Текст книги "Янтарная плоть (СИ)"
Автор книги: Мари Пяткина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)
Таким образом понял Вован загадку воды, и не понял, и усомнился, что понимание необходимо. Какой бы сладкой ни была Истина, нет смысла её глотать, раз Вован в великой тайне жизни лишь песчинка среди прочих, подобных. И Беспредел – песчинка. Он поднял к небу мокрое лицо и заплакал, словно маленький. Слёзы стекали в рот, солёные из людского глаза и безвкусные из янтарного. Ему казалось, ещё немного питья – и он бы увидел будущее, получил бы ответы на все вопросы – и ушёл бы ни с чем.
– Молодец. Глупец. Промолчу, – в три голоса произнёс Страж. – Смог. Провалился. Сохранил статус-кво. Были другие, пили другие, так их по вселенным размотало мелкими брызгами. Но не тебя. Ты полон, целен, в порядке.
Вован утёр ладонью рот, ожидая неизбежного.
– Останься, – произнёс Страж. – Прочь! – возразил себе же он.
Трёхглавая птица слетела со своего Т-образного шеста и ударила Вована в грудь. Он проснулся, весь покрытый потом – и не проснулся.
Ложное пробуждение крепко-накрепко держало его в кулаке, Полпорядка снова оказался в Яйцекладе, полном молний, больших и малых. Только больше не один. Рядом с ним сидело животное, уже виденное когда-то в похожем сне, который не был сном, и даже не животное, а разумный абориген. Каждая его шерстинка стояла дыбом, потрескивая от электричества, отчего казалось существо особенно округлым и пушистым. Её шерстинка.
– Мой господин и яйценосец велел тебе помочь, – сухо сказала аборигенка. – Я б не стала, ты же кожаный, только он с яйцами и не должен огорчаться. Дай мне лапу.
Полпорядка послушно протянул людскую руку.
– Не эту, – фыркнула аборигенка, – а голодную.
Он протянул янтарную руку, но прикоснуться опять не смог ни к ней, ни к молниям.
– Сперва – волна, – строго сказала собеседница. – Затем – искра.
Она зажмурилась, приоткрыла пасть, шерсть затрещала громче молний, и Вована шарабахнуло таким зарядом электричества, словно он снова оказался в шлюзе нуль-точки, работающей на полном ходу. Замкнуло и пропитало ослепительным сиянием, поглотившем тьму Беспредела и раздутое брюхо его точки сборки впереди. Полпорядка конвульсивно задёргался в кабине Сеятеля, напитывая его первозданной энергией, отдавая всё, что взял взаймы у вселенной. Агрегат взревел, рванул вперёд, ввинтился, врезался, вошёл в точку сборки древнего Стража, и бесшумный белый свет заполнил мир, а затем святой огонь поглотил оба Порядка, правильный и неправильный.
А-а-аминь.
Глава 34
Страж умер, да здравствует Страж
Она быстро замёрзла – дурную шутку сыграла привычка бегать голышом, дававшая прекрасную возможность прятаться. Теперь достоинство превратилось в недостаток: от холода и пронизывающего ветра мутированная кожа не защищала, и Каа стала беспомощной, как щенок ветерка или ребёнок, которым, по сути, всё ещё являлась. Увы.
Больше не было янтарного гриба, угрожающему небесам подобно гигантскому кулаку, изнутри светящегося белым и синим, поглощённым за множество дней и ночей электричеством – лишь хаотичная, бурлящая масса на полгоризонта, которая, казалось, потеряла к беглецам всяческий интерес, однако призвала бурю, чтобы насладиться её энергией. Крошик сказал, что «Страж у-усугубился и стал голодным, как Глотка Су-ути», теперь непогода бушевала в обоих мирах. Каа думала о том, как её родные, защитит ли отчим маму с сестрой, а также о том, уведёт ли матриарх семью достаточно далеко, и есть ли место, где мусты надёжно укроются? «Несправедливо! Если хранители крови есть и в них, то почему прионы спрятали народец Крошика, а мустов бросили на произвол судьбы?» И сама себе ответила – как менее развитых. Эх…
– Всё пропало? – отбивая зубами чечётку, спросила Каа. – Мы здесь умрём?
– Может и у-умрём, – задумчиво ответил Крошик сквозь завывания пурги. – А может и нет. В любой момент может стрястись что у-угодно. Эй, собирайтесь, девки, в ку-учу!
Ему хватало сил шутить!
Малыш приоткрыл пасть и пустил волны, ощупывая округу.
Они с Катериной сбились вокруг тёплого и пушистого его тельца, Катерина обняла их обоих большой горячей рукой, а снег всё падал, кусая голую спину и ягодицы до ломоты. Вскоре болело и сотрясалось всё тело.
Труп Натана и крепко зажмуренного цефалота, вцепившегося в камни, быстро занесло, превратив в небольшой сугроб. Крошик уткнулся носом в скалу и шёпотом зачирикал, обращаясь к Хранителям почвы. Вскоре те откликнулись – скала под ними начала теплеть и чуть светиться, словно где-то глубоко внутри тлели угли, и Каа прижалась к эфемерному теплу всем продрогшим телом, глядя, как малыш пытается молиться своим божкам и постепенно задрёмывает, впадая в транс.
– Да, нет, возможно, – вскоре произнёс он, и снова замолчал.
Тёплого камня недоставало, чтобы спрятаться от непогоды – снежный ветер завывал в ушах, басовито и часто гремели раскаты грома, словно прямо над ними разместился взвод апокалиптической артиллерии, молнии хлестали во все стороны, разрывая чёрное небо, многие падали в мёртвую воду озера и рассыпались искрами по его бурной поверхности, одна с треском и озоновой вонью врезала прямо по скале неподалёку от беглецов, от удара камень выдохнул протяжный долгий стон, словно был живым. Но чаще всего молнии били в клубящуюся массу на берегу – она их и тянула, пожирая.
Крошик меж тем пребывал в трансе, она чувствовала, как малыш пускает короткие волны в камень под собой, а тот отвечает теплом.
– Путь к истине сложен, прост, невозможен, – произнес малыш во сне скрипучим голоском. Он почему-то перестал тянуть «у».
– Лодку унесло, а так-к бы ею нак-крылись. Жаль, – сказала продрогшая Катерина, зубами отбивая чечётку. – Хоть кусок брезента бы. Ох, чёрт…
Она отпустила Каа, на четвереньках подползла к покрытому снегом учителю, разбросала занос и принялась сдирать с трупа лабораторный комбез.
– Помогай, – коротко велела она. – Ему уже плевать, а мы нак-кроемся.
Деревянными, непослушными руками Каа стала помогать, дёрнула слишком сильно и порвала ткань. От стихии не защищало ни уродство, ни кожа, такая полезная при охоте. К счастью, учитель не успел остыть, его конечности оставались податливыми. Катерина поднимала его, а Каа тащила с безвольных рук рукава: один, за ним второй. Комбинезон наполовину слез, когда ужасная посмертная отрыжка прозвучала из распахнутого рта покойника. Каа бросила полуснятую его одежду и с ужасом отпрянула.
– Он живой! – воскликнула она.
Громыхнуло. Ослепительный разряд атмосферного электричества ударил очень близко от них, прямо в воду, донельзя электризованную и ставшую смертельной ловушкой. Скала снова простонала. Вспышка осветила безумное лицо Катерины с потеками воды на красных щеках, с желваками на скулах, со сжатыми в нитку губами, короткий ирокез, занесённый снегом, и взгляд – суровый, жёсткий, взгляд старшей самки.
– Нет. Помогай.
Она снова обняла труп, приподнимая, и тот ещё раз рыгнул, на этот раз тише и порядочнее, и Каа снова принялась тянуть одежду. Наконец лабораторный комбез был вывернут, разорван и снят. Но, пока они раздевали мертвеца, ветром унесло на край скалы Крошика, и обе женщины с ужасом заметались под раскатами грома по заснеженному пятачку камня. Наконец, нашли его тёплое тельце у хилой, невесть как выросшей сосенки, куда он откатился, безвольный и сонный. Они опять сгрудились вокруг него, худо-бедно накрывшись дерюжкой.
– Молодец. Справился. Провалился, – сказал Крошик во сне.
Снег перестал жечь спину, теперь он падал сверху, создавая сугроб вокруг них, камень излучал слабое тепло и стало не то, чтобы тепло, но терпимо, только дрожь не покидала, кажется, она поселилась в каждой клеточке тела Каа.
– Ты не злись на меня, младшая, – вдруг сказала Катерина. – Я не думаю, что ты слабачка или дура. Ты крутая. Просто младшая.
Каа ничего не ответила, лишь протянула руку, обняла стрёмную бабу, прижалась к ней лбом, как щенок к матриарху. И в самом деле постепенно угрелись. Так и лежали, синхронно вздрагивая всякий раз, когда поблизости били молнии и рокотал гром.
– Прочь! – высоким голосом произнёс Крошик и затих.
Каа увидела, что Бодхисаттва широко распахнув глаза и смотрит прямо перед собой.
– В сторону-у! – вдруг крикнул он, вскочил и выскользнул из тёплого, нагретого телами пространства под дерюжкой.
Крошик бросился к мёртвому Натану и животом накрыл цефалот.
Каа тоже прыгнула в обжигающий холод, в розу ветров. Катерина, чертыхаясь, на четвереньках поползла следом, волоча за собой драгоценную дерюжку.
Ослепительный свет вспыхнул на берегу, на какое-то время стало светло как днём, во всей красе полуослепшим глазам Каа явилось мёртвое озеро, ледяная пурга и чёрное небо, полное грозовых туч. Всё вокруг стало ясным, словно плазменная масса притянула звезду или солнце, пожрала её, подобно сказочному крокодилу, и сама солнцем стала. А затем потухла с оглушительным треском.
– А вот это у-уже у-угроза всем мирам, – услышала она слова Крошика, когда в ушах разложило. – Трещина на месте у-ушедшего порядка…
Женщины беспомощно посмотрели друг на друга. Никто из них не видел, что происходит с плазменной массой, не понимал, о чём толкует он. Обе давно перестали понимать что-либо вообще и больше не боялись.
Тут же что-то просвистело и с металлическим лязгом, с техногенным грохотом обрушилось на скалу, сотрясая её до основания. От ударной волны Каа не удержалась на ногах, шмякнулась на пятую точку и замёрзшие, деревянные ноги, так больно, что слёзы выступили. Когда она смогла подняться, глазам в свете убывающих молний предстала странная картина.
Ровно на том месте, где они втроём только что лежали под дерюжкой, возвышался новый объект. Это был чёрный, весь обугленный экскаватор или другая подобная ему машина, явно предназначенная для разработки грунтов, погрузки сыпучих материалов и проведения разных строительных и горно-промышленных работ. Он упал набок, задрав искорёженные колёса. Вместо ковша торчало некое округлое, залепленное шлаком орудие с тюльпановидным бутоном на конце. Правда, теперь раздавленным. От удара, а может и от вспышки, разбились все стёкла, кабина таращилась на беглецов пустыми глазницами, подобно черепу. Смотрелась техника на скале чрезвычайно странно, её место было на стройке или укладке дороги, однако, даже эту груду металла можно использовать как укрытие от ветра… Больше ни о чём Каа не могла думать.
Катерина первой подошла к машине, забралась на гусеницу и заглянула внутрь, чтобы тут же отпрянуть с глухим вскриком.
– Т-там янт-тарная мерзость! – Большие руки сжимали и разжимали кулаки, а зубы цокали, когда она произнесла эту фразу. Каа заподозрила, не только от холода, ибо сама почувствовала, как сердце ухнуло в ледяные пятки. Никакой защиты у них не осталось. Не было и оружия против этой пакости.
– Подсади, – велел Бодхисаттва, поднимая лапки, а когда Каа ослушалась, укоризненно кивнул и полез сам, завис в окне. Вслед за ним заглянула и она.
Искореженная, вся обгоревшая машина содержала в себе, как сперва показалось девушке, размазанную по кабине и панели управления плазму. Та крепилась к чему-то чёрному и скорченному на водительском сидении. Отупевшей от холода, ран и усталости Каа понадобилось время, чтобы понять, что это останки человека. Ровно половина тела, словно шутник-господь из книжек отчима провёл ножом, отсекая белковую природу от квантовой, по утверждению покойного Натана. Половина – мертвее не бывает, но плазменная часть – живая живёхонькая, как дух сепаратизма. Её нити слабо шевелились, постепенно стягивались, собираясь в лужицу, как текучая ртуть. Группируясь, они медленно покрывали горелую головешку. Каа поспешно слезла и обняла всю дрожащую Катерину.
– Пятьдесят на пятьдесят. Нам либо пиздец, либо спасены, – спокойно сказал Бодхисаттва и оглянулся на замерзающих, жмущихся друг к другу в напрасной попытке защититься от холода женщин. – А знаете, я принимаю свою смерть. Всё равно она – просто этап. Для тех, кто по-настоящему это понимает и принимает. Беда в дру-угом: никто из смертных не знает, что по-настоящему-у, а что – нет.
Он смешно перевалился, дёргая задними лапками, и юркнул в кабину через разбитое стекло. Не сговариваясь, обе женщины полезли следом.
Снежная гроза успокаивалась, словно, сожрав солнце, чудовищный Страж, наконец, пресытился. Молнии мелькали всё реже, завывания ветра стихали. Они сели на покрытый металлической окалиной, сажей и осколками стекла пол кабины, снова накрылись бесполезным, разорванным комбинезоном, и теперь дрожали под ним. Снег таял на ирокезе и лбу Катерины, изо ртов вырывались слабые облачка пара. Каа вдруг поняла, что и сама приняла грядущую смерть, не только Крошик, сидящий у неё на коленях, тёплый и влажный от растаявшего на шубке снега. Слишком устала.
С безразличием она наблюдала, как медовая патока пропитывает горелую головешку, стекает на плечо трупа, неторопливо и медленно ползёт вниз по руке, груди, впалому животу до паха, заливает ногу по ступню и пальцы, завершая формирование драгоценной янтарной статуи, изображающей обнажённого водителя экскаватора, решившего вздремнуть после смены.
– Ну-у что ж… Ещё один Страж, – со вздохом констатировал Бодхисаттва. – И только Первотворцы знают, какой на этот раз нам достался. Я-то постарался ему глаза открыть, но что в нём победит – загадка.
Страж сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову. Его лицо было костистым и худым, даже измождённым, выражение носило холодное, усталое, тело некогда являлось поджарым и жилистым, теперь плазма просто повторила очертания прежних сухих мускулов. Он спал или пребывал без сознания, если янтарные монстры обладают сознанием. Ветер перестал завывать в ушах, стало удивительно тихо и по-настоящему тепло. Каа подняла голову и уставилась на тонкие стёкла янтарного цвета, неизвестно как образовавшиеся вместо обычных, выбитых. Хотя, почему неизвестно? Страж словно сросся с искореженным экскаватором, и теперь лечил себя, затягивая дыры. Они сидели в чреве у монстра, сами залезли к нему в пасть. Пускай.
Янтарные глаза открылись и обвели беглецов. Взгляд задержался сперва на Крошике, затем на Каа, чёрной, как обугленное нутро машины. Страж прекрасно видел её, подобно Натану. Янтарная рука потянулась к её лицу и зависла перед ним. Палец легко, едва слышно ткнулся в уродство на щеке, и то каждой шерстинкой вытянулось ему навстречу, знакомясь, приветствуя. Палец убрался, янтарные губы тронула скупая усмешка и Каа заплакала навзрыд от облегчения и радости – новое чудовище было не злобным.
Крошик тут же вскочил, зацокал, аритмично задвигался, испуская приятные волны – он славил Правило. И вдруг яркий янтарный свет залил кабину сквозь плазменные плёнки на окнах. Снаружи снова стало светло, словно взошло солнце и без какого-либо разбега прыгнуло в зенит.
Глава 35
Посмертие
Натан пребывал в Великой Пустоте. Здесь не было тревог и волнений, побед и поражений, всё осталось в прошлом, забытое, как рисунок, стёртый ластиком, и это было хорошо. Он отдыхал в темноте блаженного Ничто. Пространство представлялось ему в виде огромного отсека космического корабля, бороздящего космос. Натан плыл в невесомости, в бесконечном и плавном полёте, не касаясь стен и пола, как и его ничто не касалось из прошлого и будущего. Блаженное чувство покоя прервал далёкий тихий скрип, словно где-то открыли дверь. Вспомнилось, что в старой его школе были скрипучие, вечно не смазанные петли… За ним – ещё один тревожный скрип, и ещё, будто сторож шёл по коридору, одну за другой открывая двери несуществующих школьных кабинетов, и Натан с неприязнью поморщился: этот сторож искал его, и заявил о себе звуком, как бог – Словом. И в самом деле, вслед за скрипом раздались и слова:
– Так вот ты где, Нафаня! Ну-у ты и забрался, я едва тебя нашёл.
– Оставь меня в покое, – Натан отвернулся от голоса и лучика света, разрезавшего его уютный вакуум в том месте, где из-под отогнутого лепестка торчала усатая голова с глазками-пуговками. – Я мёртвый.
– Нет, чу-увак, – возразил первошаман. – Ты жив и здоров, хоть и не в привычном смысле слова.
Натан молчал. Ему казалось, что если Бодхисаттву игнорировать, тот уберётся восвояси. Он достаточно намучился с ним при жизни, чтобы страдать в посмертии.
– Эй, ты совсем раскис, как я посмотрю…
Натан молчал.
– У-у меня есть пломбир, кола и шоколад, – продолжил тем временем этот змей искуситель, этот правнук янтарной Евы. – Не хочешь переку-усить?
И Натан вдруг понял, что голоден.
– Хочу, – чуть подумав, ответил он.
Вцепился в лучик и, словно по верёвке, выбрался по нему наружу.
– Включи, пожалуйста, свет, – попросил ноль-первый, и Натан каким-то неведомым образом включил новогодние гирлянды на округлых стенах.
Бодхисаттва сильно вырос, стал практически взрослым, теперь Натан и не смог бы нести его на закорках. Он сидел спиной к нему на шипастом наросте, опустив вниз широкий хвост лопаткой, и смотрел в прозрачный лепесток на плавающих снаружи рыб. Одна, огромная, повинуясь движению его пальца, подплыла к самой стенке цефалота, ткнулась рылом. «Гинерия!» – с ужасом подумал Натан. Он по роликам и статьям узнал грозного хищника, до сих пор не вымершего в океанах иномирья. Гинерии относились к лопастепёрым рыбам и вырастали не меньше ящера. Монстр приоткрыл пасть, усеянную исключительными по размеру клыковидными зубами, и у Натана от страха сморщилось сосало – сейчас вцепится в створку. Но рыба просто поздоровалась с ноль-первым, повторно коснувшись лепестка, развернулась и уплыла в мутную синеву.
– Ах чёрт, – сказал Натан.
Он понял, где находится, и восприятие тут же начало рассеиваться. Его тело было телом цефалота размером с арбуз, Натан крепко цеплялся за тёплую скалу, запустив в неё корни, но один из них до сих пор держался за мозг мёртвого, уже остывшего тела, в котором начались процессы распада.
– Гадство… – Натан большим усилием воли вспомнил себя прежнего и заставил увидеть руки, ими ощупал ноги и голову, из которой больше ничего не торчало.
– Присядь со мной, – ноль-первый приглашающе подвинулся, не отрывая взгляда от окна, через которое наблюдал воспоминания старого как мир первоприюта.
Рядом с шаманом стоял переносной лабораторный холодильник, а в нём, как патроны в рожке, сидели запотевшие баночки колы и упакованные в бумагу пачки мороженого. Натан взял одну, зашуршал упаковкой.
– Это не по-настоящему, да? – спросил он. – Это ты мне придумываешь шоколад, мороженное и колу – всё, что знаешь и лично пробовал?
Бодхисаттва пожал плечами, обернулся, и Натан оторопел – он успел не только вырасти, но и состариться, хоть и сохранился довольно неплохо. Ноль-первый как молодящаяся дама завис под тегом «без возраста» и напоминал Сусанну Игоревну в прежние времена, когда Натан гадал, юная девушка перед ним или дама предпенсионного возраста. Вокруг носа серебрилась седина, однако меховая с проседью борода торчала с юным задором, а глаза смотрели молодо и весело.
– Настоящее… Ненастоящее… – заметил ноль-первый. – Настоящее – это то, что есть. Вот пломбир…
Он и сам взял пачку, развернул и, широко лизнув, испачкал бороду.
– Можем его есть, значит он настоящий. Временно живу-ущие этого не понимают.
– Чего – этого? – спросил Натан и осторожно попробовал свою порцию.
Обычное мороженное. Довольно вкусное. Он откусил побольше и проглотил холодное лакомство.
– Ничего не понимают, – Бодхисаттва вздохнул. – А очень хотят. Вот и приду-умывают всякие линейки для измерения настоящего. Семь раз отмерят – один отку-усят, если у-успеют и то, что казалось настоящим, не растает, как пломбир или сон. А Му-ультивселенная работает иначе. В ней непременно в одном из миров есть то, что ты смог вообразить. Так что ку-ушай сладкое и спокойно воспринимай себя нового. Был Нафаня мертвец, а стал цефалот. В одном мире помер – в дру-угом выжил. Я знал твой профиль и, как видишь, смог найти.
Натан доел свою порцию и взял колу. Баночка открылась с чрезвычайно натуралистическим чпоком и шипением.
– Коньяка, думаю, у тебя в хозяйстве не водится, – заметил Натан.
Первошаман поморщился и почесал за ухом, словно пёс, которого одолели блохи.
– Был ту-ут один химик доморощенный, так наловчился самогон гнать из тростника. В принципе, можем повторить. А хочешь – по старинке водоросли бродить поставлю.
Натан вдруг вспомнил о Костике. Что теперь будет с ребёнком, круглой сиротой? Отец умер, мать лишена прав. Жив ли он вообще? Сердце, которого больше не было, пронзила острая боль. Натан скомкал и швырнул на пол пустую баночку.
– Значит так, – сказал он. – Я с тобой попил, поел, и теперь пойду назад. Туда, где был. В покой.
– Нафаня, ну-у постой! – взмолился Бодхисаттва. – Ту-ут такое дело, заставить я тебя больше не могу-у. Только у-уболтать остаться со мной по доброй воле.
– Я не хочу с тобой оставаться! – закричал Натан. – Я теперь просто паразит! Паразит! И это ни в одном из миров не изменится! Я собственным корнем чувствую процессы собственного разложения, чтоб ты сдох, ублюдок! А мой ребёнок сейчас страдает в апокалипсисе!
– Постой, подожди, – ноль-первый просительно сложил лапки. – Мы можем договориться.
– О чём⁈ – завопил Натан и хлестнул сосалом, сбивая Бодхисаттву с его насеста.
– А чего бы ты хотел? – продолжал допытываться тот, лёжа на полу и совсем не осердившись за буйное поведение.
– Я к сыну хочу, домой!!!
Ещё Натану хотелось выть и рыдать в голосину, но все слёзы остались в подгнивающих уже слёзных железах.
– А если сына к тебе? – предложил вдруг Бодхисаттва и подмигнул.
– Как это? – спросил Натан.
– Если его привести в цефалот и у-уложить головой в у-усики, ваша встреча состоится. А у-уж ты покажешь ему-у целый мир, Нафаня. То, что ни один отец в мире не сможет показать. Дашь такие знания, которых не было и не бу-удет у-у ваших у-учёных…
– Кто? Кто его сюда приведёт? – пробормотал Натан.
– Кто-нибу-удь с великой потребностью любить и заботиться, – первошаман подмигнул с самым свойским видом. – Даже с синдромом гиперопеки. С синдромом старшей сестры, если можно так выразиться.
Натан тупо смотрел в его улыбающуюся морду.
– Чего-о⁈
– Это психологическая особенность старшей дочери, котору-ую в детстве сверг с трона кто-то младший, – пояснил шаман. – В результате она демонстрирует самостоятельность, гиперответственность, тревожность, синдром отличницы, тру-удности с установлением границ и подавляет собственные потребности, а также склонна к опеке над дру-угими.
Натан задумчиво присел на шишку рядом с ним и ноль-первый ткнулся усатой мордой прямо в шею.
– Позволь мне порешать, – вкрадчиво просил Бодхисаттва, щекоча жёсткими вибриссами. – Ты полу-учишь своего сына живым и здоровым, но чу-уточку позже. Хорошо?
– Обещаешь?
– Бля бу-уду, зу-уб даю, как говорит новый Страж!
– Не ругайся, – автоматически одёрнул его Натан.
Он взял ещё одну баночку колы, оба скольнулись и выпили.
