать.

– Правильно, надежда наша! – крикнул один.

– Окстись, Полпорядка! – заголосил другой. – Хорошо ж сидим, не бросай народ!

– Пусть забодает Вертухая! За Порядок!

– А мы как?

Начался обычный гвалт с толкотнёй, Полпорядка вслед за Жирным Стэном выбрался из толпы.

– Идём, Владимир Иванович! – сказал в янтарное ухо Светила, увлекая его в сторонку. – И садись в Сеятель. Всё покажу.

С замирающим сердцем Вован забрался в родимую кабину.

– Кроши Беспредел, пока точку схождения всех углов не найдёшь, – в окно наставлял Светила, пока Полпорядка тупо пялился на переделанную панель управления экскаватора. Остался прежним только стартер.

– Где ж в Беспределе углы? – пробормотал. – Он что, комната? Нет в нем углов, как во мне хоть.

– Ну как углы, – вздохнул Светила, его взгляд за толстыми стеклами очков стал беспомощным, как бывал всякий раз при встрече с незнанием элементарных для самого вещей. – Центральная точка, она есть во всём, в Вертухае тоже есть такое место, а добраться до него можно по силовым линиям.

Светила постучал пальцем по температурному датчику:

– Смотри за стрелкой и шмали на вспышку. Лампочка загорится, когда зашкалит. Попадёшь во внутренний Порядок Вертухая – и наводи там свой. Кроши середину. Если хватит мощности связь порвать внутри точки – пиздец сразу звёздочке нашей. Сразу вся рассыплется как слёзка батавская.

Вован ничего не понимал, словно Светила вещал на иностранном языке. Он проверил аккумулятор – заряжено по полной, как и запасной.

– Мудрёно говоришь. Какая слёзка⁈

– А, долго объяснять, – вздохнул Светила. – Вот коробка передач, смотри. Синус, косинус, тангенс, котангенс, пробуй разные режимы. Сам не знаю, как оно будет по скорости. Может время замедлится или пространство сожмётся, так ты не ссы, жми себе вперёд, пока Сеятель движется, ты неуязвим.

– А это что? – Вован показал на рукоять. – Ручной тормоз?

– Это абсолютный ноль, – важным голосом поведал Светила. – Зря его не дёргай, произойдёт задний ход и полный останов. Но тебе заднего давать нельзя. Только вперёд!

Вдруг в дверь сунулась чёрная круглая морда Жирного Стэна, перетекающая сразу в грудь и живот.

– Босс, там что-то творится, – нервно сказал он. – Глянь.

Вован поспешно выбрался из кабины и вышел наружу.

В чистой тьме ночного пространства появился светоч – сперва в виде того же янтарного гриба, напитанного молниями, который качался, подрагивая, визуально близко, а значит, наоборот был далеко. Видимо там, откуда тянулось сладкоголосье. Вдруг гриб издал стон такой силы, что всё внутри у Вована содрогнулось от ужаса, и начал истончается. Он тянулся вверх, пока не превратился в змея, подобного гигантской анаконде, вдруг решившей встать на дабы всем своим янтарно-жёлтым, искрящимся во тьме телом. Это было прекрасно, как шоу дронов на китайский новый год, и каторжане завороженно рассматривали чудовище, в которое трансформировался Беспредел. Змей откинул голову, разгоняясь, словно молотом ударил вниз, в своё основание, а назад поднялся обрубок шеи. Он задрожал, отдаляясь и выдавливая новую голову, а вслед за ним в свете тысяч внутренних молний, словно тень потянулся змей иной – тусклый, серебряный. Он был пока что мал, но большими кусками жрал плазму, глотал янтарную плоть, и рос на глазах. Но и древний Страж откусывал от него, маневрируя, затекая с боков. Горизонт озарялся вспышками жарких зарниц.

– Иисус попрыгунчик! – пробормотал кто-то за спиной Вована.

– Не богохульствуй, – оборвали его.

– Они ж сожрут друг друга, правда, братцы?

– Не знаю, кабы новой напасти какой не вышло.

– Я так странно ещё не сидел. Третья ходка, если выживу – последняя. Бля буду – завяжу.

– Граждане заключённые, соблюдайте спокойствие!

Вован не вслушивался в разговоры. Всем нутром он почувствовал – пора, и вернулся в кабину Оззика. Расслабил человеческое сознание, позволяя янтарной своей половине растянуться тысячью нитей, проникнуть в каждый разъём старой знакомой техники, охватить сцепления, протянуться глубоко в железную утробу, да в самую суть Сеятеля, укрепить и пустить силу по медным сухожилиям. И машина откликнулась – мотор затрещал самым обычным образом, как всякий раз по будням дням, с понедельника по пятницу, а иногда и по субботам, если сверхурочные были хороши, и простой человеческий Вован, не понимающий своего счастья, мог подсобрать на новую мягкую мебель или янтарное колечко для милой.

В тот же миг он прекратил держать ограду, плазменные нити Строгого Порядка распались, и тонкий квантовый пузырь лопнул, издав хлопок и странную вонь. Пахнуло свежим ветром, обдуло, затопило. Каторжане бросились врассыпную с дороги Сеятеля.

– Все в укрытие!

Вован мысленно перекрестился и нажал педаль. Бур взревел. Машина ринулась вперёд, и как нож в сливочное масло вошла в янтарную плоть Беспредела. В самый кончик хвоста анаконды. Ввинтилась, расплёскивая плазму, и ухнула в неё целиком.